Осколки памяти

Рука сама потянулась к его волосам — ещё до того, как я успела осознать, что происходит. Пальцы коснулись светлых, чуть спутанных прядей, и прикосновение оказалось неожиданно мягким. Ньют сидел на полу, уронив голову на край кровати, и спал — глубоко, без сновидений, — всё ещё сжимая мою ладонь в своей. Он вздрогнул, когда пальцы скользнули по виску. Веки дрогнули, приоткрылись — мутный, расфокусированный взгляд, — и снова сомкнулись. А потом, спустя секунду, распахнулись окончательно. Он уставился на меня так, будто не верил, что я смотрю на него в ответ. Я попыталась убрать руку, но он перехватил её — быстро, почти инстинктивно, — и выпрямился, садясь на край кровати. Наши пальцы остались сплетены. — Ты очнулась, — сказал он, и в голосе прозвучало облегчение. — Наконец-то. Я попыталась сесть, опираясь спиной о шершавую стену, спустив ноги на пол, и каждое движение отзывалось болью в левом боку — тупой, пульсирующей, напоминающей о сломанном ребре. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом, и где-то в висках ещё эхом отдавались обрывки воспоминаний. Я чувствовала себя так, будто пробежала марафон и не спала неделю одновременно. — Как ты? — спросил Ньют, и в его глазах читалась тревога. Я открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только сухой, надсадный кашель. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Ньют понял без слов. Он поднялся, взял со стула жестяную кружку и протянул мне. Вода была прохладной, и каждый глоток возвращал к жизни. — Спасибо, — прошептала я, возвращая кружку. — Сколько я здесь пролежала? Ньют опустил взгляд на наши всё ещё сплетённые пальцы и ответил не сразу. — Двое суток. — Сколько?! — Двое суток, — повторил он. — Когда я принёс тебя сюда, ты была без сознания. А на следующий день поднялась температура. Тебя лихорадило. Клинт сказал, что это, возможно, из-за сломанного ребра и стресса. Организм просто... отказался работать. Я смотрела на него и пыталась осознать. Двое суток. А казалось — вечность. А потом память услужливо подкинула то, что я не хотела вспоминать. Лес. Факелы. Тело Билли с перерезанным горлом. И Ник. Его последние слова: «Ты была лучшим, что случилось со мной. Здесь». В груди что-то сжалось — холодно, туго, до невозможности вдохнуть. Словно невидимая рука стиснула сердце и отказывалась отпускать. Я сглотнула, и это вышло с трудом — горло сдавило спазмом. — Где его тело? — спросила я, не решаясь произнести имя. Ньют понял. — Их обоих закопали на Могильнике, — сказал он тихо. — Так распорядился Алби. На Могильнике. Там, где Билли пытался меня уничтожить. Там, где среди костей животных я боролась за свою жизнь. Теперь там лежит Ник. Мой Ник. И Билли — рядом с ним. Смерть связала их навсегда, и от этой мысли к горлу подступила тошнота. По щеке скатилась слеза — всего одна, но такая горячая, что, казалось, она прожигает кожу. Я не стала её вытирать. — Как это произошло? — голос прозвучал глухо, будто со стороны. — Почему они оказались в лесу одни? Ньют выдохнул и опустил голову. — Ник хотел отомстить, — начал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Днём Фрайпан заметил, что с кухни пропал нож. А ночью мы услышали шум со стороны Кутузки. Сначала не придали значения — подумали, что Билли или его дружки снова буянят. Кто-то пошёл проверить. А когда вернулся — сказал, что клетка открыта, Билли внутри нет, а Хью и Джексон подняли шум: Ник выпустил его и увёл в рощу. Мы бросились искать их, но... Он не закончил. Я и сама знала, что было дальше. — Это я виновата, — сказала я, и голос дрогнул. — Если бы я с ним увиделась. Если бы рассказала правду — что Билли не успел... — я запнулась, подбирая слова, — ...сделать то, что он думал. Ник не пошёл бы мстить. — Нет, — Ньют поднял голову и посмотрел на меня. Его голос прозвучал твёрже. — Не смей так думать. Ник принял решение сам. Это был его выбор. Не твой. — Но если бы я... — Элис, — он мягко, но настойчиво положил ладони на мои плечи и заставил посмотреть ему в глаза. — Ты не можешь отвечать за чужие поступки. Я отрицательно покачала головой, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Это не меняет того, как мне больно. — Знаю, — сказал он тихо. — Боль неизбежна. Но страдать не обязательно. Ты ни в чём не виновата. Ты слышишь? Ты пережила то, что не каждый смог бы пережить. Ты выжила. Ник хотел защитить тебя — и он это сделал. Единственным способом, который