Дом для двоих

Обсидиан был тяжёлым.       Стив добыл его ещё в прошлом месяце — четыре блока, чёрных как ночь, с глянцевым стеклянным блеском на сколах. Он сплавил лаву с водой в заброшенном карьере к востоку от дома и таскал обсидиан в рюкзаке два дня, стирая плечи. Тогда он думал, что будет строить портал в Нижний мир. Теперь планы изменились.       Теперь ему нужно было зеркало.       Он провёл за работой три дня. Шлифовал камень мелким песком, потом толчёным кварцем, потом кожей с пастой из глины и золы. Обсидиан неохотно поддавался — твёрдый, как сама вечность, — но постепенно одна из пластин начала отражать свет. Ещё день работы — и она стала гладкой, как замёрзшая вода. Стив смотрелся в неё и видел своё лицо: осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, со шрамом на подбородке, которого он не помнил. Он смотрел на себя и думал: «А каким он увидел меня?»       На третий вечер зеркало было готово.       Стив установил его в углу дома, напротив печи — так, чтобы в нём отражался огонь. Не для магии. Просто ему казалось правильным, чтобы первое, что увидит Херобрин в зеркале, был свет. Живой, тёплый.       Он не знал, сработает ли. Он вообще не был уверен, что понимает правила — если они вообще были. Но он помнил слова из старой книги, найденной в деревенской библиотеке: «Обсидиан — камень, что лежит на границе миров. Ацтеки резали из него зеркала, чтобы говорить с богами. И боги отвечали». Тогда он пролистал мимо, сочтя сказкой. Теперь — не был так уверен.       Он зажёг свечу и сел напротив зеркала.       — Херобрин, — позвал он тихо.       Ничего.       Он смотрел в чёрную гладь, видел своё отражение, видел огонь за плечом. Пламя колебалось, тени плясали по стенам. Он ждал минуту, две. Сердце стучало ровно. Может, не работает. Может, он ошибся.       А потом отражение моргнуло.       Не он. Отражение.       Стив замер. Его собственное лицо в зеркале застыло, хотя он не переставал дышать. А за его плечом, там, где должна была отражаться пустая стена, проступила фигура.       Высокая. Бледная. С белыми глазами без зрачков.       Херобрин стоял за его спиной — в зеркале, не в комнате. Стив знал это, даже не оборачиваясь. Он чувствовал: позади никого нет. Только в стекле. Только здесь.       Они смотрели друг на друга.       Впервые — так близко. Стив видел его лицо: тонкие черты, высокие скулы, резкая линия челюсти. Бледность не болезненная — просто лишённая солнца, как у существа, которое никогда не стояло под открытым небом. Волосы светлые, почти пепельные, падали на плечи неровными прядями. Одежда простая, тёмно-синяя, без украшений и швов — как будто вышла из-под ткацкого станка, который никогда не существовал.       Но главное — глаза. В них не было зрачков, но была глубина. Белая, светящаяся, как два осколка луны. И в этой глубине Стив увидел то, чего не ожидал.       Страх.       Херобрин боялся. Не Стива — себя. Того, что его увидят. Того, что его присутствие окажется нежеланным. Того, что этот момент — первый за тысячу лет, когда кто-то смотрит на него не сквозь, а в упор, — исчезнет.       Стив медленно поднял руку. Ладонью вперёд — так же, как Херобрин сделал в тумане.       В зеркале Херобрин вздрогнул. Белые глаза расширились. Он смотрел на ладонь Стива так, будто она была самой удивительной вещью, которую он видел за всё своё бесконечное существование.       А потом он поднял свою.       Медленно, словно преодолевая сопротивление самой реальности, он протянул руку вперёд. Его пальцы — длинные, тонкие, полупрозрачные — приблизились к поверхности зеркала изнутри.       Стив подался вперёд и коснулся стекла.       Холод. Не такой, как в следах на снегу — обжигающий, мёртвый, — а другой. Холод, похожий на дуновение ветра из открытой двери зимой. Холод, за которым чувствовалось что-то живое.       По ту сторону стекла пальцы Херобрина встретились с его пальцами.       Мир замер.       Это длилось секунду. Может, две. Но Стиву показалось — вечность. Он чувствовал лёгкое покалывание, как от статического электричества. Чувствовал дрожь — не свою, чужую. Чувствовал, как что-то в груди разворачивается медленно, как свёрток старой ткани: тоска. Не его. Херобрина. Их.       А потом отражение исчезло.       Херобрин отдёрнул руку и растворился в черноте. Зеркало снова показывало только Стива — его лицо, его расширенные глаза, его ладонь, прижатую к холодному стеклу.       — Херобрин, — позвал он снова.       Тишина. Но не пустая. В ней звенело эхо того, что только что случилось.       Стив опустил руку и долго сидел перед зеркалом, глядя в собственную душу. Потом встал, зажёг ещё одну свечу и поставил перед обсидиановой пластиной.       Он не знал, когда Херобрин вернётся. Но хотел, чтобы тот знал: его ждут.