Осколки памяти

Вечер опустился на Глэйд мягко, почти незаметно — солнце ушло за стены, и небо из золотистого стало густо-синим. Я сидела на кровати и, закутавшись в одеяло, методично, ложка за ложкой, ела принесённый Клинтом ужин. Еда была безвкусной — впрочем, как и всегда в последние дни. В дверь негромко постучали. Я подняла голову и настороженно уставилась на дверной проём. После всего случившегося каждый неожиданный звук заставлял сердце биться быстрее, а мышцы — напрягаться в ожидании угрозы. — Можно? — раздался голос с той стороны, и я узнала его сразу. Минхо. — Да, — ответила я, и дверь приоткрылась. Он вошёл — высокий, жилистый, с неизменной лёгкой усмешкой на губах, но сегодня в его тёмных глазах читалось что-то более серьёзное. Он дождался моего кивка и опустился на край соседней кровати, вытянув длинные ноги и скрестив руки на груди. — Как ты? — спросил он, и в этом простом вопросе не было дежурной вежливости. — Скоро пойду на поправку, — ответила я, и это было почти правдой. — Клинт и Джеф, наверное, уже молятся на моё возвращение. — О да, — Минхо усмехнулся. — Клинт на днях сказал, что без тебя у них там «полный бардак». Цитирую дословно. — Клинт сказал «полный бардак»? — я приподняла бровь. — Не верю. Он скорее сказал бы «рабочий процесс несколько дезорганизован». Минхо хмыкнул. — Ну, может, я слегка перефразировал. Но суть ты уловила. Я позволила себе лёгкую улыбку — одну из тех, что давались с трудом в последние дни, — и, помолчав, заговорила уже серьёзнее: — Я хотела поблагодарить тебя. За то, что спас меня, что не пустил в Лабиринт и не подпустил никого, когда нёс на руках. Минхо посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, а потом пожал плечами. — Я же поклялся. А обещания я сдерживаю. Всегда. — Он сделал короткую паузу и добавил: — К тому же, если бы я тебя не остановил, мне бы Ньют голову оторвал. А она мне пока нужна. Я фыркнула — неожиданно для самой себя — и покачала головой. — Ну, раз уж мы заговорили о твоём комфорте, — подхватил Минхо с озорной искоркой в глазах, — должен заметить: ты неплохо устроилась. Отдельная хижина, трёхразовое питание, никакой работы. Я о таком всю жизнь мечтал. — Это пока я не восстановлюсь, — ответила я, и улыбка дрогнула на губах. — Из-за меня работа в медпункте встала. Клинту и Джефу приходится бегать туда-сюда без передышки. — Им полезно, — отмахнулся Минхо. — Я вон каждый день бегаю, и ничего. Живой. Даже, говорят, симпатичный. — Кто говорит? — Ну... я говорю. Этого достаточно. Я не выдержала и тихо рассмеялась — впервые за долгое время. Смех получился коротким и чуть надтреснутым, но настоящим. — Кстати, о беге, — я решила перевести тему, пока он не спросил о том, о чём я говорить не хотела. — Расскажи мне о Лабиринте. Какой он внутри? Минхо на секунду задумался, и его лицо стало чуть более сосредоточенным. — Лабиринт поделён на сектора, — начал он, и его голос приобрёл ту особую интонацию, какая бывает у людей, рассказывающих о деле всей своей жизни. — Каждый сектор — это десятки поворотов, тупиков и коридоров. Они меняются каждую ночь, так что невозможно просто запомнить дорогу раз и навсегда. Приходится заново ориентироваться. Смотреть на стены, искать зацепки, отмечать детали, которых вчера не было. И при этом постоянно следить за временем. Потому что опоздай хоть на минуту — и ты труп. — Звучит... сложно, — сказала я, представив себе бесконечные серые коридоры, уходящие в темноту. — Сложно, — согласился он. — Но не сложнее, чем быть Медяком. Я бы, знаешь, не смог. Кровь, раны, кишки — бр-р-р. — Он картинно передёрнул плечами и скривился. — Я лучше побегаю. Я усмехнулась и тут же в боку почувствовала лёгкую боль. — Серьёзно, Элис, как ты вообще это делаешь? Зашиваешь людей, вправляешь кости, и всё это с таким лицом, будто чай наливаешь? Я задумалась на секунду. — Наверное... это просто приходит само, — сказала я честно. — Руки помнят. А голова — нет. Минхо кивнул, и по его лицу скользнула тень понимания. — У Бегунов тоже так, — сказал он. — Ноги помнят повороты, даже когда ты сам их не запомнил. Тело быстрее разума. — Он помолчал и добавил: — Ты, кстати, могла бы стать отличным Бегуном. Жаль, что выбрала Медяков. У нас в команде не хватает людей, которые не теряют голову в критический момент. — Я теряю голову, — возразила я. — Просто стараюсь, чтобы этого никто не видел. — Вот это и есть главное качество Бегуна, — усмехнулся Минхо. Мы проговорили ещё некоторое время — о пустяках, о том, как Фрайпан однажды попытался приготовить «праздничный ужин» из каких-то сомнительных ингредиентов