Осколки памяти

Я открыла глаза с трудом — веки были тяжёлыми, будто налитыми свинцом, и каждый миллиметр подъёма отдавался тупой, ноющей болью в висках. Свет в помещении был приглушённым, серым — должно быть, снаружи сгущались сумерки или, наоборот, только начинался рассвет. Я не знала. Время потеряло всякий смысл. Первое, что я почувствовала, — боль. Она была везде. Не в каком-то одном месте — она пульсировала во всём теле сразу. Лицо горело, особенно правая скула и нос. Грудная клетка отзывалась острой, пронзительной болью при каждом вдохе. Ныли бока, живот, спина. Ноги казались чужими, непослушными, будто принадлежали кому-то другому. Я попыталась приподняться на локтях — и тут же со сдавленным стоном рухнула обратно на подушку. Резкая, как удар ножа, боль в левом боку заставила зажмуриться до цветных кругов перед глазами. Кто-то заботливо укрыл меня покрывалом — грубым, колючим, но тёплым. Я протяжно, прерывисто выдохнула, пытаясь справиться с болью и с подступающей к горлу тошнотой. Я была в медпункте. Но почему? А потом память вернулась. Не постепенно, не мягко — она ворвалась в сознание, как удар под дых. Хью в дверях медпункта. Билли у серого валуна. Его слова — липкие, мерзкие, — и моя собственная вспышка гнева, которая всё и спровоцировала. Погоня. Могильник. Его лицо надо мной — красное, искажённое яростью. Его пальцы, сжимающие мои запястья. Треск разрываемой рубашки. Холодный воздух на обнажённой коже. И его пальцы там, где не должен был касаться никто. Горячие слёзы потекли по щекам — медленно, одна за другой, — впитываясь в ткань подушки. Я не кричала. Не рыдала в голос. Просто лежала и позволяла слезам течь — беззвучно, бессильно. Я боялась. Теперь — по-настоящему. Не так, как в первые дни в Глэйде, когда страх был смешан с любопытством и надеждой. Теперь это был чистый, животный, всепоглощающий ужас, который поселился где-то глубоко в груди и, кажется, уже никогда не уйдёт. Я больше не доверяла никому. Все эти взгляды, когда Минхо нёс меня через Глэйд, — я помнила их. Помнила, как парни смотрели на меня: кто-то с ужасом и сочувствием, но были и те, кто смотрел иначе – с ненавистью. С презрением. Будто это я была виновата и сама напросилась. Я не понимала — за что? Ведь это я жертва. Ведь это меня заманили в лес, меня избили, меня едва не изнасиловали. Да, возможно, не стоило говорить Билли те слова, которые я бросила ему в лицо на поляне. Но разве он не должен уметь сдерживать себя? Разве он не человек, а животное, которое срывается по первому поводу? Мне было плохо. И физически, и морально. Тело болело, душа болела, и я не знала, что из этого хуже. Дверь скрипнула — тихо, почти неслышно, — и в помещение кто-то вошёл. Я инстинктивно напряглась, и каждый мускул в теле отозвался новой вспышкой боли. Сердце забилось быстрее, и дыхание перехватило. Ньют. Он замер на пороге, увидев, что я не сплю, — точно так же, как в самый первый день, когда вошёл в медпункт после того, как Галли сбил меня с ног. Но теперь в его глазах было другое. Не удивление и не настороженность. Грусть. Сожаление. Чувство вины — такое глубокое, что оно, казалось, состарило его на несколько лет. Он смотрел на меня так, будто это он был во всём виноват. — Можно? — спросил он тихо, почти шёпотом, и в его голосе не было привычной уверенности. Только осторожность. Я смотрела на него, взглядом затравленного зверя. Он заметил это и на секунду его челюсть сжалась. — Я не буду подходить близко, — сказал он, и в его голосе прозвучала мягкая, почти умоляющая нотка. — Просто... позволь мне побыть здесь. Недолго. Я осторожно, едва заметно, кивнула. Ньют выдохнул — кажется, он всё это время не дышал, — и прикрыл за собой дверь. Затем опустился на стул, стоявший у самого выхода, на максимальном расстоянии от моей кровати. Он не пытался сократить дистанцию. Не делал резких движений. Просто сидел и смотрел на меня, и в этом взгляде было столько всего, что я не могла разобрать