Осколки памяти

Ночь после праздника стала второй ночью без сна. Я лежала в гамаке и смотрела в темноту — ту самую, которая нависала над Хомстедом густым, непроницаемым куполом. Где-то справа тихо дышал во сне Ник. Где-то слева раздавался уже знакомый храп. Парни, едва добравшись до гамаков, тут же отрубились — видимо, чудо-напиток Галли и правда творил чудеса с их сном. Но не с моим. Я лежала и прокручивала в голове события у костра снова и снова, как заезженную пластинку. Билли. Я видела его лицо — расширенные зрачки, дёрнувшийся кадык, страх, сменившийся растерянностью. Такие, как он, не прощают. Особенно когда задета гордость. Особенно когда девчонка — новенькая, — прилюдно приставила нож к животу и заставила его бояться. Я тронула его эго. Поцарапала глубоко. И возможно теперь где-то в темноте, он, тоже не спал и думал о мести. Может, сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Но он не забудет. А значит, осторожность не помешает. Я перевернулась на бок и уставилась на край навеса, за которым серело предрассветное небо. Спать не хотелось. Совсем. Когда первые лучи солнца показались из-за стен — тонкие, золотистые, ещё робкие, — я аккуратно спустила ноги с гамака и встала. Пол был холодным, и босые ступни сразу замёрзли. Я поёжилась, но не остановилась и быстро обулась. Ник спал на боку, слегка приоткрыв рот. Его тёмные кудри разметались по импровизированной подушке — свёрнутой рубашке, — а на скуле всё ещё темнел вчерашний синяк. Спящим он выглядел куда милее, чем обычно, — беззащитным что ли, по-детски открытым. Я на секунду задержала на нём взгляд, и уголки губ дрогнули против воли. Но нужно было действовать, пока все спали. Я осторожно коснулась его плеча. Он что-то пробормотал во сне — неразборчивое, тихое — и слегка нахмурился, но не проснулся. Я улыбнулась и тронула снова, уже чуть сильнее. На этот раз один глаз приоткрылся. Ник моргнул, фокусируя взгляд, а потом — видимо, осознав, что перед ним стою я, в предрассветный час, — резко вскочил. Гамак закачался. — Тш-ш-ш, — я прижала палец к губам. — Все спят. Он замер, глядя на меня круглыми от удивления глазами, потом медленно, стараясь не шуметь, выбрался из гамака. Мы вышли на улицу, и прохладный утренний воздух обнял плечи лёгким холодком. Трава была мокрой от росы, и над землёй стелился тонкий, почти прозрачный туман. — Зачем ты меня так рано разбудила? — спросил Ник, потягиваясь и зевая. Его голос был ещё хриплым после сна. Я почувствовала, как щёки теплеют. Это было глупо. Но после вчерашнего — после его предупреждения, после того, как он встал между мной и Билли и получил за это в челюсть, — я поняла, что доверяю ему. Может, больше, чем кому-либо здесь. — Мне нужно в душ, — сказала я, отводя взгляд. — Ты вчера предупредил, что одной ходить не стоит. Я подумала... до пробуждения парней — самое безопасное время. Но одной всё равно страшно. Ник удивлённо моргнул. А потом — медленно, ещё сонно — улыбнулся. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти гордое. Он был рад. Не показывал, но я видела. — Конечно, — сказал он просто. — Я постою на страже. Я вернулась к гамаку и вытащила из-под него ящик. Внутри лежали вещи, присланные в первый день: чистые чёрные брюки, белая майка и коричневая рубашка в клетку. Три пары нижнего белья. Мыло, шампунь, расчёска, зубная щётка с пастой. Всё, что нужно, чтобы почувствовать себя человеком. Мы прошли вдоль леса — Ник впереди, я за ним. Утренний Глэйд был тихим и