Осколки памяти

Утро началось как обычно — с привычного уже ритуала: пробуждение, короткий взгляд на спящего рядом Ника, осторожный выход из гамака, чтобы никого не разбудить, умывание ледяной водой. Солнце только поднялось над стенами, заливая Глэйд мягким, золотистым светом, и в воздухе пахло росой, травами и далёким дымом от костра — кто-то уже готовил завтрак. Мы с Джефом и Клинтом разбирали вчерашние запасы, раскладывая бинты по полкам и проверяя сроки годности мазей. Джеф, как обычно, пытался шутить, но сегодня его шутки были особенно натужными — видимо, не выспался. А потом дверь распахнулась. На пороге стоял Хью — худощавый брюнет с расширенными от страха глазами, в серой, видавшей лучшие дни поношенной рубашке. Его грудь вздымалась, дыхание было рваным и частым, а на лбу выступила испарина — он явно бежал сюда со всех ног. — Элис! — выпалил он, едва переведя дыхание. — Джексону плохо! Нужна помощь! Срочно! Я отложила бинты и выпрямилась, мгновенно переключаясь в рабочий режим. Сердце забилось чуть быстрее — не от тревоги, а от привычной готовности действовать, которая выработалась за месяц работы в медпункте. — Что с ним? — спросила я, уже потянувшись за сумкой с медикаментами. — Что именно случилось? Хью замялся на секунду, отвёл взгляд и провёл ладонью по растрёпанным волосам. — Он... тренировался. В лесу. Упал. Кажется, нога. Или лодыжка. Я не знаю точно, но ему очень больно, он даже встать не может. Я пытался помочь, но... — он развёл руками, и в этом жесте было что-то неубедительное, почти наигранное. — Короче, нужна ты. Он просил только тебя. Я нахмурилась. Что-то в его словах — или в его тоне, как бегали его глаза, — вызывало смутное, едва уловимое беспокойство. Но я отогнала его: если человеку действительно плохо, рассуждать некогда. Я уже начала собираться, закидывая в сумку бинты, марлю и обезболивающее, когда дверь снова распахнулась и в медпункт влетел ещё один парень — молодой, из Копачей, с перепачканным землёй лицом. — Там... — выдохнул он, хватаясь за косяк, — там одному парню бревном прищемило руку! Мы не можем вытащить! Нужна помощь! Быстро! Клинт и Джеф переглянулись. Я видела в их глазах то же сомнение, которое испытывала сама. Джеф посмотрел на меня, потом на Хью, потом снова на меня. — Кто с тобой пойдёт? — спросил он, и в его голосе прозвучала настойчивость. — Мы не можем оставить медпункт пустым, но и тебя одну... — он бросил короткий, оценивающий взгляд на Хью, и тот заметил это. — Она справится! — быстро заверил Хью, нервно облизнув пересохшие губы. — Там только лодыжка, я помогу донести Джексона, если что. А вам лучше поспешить к тому парню — бревно, это серьёзно. Оно же руку раздавит, если не поторопитесь. Я наклонилась к Клинту, делая вид, что поправляю сумку, и едва слышно прошептала: — Если меня долго не будет — идите к Ньюту. Пусть ищут меня. Клинт чуть заметно кивнул, и в его глазах мелькнула сталь. Он понял без лишних слов. Я выпрямилась и посмотрела на Хью. — Показывай дорогу. Хью просиял — слишком ярко, слишком облегчённо для человека, чей друг только что серьёзно пострадал. Я снова отогнала дурное предчувствие и шагнула за порог. Мы шли сквозь лес — тот самый, что начинался с северной стороны Глэйда и тянулся до самой стены. Здесь было тихо и сумрачно: кроны деревьев смыкались над головой, пропуская лишь редкие, косые лучи утреннего солнца. Под ногами хрустели ветки и прошлогодняя листва, где-то вдалеке перекликались птицы, и этот лес, ещё вчера казавшийся мирным и почти уютным, сегодня ощущался по-другому. Глуше. Темнее. Опаснее. Я не сводила глаз со спины Хью. Он шёл быстро, то и дело оборачиваясь через плечо — не для того, чтобы что-то сказать, а чтобы проверить, не отстала ли я. Будто боялся, что я сбегу. От этого в груди разрасталось глухое, тянущее чувство тревоги, и я уже жалела, что согласилась. Но мы почти дошли. — Уже близко, — бросил Хью