Дом для двоих

Это случилось на пятый день после первого подношения.       Стив втянулся в рутину. Каждое утро он проверял крыльцо — иногда там лежал ответный дар (ещё одна друза аметиста, горсть светокамня, три слитка железа такой чистоты, какой он не видел ни в одной жиле), иногда ничего. Каждый вечер он относил на пень миску с ужином, а утром забирал её с крыльца — пустую и чисто вымытую. Тот, кто приходил, не пропускал ни одной ночи.       Они всё ещё не говорили. Но это уже было похоже на диалог.       Стив ловил себя на том, что разговаривает вслух чаще обычного. Не с самим собой — с Ним. Он рассказывал, как прошёл день, жаловался на мороз, делился планами. Он не знал, слышит ли его кто-то, но ему казалось — да. Иногда, замолкая на полуслове, он чувствовал это: внимание. Молчаливое, сосредоточенное, как будто сам воздух слушает.       В тот день с утра ударила оттепель. Снег потяжелел, с крыш закапало, мир запах мокрой хвоей и талой водой. Стив работал во дворе — чинил навес над верстаком, который протекал с осени. Солнце уже садилось, красило лужи в оранжевый, когда он пошёл закрыть ставни.       И замер.       На стекле, снаружи, была надпись.       Кто-то провёл пальцем по запотевшему окну — буквы были неровными, чуть дрожащими, как будто тот, кто их выводил, не привык писать. Или не привык касаться стекла. Или и то, и другое.       «Я СЛЫШУ».       Два слова. Простых. Но у Стива перехватило горло.       Он стоял и смотрел на них, и в груди разливалось странное, почти забытое чувство. Он не сразу его узнал. А когда узнал — удивился. Это было облегчение. Облегчение от того, что он не говорит в пустоту. Что эти слова, которые он ронял в воздух вечерами, долетали до адресата.       Он поднял руку. Провёл пальцем по стеклу с внутренней стороны — по буквам, повторяя их очертания. Потом, сам не зная зачем, написал ниже. Буквы вышли корявыми, задом наперёд — он писал изнутри:       «Я ЗНАЮ».       Он постоял ещё минуту, вглядываясь в сумерки за окном. Никого. Только капель и мокрый снег. Он закрыл ставни и пошёл спать.       Утром на стекле было ещё одно слово. Короткое, написанное ниже двух первых, тем же неуверенным почерком, но более твёрдо — как будто автор долго думал, прежде чем вывести эти буквы.       «HEROBRINE».       Стив прочитал его вслух. Медленно, по слогам, пробуя имя на язык. Оно звучало странно — чужое, нездешнее, но в нём было что-то правильное. Что-то, что подходило тому, кто стоит в тумане и смотрит белыми глазами.       — Херобрин, — повторил он тихо.       И впервые за долгое время ему показалось, что тишина вокруг — не пустая. Что она слушает.       В тот вечер он не понёс миску на пень. Он поставил её на крыльцо, рядом с дверью, и рядом положил кусок берёзовой коры — чистый, гладкий, на котором можно писать углём. Уголь он положил туда же.       На коре он вывел одно слово:       «СТИВ».       Утром кора лежала на том же месте, но под его именем появилась ещё одна строка — тем же углём, тем же дрожащим почерком, но буквы были чуть увереннее:       «Я ЗНАЛ».       Стив долго смотрел на эти слова. «Я знал». Не «теперь знаю», не «узнал». «Знал». Как будто Херобрин ждал подтверждения чему-то, что ему уже было известно. Как будто имя Стива было ему знакомо задолго до того, как они встретились в тумане.       Он не стал спрашивать — пока. Просто убрал кору в сундук, к изумруду и аметисту. Ещё одна вещь, которая теперь была частью их странного, молчаливого диалога.       Вечером, закрывая ставни, он заметил, что надпись на стекле почти исчезла — оттепель смыла буквы. Осталось только одно слово в самом низу, там, где стекло было холоднее.       «HEROBRINE».       Его имя. Он оставил его.