знал. Его поступок — не твоя вина. Это его любовь. Не превращай её в груз. Я смотрела в его глаза — тёплые, искренние, полные той самой боли, которую он так старательно прятал, — и что-то внутри надломилось. Но не так, как раньше — не разрушительно. Скорее, как лёд, который наконец треснул, выпуская наружу то, что так долго было заморожено. Я потянулась к нему и обняла — крепко, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Ньют замер на секунду — я почувствовала, как напряглись его плечи, — но потом обнял в ответ. Осторожно. Бережно. Мы сидели так — на краю кровати, в тишине медпункта, — и время, кажется, остановилось. А потом дверь открылась. — Нет, ты послушай, если бы он просто... Клинт и Джеф замерли на пороге. Их взгляды упали на нас — на Ньюта, чьи руки всё ещё обнимали меня за плечи, на мои пальцы, сжимавшие ткань его рубашки. Повисла пауза. — Упс, — произнёс Джеф, и в его голосе прозвучала смесь неловкости и озорства. — Мы, кажется, не вовремя. Зайдём попозже. — Определённо попозже, — подтвердил Клинт, и они синхронно попятились к двери. Я хотела отстраниться, но Ньют почему-то прижал меня чуть крепче — будто не хотел отпускать. Дверь закрылась, и мы остались вдвоём. — Как-то неловко вышло... — начала я, отстраняясь. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в медпункт влетел Минхо. — Элис! — он остановился, увидев, что я сижу, и его лицо озарилось смесью облегчения и возмущения. — Ты нас чуть до инфаркта не довела, честное слово. Как ты? — Терпимо, — ответила я. — Жить буду. Минхо прошёл в комнату и сел на соседнюю кровать. — Ну, это мы ещё посмотрим, — он скрестил руки на груди и смерил меня оценивающим взглядом. — Когда я заходил к тебе в последний раз, у тебя из носа текла кровь, и ты металась по кровати в лихорадке. Клинт сказал — не трогать, мол, температура сама спадёт. Я чуть ему не врезал. — Спасибо, что не сделал это, — пробормотала я. — Пока не за что, — он усмехнулся, но улыбка быстро сошла с его лица. — Серьёзно, Элис. Ты нас напугала. Всех. Даже Галли места себе не находил — представляешь? Я подняла брови. Галли? Волновался обо мне? — Галли? — Ага, — Минхо кивнул. — Он, конечно, не признается, но я видел. Стоял у входа, спрашивал у Клинта, как ты. А когда тот сказал, что температура поднялась, он пробурчал что-то вроде «она живучая, справится» и ушёл. Но на следующий день пришёл снова. Так что, — он развёл руками, — можешь считать, что ты теперь в клубе избранных. Галли просто так не волнуется. — Это точно, — подтвердил Ньют. — Помню, когда я руку повредил, он сказал: «Ну, вторая же есть». — Вот видишь, — Минхо ткнул пальцем в мою сторону. Я опустила глаза, не зная, что ответить. Это было... неожиданно. И отчего-то тепло. Ньют всё ещё сидел рядом, и его плечо почти касалось моего. — Кто такой Стивен? — спросил Ньют, и его голос прозвучал мягко, но настойчиво. Я резко подняла голову. — Что? — Ты звала его во сне. Когда металась. Повторяла это имя снова и снова. Кто он? Минхо перевёл взгляд с Ньюта на меня и приподнял бровь. Я вздохнула. Скрывать не было смысла. — Стивен — мой брат, — сказала я тихо. Повисла тишина. Минхо и Ньют переглянулись. — Брат? — хором спросили они. — Да. Он на два года старше меня. Внешне мы мало похожи — только цвет волос, кажется, одинаковый. Я... я вспомнила его. Минхо присвистнул. — Так ты... ты вспомнила, что-то из прошлой жизни? Серьёзно? Я замялась. Рассказывать про лавину воспоминаний — про Аву, про ПОРОК, про Лабиринт изнутри, — было слишком рано. Слишком многое ещё предстояло осмыслить самой. Поэтому я ответила уклончиво: — Только брата. Это было... как обрывок. Неполный. От него больше вопросов, чем ответов. — Ну, брат — это уже кое-что, — заметил Минхо, и его голос стал задумчивым. — Возможно у всех нас где-то там, — он неопределённо махнул рукой в сторону стен, — есть семьи. Родители. Может, братья и сёстры. Просто мы их не помним. А ты теперь знаешь. Это... странно, наверное. Знать и не помнить одновременно. — Да, — тихо ответила я. — Именно так. Он кивнул, и на секунду его лицо стало серьёзным — без обычной усмешки. — Знаешь, что я думаю? — спросил он, глядя на меня. — Если ты вспомнила брата, значит, и остальное может вернуться. Не сразу. Не сейчас. Но когда-нибудь. И когда это случится... ты будешь не одна. У тебя есть мы. Ну, — он бросил короткий взгляд на Ньюта, — у тебя есть Ньют, это уж точно. А я так, для моральной