через плечо, и в его голосе мне почудилась нервная, дрожащая нотка. Лес кончился внезапно — деревья расступились, и мы вышли на поляну. Небольшую, окружённую со всех сторон стеной деревьев. В центре, возле огромного серого валуна, поросшего мхом, стоял Билли. Он опирался на камень спиной, скрестив руки на груди, и на его губах играла та самая ядовитая улыбка, которую я слишком хорошо знала. Рядом с ним стоял Джексон — светловолосый, с длинными, до плеч, вьющимися локонами, в растянутой коричневой рубашке. Он был цел и невредим. Никакой сломанной лодыжки. Никакой травмы. Хью быстро перебежал к ним и встал за спиной Билли, опустив голову. Я остановилась как вкопанная. Внутри всё оборвалось. Меня заманили. Я не стала подходить ближе — остановилась на безопасном расстоянии, у края поляны, и скрестила руки на груди. Мышцы напряглись, готовые в любой момент сорваться в бег. Взгляд метнулся по сторонам, выискивая путь отступления. Если бежать — то только обратно в лес, где деревья могли бы укрыть. — Что это за шутки? — спросила я резко, и голос прозвучал холоднее, чем я ожидала. Билли развёл руками — театрально, широко, будто приветствуя дорогого гостя. — Никаких шуток, — сказал он, и его голос был обманчиво спокойным. — Просто нам нужно было поговорить. А возле тебя постоянно кто-то крутится, — он выделил последнее слово, скривив губы. — То Ник-хвостик, то Ньют-защитничек, то эти твои лекари. Другого выхода я не придумал. — О чём именно ты хотел поговорить? — спросила я, не разжимая рук. Билли усмехнулся и шагнул ближе. Я не двинулась с места, хотя каждая клетка тела кричала: «Беги». — Как ты умудрилась? — протянул он, и в его голосе зазвучала искренняя, почти комичная озадаченность. — Из пятидесяти парней выбрать самого никчёмного? Слопера? — Он выплюнул это слово, как грязь. — Он же хуже слизи. Что ты в нём нашла? Я нахмурилась. — Какое тебе дело до этого? — Я же просто переживаю, — он прижал руку к сердцу с наигранным участием. — Тебе нужен кто-то другой. Более надёжный. Более сильный. Тот, кто сможет тебя защитить. Я поняла. Вот сейчас — окончательно, бесповоротно, — до меня дошло. Вся его пассивная агрессия, все эти взгляды и провокации. Билли не просто ненавидел меня. Он хотел меня. И одновременно ненавидел за то, что я не ответила ему взаимностью. Это понимание ударило под дых, но страха не прибавило. Только отвращение. — Это не твоё дело, — отрезала я холодно. — И тебе лучше отстать от нас с Ником. Раз и навсегда. Билли и его дружки засмеялись — громко, нагло, — и этот смех стал последней каплей. Что-то внутри меня оборвалось. Будто спичка вспыхнула от крошечной искры, и теперь пламя разгоралось всё сильнее, грозя поглотить всё вокруг — и меня в том числе. Я больше не контролировала поток своих слов. Да и не хотела. — Ты единственный парень в Глэйде, на которого я никогда бы не обратила внимания, — произнесла я, и голос мой был ледяным, как вода в душе перед рассветом. — Если бы ты был здесь один — последним человеком на земле, — я скорее удавила бы себя, чем позволила тебе прикоснуться к себе. Улыбка сползла с лица Билли. Его глаза сузились, и дыхание стало чаще — грудь заходила ходуном. — Что ты сказала? — процедил он. Но я уже не могла остановиться. Это была та самая неконтролируемая вспышка гнева — слепая, горячая, стирающая все барьеры. — Держись от меня подальше! — крикнула я, и голос сорвался. — Мне мерзко от одного твоего присутствия! От твоего вида! От твоего голоса! Ты понимаешь?! Мерз-ко! На секунду на поляне повисла тишина — такая глубокая, что я услышала собственное сердце. А потом Билли рванул с места. Я развернулась и побежала. Адреналин ударил в кровь, и мир вокруг превратился в смазанную картину: стволы деревьев, мелькающие слева и справа, ветки, хлещущие по лицу, корни, пытающиеся подставить подножку. Я бежала так, как не бегала никогда в жизни, — не выбирая дороги, не