пустым, только где-то на плантации уже возились ранние пташки-Копачи. Душевая будка оказалась приземистым деревянным сооружением с крышей из всё тех же листьев и куском брезента вместо двери. Рядом, чуть поодаль, стояла похожая будка — туалет. Ник опустился на поваленное бревно неподалёку и кивнул в сторону душевой. — Долго не плескайся. Вода здесь холодная — водопровод есть, но нагреваться нечему. С непривычки может быть... бодряще. Я кивнула и шагнула за брезент. Внутри было тесно, но чисто. На стене — душевая лейка, видавшая лучшие дни. Напротив — пара деревянных крючков и покосившаяся полка. Я разделась, сложила грязную одежду на полку и повернула кран. Ледяная вода ударила по плечам, и я взвизгнула. Отскочила в угол, дрожа, и осторожно потрогала воду рукой. Холодная. Нет — ледяная. До ломоты в пальцах. Я не ожидала, что будет настолько. Но выбора не было: два дня без душа, после всего — побега, падения, работы на кухне, костра, — я чувствовала себя так, будто меня вываляли в грязи и оставили сохнуть. Волосы слиплись от пота, кожа пахла дымом и чужими запахами. Сначала — зубы. Я выдавила пасту на щётку и торопливо почистила, чувствуя, как мята обжигает дёсны. Потом, закусив губу до боли, шагнула под ледяные струи. Первые секунды были пыткой. Я еле сдерживала крик, натирая тело мылом и одновременно втирая шампунь в волосы — грязные, спутанные, наконец-то распутывающиеся под холодной водой. Кожа покрылась мурашками, зубы стучали, но я продолжала. Быстро. Решительно. Пять минут — и я выключила воду. Растираясь куском грубой ткани, которая служила здесь полотенцем, я потянулась за чистой одеждой — и замерла. Чистого больше не было. Последний комплект.Значит придётся стирать. Я быстро натянула чистую одежду на ещё влажное тело — ощущение было не из приятных, но выбора не оставалось. Вышла из будки, чувствуя себя... почти человеком. Ник, сидевший на бревне спиной к душевой, тут же встал. Посмотрел на меня и слегка отвёл взгляд — видимо, заметил мокрые волосы и понял, что я только что... ну, в общем, смутился. — Спасибо, — сказала я искренне. — Правда. Он кивнул, всё ещё глядя куда-то в сторону. — Ты можешь всегда ко мне обращаться, — сказал он тихо. — Если что-то нужно. Я серьёзно. Я улыбнулась. В этом месте, полном чужих взглядов и скрытых угроз, я нашла человека, на которого можно положиться. Это было странно. Неожиданно. И очень ценно. Когда мы вернулись в Хомстед, почти все уже проснулись. Парни зевали, потягивались, перебрасывались сонными фразами. Я повесила свои вещи на балку сушиться и вместе со всеми направилась к столовой. Завтрак оказался на удивление питательным: горячая каша с кусочками сушёных фруктов и травяной чай. Фрайпан сегодня был в хорошем настроении — видимо, Сэм и Дьюи ещё не успели натворить дел. Я села на бревно с краю, поближе к кухне, и с аппетитом принялась за еду. Не успела я доесть, как рядом опустился Ньют. — Как ты? — спросил он, и в его голосе звучала не дежурная вежливость, а искреннее беспокойство. — Нормально, — ответила я, отставляя тарелку. — Мне рассказали о вчерашнем, — сказал он прямо. Я удивлённо подняла брови. — Кто? Но Ньют не ответил на вопрос. Вместо этого задал свой: — Всё хорошо? Билли ничего не сделал после того, как я ушёл? — Нет. Всё обошлось, — я помолчала и добавила: — Почти. Ньют внимательно посмотрел на меня, но не стал докапываться. Только кивнул каким-то своим мыслям. — Я поговорю с ним. Чтобы больше к тебе не подходил. — Спасибо, — сказала