и половины. Я отвернулась и принялась вытирать слёзы — неловко, тыльной стороной ладони, стараясь не задевать разбитую скулу. Движения выходили дёргаными, неуклюжими, но я не хотела, чтобы он видел меня плачущей. Не сейчас. Ньют вздохнул и заговорил: — Билли и его дружки сидят в Кутузке, — его голос звучал глухо, и каждое слово давалось ему с трудом. — Завтра будет суд. Алби, я, остальные Кураторы — мы будем решать, что с ними делать. Я молчала, уставившись в потолок. Где-то под рёбрами медленно разрастался холодный, липкий ком. Я не хотела ни о чём думать. Не хотела ничего решать. Ньют запнулся, и я услышала, как он сглотнул — тяжело, будто проталкивая комок в горле. — Мне безумно жаль, — произнёс он, и в его голосе прозвучала такая неподдельная, глубокая боль, что у меня снова защипало в глазах. — Я прослежу, чтобы Билли получил должное наказание. Обещаю. Я медленно повернула голову и посмотрела на него. Мой голос, когда я заговорила, был хриплым и холодным — я сама не узнала его: — И что же это за наказание? Ньют выдержал мой взгляд. — Он нарушил правила. Совершил аморальный поступок. Ему нет прощения. Минимум — шесть месяцев в Кутузке. Без еды первые дни, а потом — только вода и хлеб. В темноте. В одиночестве. Я усмехнулась — горько, криво, — и тут же поморщилась от боли в разбитой губе. — А что будет через шесть месяцев? — спросила я. — Он выйдет и убьёт меня? Или, чего доброго, сделает то, что не дали ему сделать в лесу? Ньют поднёс руку к лицу, закрывая рот, и опустил глаза. Я впервые видела его таким — сломленным, раздавленным чувством вины. — Это я виноват, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Если бы я был рядом и не отдалился от тебя, этого бы не случилось. Я должен был защитить тебя. Я снова заплакала — тихо, беззвучно, — и отчасти он был прав. Если бы продолжал быть рядом так же, как в первые дни, — возможно, ничего бы не случилось. Но реальность была другой. Не он хотел меня изнасиловать. Не он вынудил меня бежать в Лабиринт на верную смерть. И не он избил меня до полусмерти на костях Могильника. Я отвернула голову к стене и тихо, почти беззвучно, произнесла: — Уйди. Пожалуйста. Мне нужно время. Ньют не стал спорить. Не стал уговаривать. Он молча поднялся и вышел — так же тихо, как вошёл, — и дверь за ним закрылась с едва слышным щелчком. Спустя время, дверь снова открылась. На этот раз вошёл Клинт. Его смуглое лицо было серьёзным, а в глазах стояло то же выражение вины, что и у Ньюта, но смешанное с чем-то ещё — с решимостью, с желанием хоть что-то исправить. Он не стал задавать лишних вопросов и не стал топтаться на пороге. Просто прошёл внутрь и сел на край соседней кровати — той самой, где когда-то сидел Ньют в мой первый день. Аккуратно сложил руки на коленях и заговорил: — Мне нужно сменить повязки, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, но с той особенной, несвойственной ему мягкостью. — И обработать раны заново. Можно? Я вздрогнула. Одна мысль о том, что кто-то — кто угодно, даже Клинт, — будет сейчас ко мне прикасаться, вызывала тошноту и панику, скручивающую внутренности в тугой узел. Я испуганно замотала головой — слишком резко, слишком отчаянно. Клинт увидел мой страх. Его лицо дрогнуло — на нём промелькнула целая гамма эмоций: боль, сочувствие, гнев на того, кто сделал это со мной, и собственное бессилие. — Твои раны серьёзные, — сказал он, и в его голосе прозвучала мольба. — Если их не обрабатывать, начнётся заражение. Ты сама это знаешь. Головой — я понимала. Но тело кричало о другом. Оно помнило чужие пальцы и требовало, чтобы никто — никто — больше ко мне не прикасался. — Я клянусь, — сказал Клинт, и его тёмные глаза встретились с моими. — Я хочу только обработать твои раны. Я постараюсь касаться как можно меньше. И я не буду смотреть на твоё тело дольше, чем нужно. Я смотрела на него и где-то глубоко внутри понимала: ему можно верить. Он никогда не давал повода сомневаться. Ни разу за