оглядываясь, с одной только мыслью: «Скрыться. Затеряться. Исчезнуть». Но Билли не отставал. Я слышала его шаги за спиной — тяжёлые, неумолимые, — и его крики. Он что-то орал, но я не разбирала слов. Только слышала ярость в его голосе. Я выбежала на поляну, чувствуя, как сердце ухает в пятки. Могильник. Земля здесь была усыпана костями — крупными и мелкими, старыми и совсем свежими. Черепа коз с пустыми глазницами, рёбра свиней, позвоночники, лапы, — всё это лежало вперемешку, создавая жуткую, тошнотворную картину. Сзади налетела тяжесть. Я закричала — пронзительно, отчаянно, — и рухнула лицом в землю. Рот наполнился пылью и кровью. Билли перевернул меня на спину, навалился сверху, прижимая своим весом к земле, и зажал мои запястья над головой. Его пальцы сомкнулись так сильно, что я почувствовала, как кости хрустят под его хваткой. Я пыталась вырваться — извивалась, брыкалась, била коленями, — но он был слишком тяжёлым. Слишком сильным. Его лицо нависло надо мной — красное, искажённое яростью, с налитыми кровью глазами. — Помогите! — закричала я, и голос сорвался в хрип. — Кто-нибудь! Подбежали Хью и Джексон. Я с надеждой посмотрела на них, но они замерли в нескольких шагах, и на их лицах был написан ужас. — Если тебе так противно, — заговорил Билли сквозь зубы, и его голос был низким, рычащим, почти животным, — то почему ты позволяешь какому-то ничтожеству целовать себя? А? — Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание — горячее, кислое, отвратительное. — Может, ты уже успела отдать ему всё? Но ничего, — он ухмыльнулся, и от этой ухмылки у меня внутри всё похолодело, — в Глэйде всё делится. Всем. И я тоже имею право попробовать тебя. А после... после я дам своим друзьям, если они не побрезгуют. Я замерла. Вот теперь — по-настоящему. Звериный, животный страх обрушился на меня ледяной волной, сметая всё: гнев, гордость, сопротивление. Я поняла, что он собирается сделать. Я жалостно посмотрела на Хью и Джексона, но те стояли, парализованные, и в их глазах тоже плескался страх. Они боялись. Но не за меня — за себя. Билли перехватил мои запястья одной рукой — грубо, до боли, — а второй принялся расстёгивать пуговицы на моей рубашке. Я забилась с новой силой, выкрикивая что-то бессвязное, умоляя его остановиться. — Не надо! Пожалуйста! Не трогай меня! Билли, прекрати! Он не слышал. Или не хотел слышать. Рубашка затрещала — он рванул её, не справившись с пуговицами, и они разлетелись в разные стороны, запрыгав по костям и сухой траве. Затем — майка. Ткань с треском разошлась под его пальцами, и я почувствовала, как холодный воздух касается обнажённой кожи. А потом его рука полезла в мои штаны. Грубо. Безжалостно. Я почувствовала его пальцы там, где не должен был касаться никто, — и из горла вырвался жуткий, нечеловеческий вопль. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с кровью и грязью. Я рыдала, захлёбываясь, и не могла остановиться. За что? За что он так со мной? Что я ему сделала? Почему?! Хью и Джексон наконец очнулись. Джексон шагнул вперёд и положил ладонь на плечо Билли. Его голос дрожал: — Билли, хватит. Это уже слишком. Остановись. Билли резко, одним движением, скинул его руку и обернулся к ним, сверкая глазами. — Убирайтесь отсюда! — рявкнул он. — Оба! Я сам всё сделаю! И в этот момент — когда он отвлёкся, когда его хватка на долю секунды ослабла, — моя правая рука высвободилась. Я не думала. Не анализировала. Пальцы сами нащупали что-то твёрдое и холодное в траве рядом с моей головой. Камень. Я ударила его в висок. Билли взвыл — низко, утробно, — и отпустил мои руки. Я, не теряя ни секунды, рванулась всем телом и скинула его с себя. Ударила коленом в живот — раз, другой, — и, пока он корчился от боли, вскочила на ноги и побежала. Но далеко уйти не успела. Он снова настиг меня — сбил с ног, и снова навалился сверху. Теперь его лицо было страшнее. В его глазах больше