и все потом три дня маялись животами. Я чувствовала, как напряжение постепенно отпускает, как плечи опускаются, а дыхание становится ровнее. С ним было легко — по-другому, чем с Ником или Ньютом. Когда Минхо ушёл, пожелав мне спокойной ночи и пообещав «заглянуть завтра, если Гриверы не съедят», я свернулась под одеялом и впервые за эти дни заснула без кошмаров. --- Пробуждение было резким. Кто-то вошёл в хижину — не тихо, не осторожно, а быстро, решительно, — и принялся что-то искать, выдвигая ящики и звеня склянками. Я дёрнулась и села на кровати, чувствуя, как сердце ухает в пятки. В неверном, дрожащем свете факела я увидела Клинта и Джефа. Клинт молча собирал медикаменты в сумку, его лицо было бледным и каменно-сосредоточенным. Джеф держал факел, и его обычно весёлое, озорное лицо сейчас было напряжённым и встревоженным. — Что случилось? — спросила я, и голос прозвучал хрипло после сна. Клинт не ответил. Он продолжал запихивать бинты в сумку, не глядя на меня. — Джеф? — я перевела взгляд на него. Джеф замялся на секунду, переглянулся с Клинтом и, видимо, поняв, что тот не собирается отвечать, выдохнул: — В лесу была драка. Билли мёртв. А Ник... ранен. Сильно. Мир замер. На одно бесконечное мгновение всё остановилось — звуки, мысли, сердце. А потом внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в ледяную, бездонную пустоту. Я не помню, как встала с кровати. Не помню, как натянула обувь. Боль в рёбрах вспыхнула ослепительной вспышкой, но я даже не застонала — просто закусила губу до крови и пошла. Ноги дрожали и подкашивались, каждый шаг отдавался пульсацией в боку, но я шла. Не могла не идти. Мы двинулись через лес — Клинт впереди с сумкой, Джеф рядом со мной, готовый подхватить, если я упаду. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, а я всё ускоряла шаг, насколько позволяло израненное тело. Впереди, сквозь деревья, уже мелькали огоньки факелов — десятки огоньков, рассыпавшихся по поляне, как зловещие светлячки. Весь Глэйд собрался там. Я прорвалась через толпу, не видя лиц, не слыша голосов, и замерла. Первым я увидела Билли. Он лежал на спине, раскинув руки, и его горло было перерезано — глубокая, рваная рана, из которой уже не текла кровь, потому что её почти не осталось. Земля под ним была чёрной и влажной. Я смотрела на него — на человека, который пытался меня уничтожить, — и не чувствовала ничего. Только холод. А потом я перевела взгляд. Ник лежал чуть поодаль, у подножия старого дуба. Возле него уже склонился Клинт, но когда я подбежала и рухнула на колени рядом с ним, даже не почувствовав боли от удара о землю, Клинт отодвинулся, давая мне место. Ник повернул голову и увидел меня. Его губы дрогнули — он попытался улыбнуться, но вышло слабо, едва заметно. Я опустила взгляд. Рана была на животе — глубокая. Нож прошёл сквозь мышцы и, судя по всему, задел внутренние органы. Крови было много. Она пропитала его футболку, текла по земле, и даже в неверном свете факелов я видела, как быстро она уходит. — Марлю! — крикнула я, и голос сорвался. — Клинт, дай мне ещё марли! Клинт молча протянул мне стопку чистых бинтов, и я принялась заталкивать их в рану, пытаясь остановить кровотечение. Мои руки двигались сами — привычными, отработанными движениями, — но внутри всё дрожало. Мысли путались, натыкались друг на друга, и где-то на краю сознания я понимала то, что отказывалась признавать. Здесь, в Глэйде, не было инструментов. Не было возможности зашить такую рану и перелить кровь. Не было ничего. Я могла только давить на рану и молиться, чтобы кровь остановилась сама, но этого не происходило. — Всё будет хорошо, — бормотала я, не узнавая собственного голоса. — Ты будешь жить. Слышишь? Ты будешь жить. Я здесь. Я помогу. Ник смотрел на меня, и в его тёплых, карих глазах не было страха. Только грусть и нежность. Только что-то, от чего у меня внутри всё разрывалось на части. Клинт мягко, но настойчиво перехватил мои руки. Я подняла на него испуганный, непонимающий взгляд. Он молчал, но его глаза сказали всё. Он медленно, почти незаметно, покачал головой. — Нет, — выдохнула я. — Нет. Я могу. Я смогу. Я... Клинт не отпускал моих рук, и я видела, что у него самого глаза блестят в свете факелов. Ник коснулся моей руки. Его пальцы были холодными и слабыми, но прикосновение заставило меня замереть. Я повернулась к нему. Он смотрел на меня и улыбался — той самой улыбкой, которую я так хорошо знала. Тёплой. Открытой. Последней. — Он не тронет тебя, — прошептал он, и голос его был тихим, хриплым, прерывистым. Из уголка рта потекла струйка крови. — Больше