я и улыбнулась. Он кивнул и поднялся. — Позавтракала? Пойдём. — Куда? — К стене. Мы прошли через Глэйд — мимо вышки, где уже работали Строители. Утро разгоралось, и мир наполнялся привычными звуками: стуком молотков, голосами с кухни, окриками Бегунов, готовящихся к выходу. Лабиринт стоял молча — до открытия ворот оставалось ещё немного времени. Мы остановились у той самой секции стены, где были выбиты имена. Ньют достал из-за пояса нож — небольшой, но острый, с рукоятью, обмотанной кожей, — и протянул мне. — Теперь ты одна из нас, — сказал он. — Глэйд — твой дом. Оставь своё имя на стене. Я взяла нож и шагнула к шершавому камню. Холод металла в руке был приятным, отрезвляющим. Я нашла свободное место — чуть ниже имени Ника, левее имени Ньюта — и начала вырезать. Буквы получались неровными, но разборчивыми. Нож скрёб по камню, оставляя белесый след. E L I S Я закончила и отступила на шаг. Моё имя на стене. Как у всех. Как у тех, кто был здесь до меня. Как у тех, кто останется после. Ньют сказал — это мой дом. Но где-то глубоко внутри я знала: это неправда. У меня был дом. Настоящий. Я вернула нож Ньюту и встретила его взгляд. Он смотрел на меня внимательно, будто что-то читал в моём лице. Но ничего не сказал. А потом раздался крик. Не крик даже — вопль. Громкий, полный боли, прорезавший утреннюю тишину как нож — ткань. Мы переглянулись и, не сговариваясь, побежали на звук. Возле медпункта уже собралась толпа. Двое парней под руки вели третьего — тот хромал, опираясь на плечи товарищей, и тихо матерился сквозь зубы. Лицо его было бледным, на лбу выступила испарина. У входа уже суетились Джеф и Клинт — два лекаря Глэйда, которых я видела мельком в прошлые дни. Когда мы подбежали ближе, я заметила, что у парня из ступни что-то торчит. Огромный, ржавый, толстый гвоздь. Он прошёл сквозь всю ступню — от подошвы до подъёма. Кровь пропитала обувь и капала на землю. — Что случилось? — спросил Ньют у одного из Строителей. — Кайн, — ответил тот, кивая на пострадавшего. — Решил спрыгнуть вниз, а не спуститься с лестницы. И не заметил гвоздь. Напоролся. Клинт — высокий парень с коротко стрижеными волосами — уже склонился над ногой и взялся за шляпку гвоздя, собираясь вытащить его одним рывком. — Не трогайте! — крикнула я, и голос прозвучал громче и твёрже, чем я ожидала. Все обернулись. Ньют, Джеф, Клинт, Кайн, зеваки. Я поспешно подошла ближе, чувствуя на себе взгляды. — Если предмет глубоко в ране, нельзя извлекать его самостоятельно, — объяснила я, стараясь говорить спокойно и чётко. — Можно повредить сосуды и спровоцировать сильное кровотечение. Ногу нужно сначала зафиксировать, а потом аккуратно извлечь. Клинт с сомнением посмотрел на Джефа. Тот пожал плечами и кивнул: — Она дело говорит. Они вдвоём зафиксировали ногу Кайна — придержали за голень и бедро. Тот побледнел ещё сильнее и со страхом поглядывал то на гвоздь, то на меня. Я кивнула Клинту, и они медленно, аккуратно потянули гвоздь вниз — строго под тем же углом, под которым он вошёл. Раздался не крик даже — глухой, утробный вопль. Кайн закусил губу до крови, но выдержал. Гвоздь вышел. Кровь потекла сильнее. Клинт потянулся за бутылью со спиртом и уже наклонил её над раной. Я снова остановила его — на этот раз почти выхватив бутыль из рук. — Что это? — спросила я. — Спирт, — ответил он с раздражением. — А что? — Не заливайте спирт внутрь раны. — Я старалась говорить спокойно, но слова выходили быстрыми, настойчивыми. — Если гвоздь