не было ни похоти, ни желания. Только ярость. Чистая, животная, убийственная. Он замахнулся — и ударил меня в лицо. Голова дёрнулась в сторону, и мир взорвался болью. Что-то хрустнуло в носу, и рот наполнился кровью. Звуки пропали, сменившись глухим, ватным гулом. Перед глазами всё поплыло. Я видела его лицо — размытое, искажённое, — но не слышала ничего, кроме этого гула и собственного сердцебиения. Он бил снова и снова. В лицо. В живот. По рёбрам. Каждый удар отдавался глухой, пульсирующей болью, и через несколько секунд я перестала различать, где кончается один удар и начинается следующий. Они слились в один сплошной, бесконечный поток боли. А потом его руки сомкнулись на моём горле. Давление. Тяжесть. Я не могла дышать. Лёгкие горели, и перед глазами начали расплываться чёрные пятна. «Лучше пусть убьёт», — мелькнула мысль, и в ней не было ни капли страха. Только усталость. Только желание, чтобы всё это наконец закончилось. Но тут давление исчезло. Чьи-то руки оттащили Билли от меня, и воздух — сладкий, обжигающий, — хлынул в лёгкие, разрывая их изнутри. Я закашлялась, перевернулась на бок и попыталась подняться, опираясь на дрожащие руки. Хью и Джексон. Они пытались удержать Билли, вцепившись в него с двух сторон, но тот вырывался с яростью дикого зверя. — Беги! — крикнул Хью, и его голос сорвался. — Элис, беги отсюда! — Я убью вас! — орал Билли, отбиваясь. — Обоих! И её! Всех убью! Я посмотрела на них — на Хью, который из последних сил вцепился в плечо Билли, на Джексона, который пытался перехватить его руки, — и, плача, через боль, через туман в глазах, заставила себя подняться. И побежала. Адреналин всё ещё гнал кровь по венам, и только благодаря ему я могла двигаться. Без него я бы рухнула там же, на костях Могильника, и, возможно, уже не встала. Я бежала, не разбирая дороги. Лёгкие горели, и каждый вдох отдавался болью в рёбрах — кажется, одно было сломано. Перед глазами уже маячил просвет — там, где лес кончался и начинался Глэйд. А потом я услышала вопль позади. Громкий. Яростный. И он приближался. Я замерла на границе леса и Глэйда. Впереди — хижины, столовая, плантация, парни. Парни. Такие же, как он. Кто из них поверит мне? Кто защитит? А если они решат, что я сама виновата? Если они... Я не стала додумывать. Резко сменила направление и побежала в сторону стен. Ворота Лабиринта были открыты. Солнце ещё стояло высоко, и Бегуны были где-то внутри, но сейчас у входа никого не оказалось. Я вбежала в проём — впервые в жизни, добровольно, — и побежала по длинному, узкому коридору. «Лучше умереть от Гриверов, чем быть изнасилованной в Глэйде.» Мысль была спокойной, почти отстранённой. Я знала, что смерть здесь мучительна. Но та смерть, которая ждала меня там, — медленная, унизительная, бесконечная — была хуже. Я не успела забежать за угол. Врезалась в кого-то на полной скорости, и сильные руки схватили меня за плечи, удерживая. Я закричала. Инстинкт самосохранения взревел с новой силой, и я начала яростно отбиваться — била кулаками, царапалась, пыталась вырваться. Я не видела, кто передо мной. Не понимала, враг он или друг. Я знала только одно: нужно бежать дальше. Нужно скрыться. Нужно спрятаться. — Тихо! Тихо! — голос пробился сквозь пелену паники. — Элис! Это я! Минхо! Я замерла. Подняла голову и увидела его лицо — высокие скулы, тёмные глаза, в которых сейчас смешались удивление и тревога. Он держал меня крепко, не давая упасть, но не делал резких движений. — Что случилось? — спросил он, и его голос прозвучал настойчиво. Я не ответила. Вместо этого повернула голову назад — туда, откуда прибежала. У входа в Лабиринт стоял Билли. Его лицо было разбито, из виска текла кровь, на щеке красовалась царапина от моего удара. Штаны были расстёгнуты, ширинка — нараспашку. Сзади, запыхавшись, подбегали Хью и Джексон, но они держались поодаль. Я закричала снова — истерично, захлёбываясь, — и