никогда. — Ник, не надо, — я замотала головой, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Не говори так. Ты будешь жить. Ты... — Ты была... — он сглотнул, и его пальцы чуть сжали мою ладонь, — лучшим, что случилось со мной. Здесь. — Нет, — прошептала я, и голос сорвался. — Пожалуйста. Не оставляй меня. Пожалуйста, Ник. Но его взгляд уже менялся — медленно, неумолимо, — становясь стеклянным, отстранённым. Он выдохнул в последний раз, и его пальцы, сжимавшие мою ладонь, ослабли. Грудь опустилась и больше не поднялась. Клинт склонился над ним, проверил пульс на сонной артерии и через несколько долгих, бесконечных секунд поднял на меня глаза. — Мне очень жаль, — тихо сказал он. Я не ответила. Не могла. Я смотрела на Ника — на его лицо, которое стало таким спокойным, таким умиротворённым, каким никогда не было при жизни, — и не верила. Не могла поверить. Моя рука поднялась сама и осторожно, дрожа, коснулась его век. Я закрыла ему глаза — медленно, почти нежно, — и отдёрнула пальцы, будто обжегшись. Пустота. В голове — только пустота. Гулкая, звенящая, бесконечная. Вокруг меня звучали голоса, но они доносились будто сквозь толщу воды. Я слышала, как Алби отдавал приказы — унести тела на Могильник, закопать их, сделать это быстро, — и видела, как парни засуетились вокруг. Но всё это было где-то далеко. Не здесь. Не со мной. Я поднялась. Медленно, не чувствуя собственного тела. Развернулась и пошла прочь. Никто не остановил меня. Никто не окликнул. Я шла сквозь толпу, и парни расступались передо мной, как перед призраком. Я не видела их лиц. Не слышала их голосов. Только гул. Только пустоту. Лес кончился, и я вышла на опушку. Где-то впереди, за стенами Лабиринта, занимался рассвет — первые, ещё робкие лучи пробивались сквозь серую пелену, окрашивая небо в бледно-розовые и золотистые тона. Я сделала ещё шаг, запнулась о корень дерева и рухнула на колени. И тогда тишина взорвалась. Из горла вырвался вопль — нечеловеческий, хриплый, рвущийся откуда-то из самой глубины души. Я закричала так, как не кричала даже там, на Могильнике, когда чужие пальцы касались моего тела. Слёзы хлынули потоком, и я не могла остановить их. Вся боль, которую я сдерживала — в лесу, у тела Ника, по дороге сюда, — прорвалась наружу, и теперь меня трясло, душило, разрывало изнутри. Я не могла дышать. Сломанное ребро отзывалось острой, режущей болью при каждом всхлипе, но я не могла остановиться. Лёгкие горели, горло саднило, и вкус крови появился во рту. Мир перед глазами расплывался, и я не понимала, где заканчивается рассвет и начинается темнота. Чьи-то руки легли на мои плечи — тёплые, осторожные, почти невесомые. — Элис, — голос пробился сквозь пелену. — Элис, я здесь. Я рядом. Это был Ньют. Он не говорил, что всё будет хорошо. Не обещал, что боль пройдёт. Он просто был рядом — на коленях, прямо на холодной земле, — и его руки держали меня за плечи, не давая упасть. А потом он медленно, осторожно — будто боялся спугнуть, — развернул меня к себе и обнял. Крепко. Надёжно. Так, как обнимают человека, который тонет и не может найти опору. Я вцепилась в него — сильно, до белых костяшек, до синяков, которые завтра проступят на его плечах. Мои пальцы сжимали ткань его рубашки, а лицо зарылось в изгиб его шеи, и я плакала, захлёбываясь, дрожа, не в силах остановиться. Ньют не шевелился. Он гладил меня по голове — медленно, ритмично, успокаивающе, — и его ладонь была тёплой и надёжной. Я чувствовала, как он дышит — размеренно, глубоко. А потом что-то изменилось. Где-то глубоко внутри, там, где все эти недели стоял прочный, непробиваемый купол, обволакивающий мою память, что-то треснуло. Звук был почти осязаемым — тонкий, как звон разбивающегося стекла. По куполу побежали трещины — сначала тонкие, как паутина, едва заметные, а затем всё шире и глубже, пока он не разлетелся на тысячи осколков. Я падала на них — острые, безжалостные, — и каждый осколок был воспоминанием. Каждый впивался в кожу, каждый требовал, чтобы я его увидела. Они резали, жгли, впивались в самую душу, и я не могла увернуться от них. Не могла закрыться. Не могла остановить этот поток. Моё сознание, не выдержав, провалилось в темноту. Последнее, что я почувствовала, — руки Ньюта, которые держали меня, не давая упасть окончательно. Его голос, который звал меня по имени. И бесконечную, всепоглощающую тьму, которая мягко, почти ласково приняла меня в свои объятия. Где-то на границе между явью и забытьём, между жизнью и смертью, я падала на осколки собственной памяти. И знала, что, когда открою глаза, я уже не буду прежней.