уже вышел, нужно тщательно промыть место прокола чистой проточной водой с мылом, чтобы удалить грязь и ржавчину. Спирт внутрь — это ожог тканей. Сначала — промыть, потом — обработать вокруг. Клинт и Джеф переглянулись с одинаковым выражением — смесью удивления и недоверия. Я выдохнула. — Ладно. Я сама. Я повернулась к Джефу. — Принесите холодную воду. Чистую. И мыло. Потом к Клинту: — Чистые бинты и марлю. Всё, что есть. Они замешкались на секунду, но потом — к моему удивлению — подчинились. Джеф побежал к колонке, Клинт скрылся в медпункте. Я опустилась на корточки возле ноги Кайна. Парень смотрел на меня всё с тем же страхом, но теперь в его глазах было что-то ещё — надежда? — Выдохни, — сказала я ему тихо. — Паника сделает только хуже. Сердце гонит кровь быстрее — кровотечение усиливается. Дыши медленно. Понял? Он кивнул и задышал — глубоко, прерывисто, но уже спокойнее. Принесли воду и мыло. Я первым делом промыла свои руки — тщательно, до запястий, как делала... когда? Где? Память молчала, но руки помнили. Затем промыла рану: холодная вода смыла кровь, грязь, кусочки ржавчины. Кайн шипел, но терпел. Марлей — чистой, белой, — я аккуратно промокнула рану, стараясь не нажимать. Затем нашла в принесённых Клинтом припасах банку с хлоргексидином — повезло, что она здесь вообще была. Смочила новую марлю и обработала кожу вокруг прокола, не касаясь самой раны. — Не пытайтесь остановить кровь силой, — сказала я, не столько для Кайна, сколько для Джефа и Клинта, которые стояли рядом и смотрели. — Кровотечение само остановится, если не мешать. Последний этап — бинты. Я наложила повязку: туго, но не слишком, чтобы не пережать сосуды. Руки двигались сами — ловко, точно, привычно. Словно я делала это сотни раз. Когда я закончила и поднялась на ноги, вокруг стояла тишина. Все смотрели на меня. Кайн — с облегчением. Ньют — с пристальным, изучающим вниманием. Джеф и Клинт — с открытыми ртами. — Ни в коем случае не наступай на ногу, — сказала я Кайну, стряхивая с колен пыль. — Инфекция может уйти глубже. Тот кивнул, всё ещё бледный, но уже без паники в глазах. Джеф переглянулся с Клинтом, и они оба повернулись ко мне. В их глазах было не просто удивление — восхищение. — Знаешь, — сказал Джеф, и его голос прозвучал одобряющий, — из тебя вышел бы отличный Медяк. — Да, — подхватил Клинт, кивая. — Твои знания... Они бы очень помогли Глэйду. Так точно и ловко накладывать повязки даже мы не всегда можем. Я слегка смутилась и отвела взгляд. — Знания пришли, когда я увидела рану, — сказала я честно. — Руки будто сами делали работу. Я не помню, откуда это. — Неважно откуда, — отмахнулся Джеф. — Оставайся с нами. Клинт согласно закивал. Я перевела взгляд на Ньюта. Он стоял чуть в стороне, но смотрел на меня — и в его глазах читалось одобрение. Я подошла к нему. — Кажется, я нашла работу. Ньют улыбнулся — сдержанно, но искренне. — У тебя определённо есть дар к медицине, — сказал он. — Это твоё. И намного полезнее, чем кухня. — Согласна, — ответила я. — Физически работать я точно не приспособлена. А здесь... — я посмотрела на свои руки, всё ещё державшие бинты. — Здесь всё иначе. Я улыбнулась. Впервые за эти дни — по-настоящему, искренне, не через силу. Ньют смотрел на меня и, кажется, понимал без слов. Где-то за спиной Клинт и Джеф уже суетились вокруг Кайна, выполняя мои указания. Где-то впереди, за стенами, просыпался Лабиринт. Но сейчас, в это короткое мгновение, я чувствовала себя на своём месте. Впервые.