вцепилась в Минхо мёртвой хваткой. Минхо проследил за моим взглядом. Увидел Билли — избитого, окровавленного, с расстёгнутой ширинкой, — и перевёл взгляд на меня. Моя рубашка была разорвана и болталась клочьями. Майка разодрана, и сквозь прорехи виднелся когда-то белый лифчик, теперь перепачканный кровью и грязью. Штаны расстёгнуты, все в пыли и в земле. Лицо — сплошной синяк, нос разбит и, кажется, сломан, из ноздрей течёт кровь. Губа рассечена. На скуле наливается огромный, тёмно-багровый синяк. По всему телу — кровоточащие ссадины, и на запястьях уже проступают тёмные, уродливые следы от пальцев. Минхо понял всё без слов. — Тише, — сказал он, и его голос стал мягче, но остался настойчивым. — Я не причиню тебе вреда. Слышишь? Я хочу помочь. Но тебе нужно вернуться. — Нет, — выдохнула я, и голос сорвался в хрип. — Пожалуйста. Не веди меня туда. Я лучше останусь здесь. Я готова остаться здесь на ночь, только не... — Здесь нельзя оставаться, — перебил он, и в его голосе прозвучала сталь. — Ты знаешь это. Ворота закроются, и тогда... — Мне всё равно! — выкрикнула я, и слёзы снова потекли по щекам. — Лучше здесь, чем там! Лучше Гриверы, чем он! Лучше... Я не закончила. Рыдания сдавили горло, и слова превратились в бессвязный, захлёбывающийся шёпот. Сзади, у входа в Лабиринт, послышались голоса. Я вздрогнула и вцепилась в Минхо сильнее. — Никому не входить! — рявкнул Минхо через плечо, и его голос прогремел по коридору. — Я сам справлюсь! Он повернулся ко мне и заговорил тише — так, как говорят с раненым животным, чтобы не спугнуть: — Послушай меня. Тебе нужна помощь. Ты едва стоишь на ногах. Позволь мне отнести тебя в медпункт. Клянусь, — он посмотрел мне прямо в глаза, и его тёмные, серьёзные глаза не лгали, — клянусь, никто больше к тебе не прикоснётся. Никто. Ты слышишь? Я хотела возразить, хотела сказать, что не верю, что все они одинаковые, что любой из них может оказаться таким же, как Билли. Но тут моя правая нога подвернулась, и острая, пронзительная боль прошила лодыжку. Я вскрикнула и начала заваливаться на бок. Минхо подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила. Я не сопротивлялась. Больше не было сил. Я уткнулась лицом в его шею, вжалась в него всем телом, ища хоть какой-то защиты, хоть какого-то тепла, и зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали цветные круги. Он понёс меня к выходу из Лабиринта. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, — и чувствовала, как его грудь поднимается и опускается в такт шагам. Его руки держали меня крепко, но бережно, и от этого становилось чуть легче. Совсем чуть-чуть. У выхода творилось столпотворение. Я слышала крики, топот ног, голоса, сливающиеся в один сплошной, неразборчивый гул. Краем глаза я увидела Билли: его держал Галли и ещё кто-то из Строителей. Он вырывался и истерично кричал что-то, брызгая слюной, и в его глазах всё ещё горела та самая убийственная ярость. — Если ты не заткнёшься — я тебя вырублю, — донёсся сквозь шум холодный, как сталь, голос Галли. Вокруг стояли парни — десятки парней, — и все они смотрели на меня. Я чувствовала их взгляды кожей, и от каждого взгляда хотелось сжаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Шёпот. Переглядывания. Кто-то ахнул. Кто-то выругался. А потом раздался голос Ньюта — ледяной, злой, какого я никогда раньше не слышала: — Убирайтесь отсюда! Все! Нечего тут смотреть! Последнее, что я увидела перед тем, как потерять сознание, — Алби, который холодным, не терпящим возражений тоном отдавал приказ запереть Билли и его дружков в Кутузке. И Ньют. Он шёл следом за нами — быстрым, размашистым шагом, слегка прихрамывая. Его взгляд был прикован ко мне, и в этом взгляде было всё: ярость, страх, боль, решимость. А потом — только темнота. Мягкая, глубокая, спасительная. Она приняла меня в свои объятия, и я провалилась в неё — без остатка, без мыслей, без боли.