Дом для двоих

Он вернулся за полночь.       Стив не планировал задерживаться так долго. Он ушёл на рассвете — проверить силки в дальнем лесу, пополнить запас мяса. Но к полудню наткнулся на старый овраг, который обвалился после оттепели, обнажив жилу железа. Железо было хорошее, богатое, грех уходить с пустыми руками. Он провозился до темноты, набил рюкзак рудой и двинулся обратно уже в сумерках.       А потом начался дождь.       Не снег, не морось — ледяной ливень, какой бывает только ранней весной, когда зима ещё цепляется за воздух, но небо уже вскрылось. Вода хлестала косыми струями, заливалась за шиворот, превращала тропу в грязевое месиво. Стив шёл, скользя и оступаясь, и последнюю милю уже не чувствовал ног.       В дом он ввалился, трясясь от холода. Бросил рюкзак у порога. Руки не слушались — пальцы одеревенели, не могли расстегнуть пряжку плаща. Он стянул его через голову, мокрый, тяжёлый, и тот упал на пол с влажным шлепком. Сапоги снял, но носки были хоть выжимай. Печь погасла — он не топил с утра, и в доме было немногим теплее, чем снаружи.       Стив опустился на колени перед печью. Достал кресало. Руки дрожали. Он ударил раз, другой — искры гасли, не долетая до трута. Третий раз. Четвёртый. Пальцы скользили по кремню, не держали. Он выругался сквозь зубы и уронил кресало.       И тут воздух вокруг него начал теплеть.       Сначала он не понял. Подумал — показалось. Но холод отступал — медленно, плавно, как будто кто-то накрыл его невидимым одеялом. Воздух стал гуще, суше. Запахло озоном — тем самым запахом, который он помнил по первой встрече в тумане.       Стив замер.       Он сидел на полу, мокрый, продрогший до костей, и чувствовал, как тепло разливается вокруг него. Не от печи — она была холодной. Не от стен — они были ледяными. Тепло шло из ниоткуда. Из самого пространства.       Он медленно поднял голову.       В комнате никого не было. Но в углу, над обсидиановым зеркалом, воздух едва заметно мерцал — как над горячим камнем в летний полдень. И свеча, которую Стив оставил перед зеркалом и которая давно погасла, вдруг вспыхнула сама собой. Маленький, дрожащий огонёк.       — Херобрин, — прошептал Стив.       Тишина. Но тепло не уходило. Оно окутывало его, согревало, прогоняло дрожь из пальцев. Он протянул руки к невидимому источнику — и ему показалось, что воздух стал чуть плотнее. Как будто кто-то сидел напротив и тоже тянул к нему ладони.       Он не знал, сколько так просидел. Может, минуту. Может, полчаса. Дрожь унялась, пальцы снова могли двигаться. Он поднял кресало, поджёг трут, растопил печь — на этот раз легко, привычно. Огонь разгорелся, и комната наполнилась живым, оранжевым теплом.       Но даже когда печь нагрелась, Стив не перестал чувствовать его. Другой огонь. Другое тепло. Молчаливое, бережное — как ладонь, которая не касается, но лежит рядом.       Он сел на кровать, закутался в сухое одеяло и долго смотрел на свечу перед зеркалом. Она горела ровно, без колебаний.       — Спасибо, — сказал он.       Свеча мигнула. Один раз. Как будто в ответ.       Этой ночью он уснул быстро и спал без снов — впервые за долгое время. А когда проснулся утром, на подоконнике, рядом с изумрудом и аметистом, лежала ещё одна друза светокамня. Тёплая. Светящаяся.       Херобрин не мог коснуться его. Но он мог согреть.