целый месяц. Медленно, через силу, я опустила край одеяла. Пальцы дрожали, и каждое движение отдавалось болью в рёбрах, но я заставила себя. Я позволила. Клинт не стал медлить. Он приступил к работе — аккуратно, методично, без единого лишнего движения. Сначала взял ножницы и осторожно, стараясь не задеть кожу, отрезал остатки моей одежды — то, что осталось от рубашки и майки после леса. Ткань упала на пол, и я осталась лежать, чувствуя себя уязвимой, незащищённой, но Клинт не задержал взгляда ни на секунду дольше необходимого. Он наносил мазь на марлю и аккуратно, почти невесомо, обрабатывал ссадины и синяки на моих плечах, руках, боках. Его пальцы не касались моей кожи, только марля, и от этого было чуть легче. Совсем чуть-чуть. — Ты неровно дышишь, — заметил он, и в его голосе прозвучала тревога. — Левое ребро сломано, — сказал он тихо. — Нужно зафиксировать. Будет больно. Я снова кивнула. Он обмотал бинты вокруг моей грудной клетки и я закусила губу, сдерживая стон. Когда он закончил, по моему лбу тёк пот, а в глазах снова стояли слёзы. Но я выдержала. Клинт накрыл меня одеялом и перешёл к лицу. В Глэйде не было зеркал, но даже без них я понимала: всё плохо. Нос болел так, что, казалось, до него невозможно дотронуться. От сильного удара потекла кровь, и теперь она засохла корочкой на верхней губе и на подбородке. Клинт осторожно, почти ювелирными движениями, оттёр засохшую кровь влажной марлей. Затем нанёс мазь на скулу — там, где, видимо, красовалась огромная ссадина. И наконец, бережно, едва касаясь, смазал рану в уголке губ — ту самую, которая образовалась, когда Билли ударил меня в лицо. Он сдержал обещание. Ни одного прикосновения без необходимости. Ни одного взгляда, задержавшегося дольше положенного. Закончив, Клинт отошёл к миске с водой и принялся тщательно мыть руки, повернувшись ко мне спиной. Его голос прозвучал глухо, но профессионально: — У тебя перелом левого ребра, множественные гематомы по всему телу, резаная рана на правой руке — видимо, о камень или ветку. Нос, к счастью, не сломан, вправлять не нужно. Раны на лице неглубокие, шрамов не останется. Но заживать всё будет долго. Минимум месяц. Я молча кивнула, хотя он и не видел этого. Клинт помолчал, и я почувствовала, как в воздухе повисло напряжение. Когда он заговорил снова, его голос стал тише и как-то... осторожнее. Будто каждое слово давалось ему с невероятным трудом. — Элис, — он не обернулся, продолжая тереть руки, хотя они, наверное, уже были чистыми. — Мне нужно спросить... нужно ли обработать... где-то ещё? Я поняла. Сразу. Мой внешний вид — разорванная одежда, расстёгнутые штаны, — должно быть, вызвал у всех одну и ту же мысль. Мысль о том, что Билли успел довести начатое до конца. Я отрицательно покачала головой и ответила — хрипло, но твёрдо: — Он не успел. Клинт замер на секунду, а потом я услышала, как он облегчённо выдохнул — длинно, прерывисто, — и его плечи едва заметно опустились. Он ничего не сказал. Только кивнул и направился к выходу. У двери он остановился и обернулся через плечо. — Не волнуйся, — сказал он. — Больше никто тебя не потревожит. Возле медпункта постоянно дежурят парни. По очереди. Так что ты в безопасности. Я кивнула, и он ушёл. Дверь закрылась, и я осталась одна. И вот теперь, когда вокруг не было никого — ни Ньюта с его чувством вины, ни Клинта с его заботой, — я наконец позволила себе заплакать по-настоящему. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Просто лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри что-то медленно, неумолимо разрушается. Моё достоинство. Моя честь. Растоптаны. Втоптаны в грязь, в кости, в кровь. И доверие. То самое, что я с таким трудом выстраивала все эти недели, — разрушено. Я не знала, кому теперь можно верить. Кто из парней смотрел на меня с сочувствием, а кто — с ненавистью? Кто защитит в следующий раз, а кто окажется таким же, как Билли? Я не знала ответов. И от этого было страшнее всего.