поддержки и украшения Глэйда. Ньют закатил глаза, но промолчал. — Не прибедняйся, — сказала я, и уголки губ дрогнули в слабом подобии улыбки. Не настоящей. Тени улыбки. — Ты тоже ничего. — О, она меня похвалила! — Минхо театрально прижал руку к сердцу. — Запишите это в архив истории. Минхо — «тоже ничего». Буду внукам рассказывать. — Если ты выживешь, чтобы завести внуков, — пробормотал Ньют. — Я выживу. Я Бегун. Мы живучие. — Минхо подмигнул мне. — И ты, кстати, тоже живучая. Раз пережила всё это — значит, и остальное переживёшь. Поняла? Я кивнула. Минхо старался поднять настроение. И это было ценно. — Кстати, — Минхо бросил взгляд на дверь, — скоро ужин. Если не поторопитесь, останетесь без еды. А Фрайпан сегодня, кажется, расщедрился на добавку — с чего бы это? — Может, потому что ты каждый раз строишь ему глазки? — предположил Ньют. — Это не глазки, это харизма. Разницу чувствуешь? — Чувствую. Поэтому и говорю. Я слушала их перепалку и чувствовала, как внутри напряжение, которое держало меня в тисках последние дни, стало чуть слабее. --- К вечеру я решилась выйти на ужин. После двух суток без еды организм требовал топлива, даже если аппетита не было совсем. Когда я поднялась с кровати, мир на секунду качнулся, и пришлось ухватиться за плечо Ньюта. Он ничего не сказал — просто подождал, пока я обрету равновесие. На свежем воздухе стало легче. Закат окрашивал стены Лабиринта в розовые и золотистые тона, и в этом свете Глэйд казался почти мирным. Почти. Мы пришли к раздаче последними. Фрайпан, увидев меня, просиял так, будто я была не просто очередным голодным ртом, а как минимум возвращением блудной дочери. — О, Элис! — он даже отложил половник. — Как ты? — Жить буду, — ответила я. — Это хорошо, — он плюхнул в тарелку чуть больше обычного — привычка, которая осталась неизменной с первых дней. — Держи, тут травяной чай. Клинт сказал — полезно для восстановления. — Спасибо, Фрайпан. Он кивнул, и я заметила в его глазах что-то похожее на вину. Словно он хотел сказать что-то ещё, но не решался. Мы отошли к брёвнам и сели — я и Ньют, плечом к плечу. Я ковырялась в тарелке, не чувствуя вкуса, но заставляя себя есть. А потом я услышала разговор. Сначала — шёпот. Потом — громче, так, будто специально, чтобы я услышала. — ...странно, да? Только она появилась — и сразу одни беды. Два парня друг друга убили. Из-за девки. — Говорят, Билли успел... ну, ты понял. — Да ладно? Я слышал, она сама дала. Ещё в лесу, до всего. А потом просто пожалела и решила выставить себя жертвой. — Да нет, я слышал другое. Билли рассказывал, что она дала сначала Нику прямо там, в лесу. А там, может, и другие были после него. Я замерла. Пальцы, сжимавшие алюминиевую тарелку, побелели. Ком обиды подступил к горлу, слёзы появились в уголках глаз, но я сдержала их. Не сейчас. Не здесь. Ньют напрягся рядом со мной. Я почувствовала, как он подобрался, готовый вскочить, и перехватила его запястье. Сильно. До побелевших костяшек. — Не надо, — прошептала я. — Пожалуйста. — Но они... — Не надо. Я видела, как желваки заходили на его скулах. Видела, как он сжимает челюсти, пытаясь сдержаться. Но он остался на месте. — Мне уже хватило того, что Ник вступился за меня, — сказала я тихо. — Именно поэтому его здесь нет. Я не хочу, чтобы и ты... Я не закончила. Просто поднялась, отставила тарелку — почти нетронутую, — и ушла. Проходя мимо раздачи, я встретилась взглядом с Фрайпаном. В его глазах стояла вина — глубокая, искренняя. Я слегка улыбнулась ему — одними уголками губ. «Всё в порядке», — говорила эта улыбка. «Мне всё равно». Но это было неправдой. --- Я просидела под деревом до самой темноты. Спина прижималась к шершавому стволу, взгляд был устремлён на стены Лабиринта, но мысли витали далеко. Где-то там, в лабиринте собственной памяти, я всё ещё блуждала среди обрывков прошлого. Стивен. Мой брат. Он работал над Лабиринтом. Он знал, что это эксперимент. Знал — и ничего не сделал. Или сделал? Та флешка... он передал её? У него получилось? Ава Пейдж. Она подменила сыворотку. Почему? Чтобы я вспомнила? Чтобы знала правду? Или чтобы вернулась к ней, когда придёт время? «Вспомни, что ПОРОК — это хорошо». Она всё ещё надеется, что я встану на её сторону. Кевин Андерсон. Глава ПОРОКа. Я добавила вирус в его пищу. Собственными руками. Что с ним стало? Он умер? Ава заняла его место? Лабиринт. Мы смотрели на него с той стороны. Теперь я смотрю изнутри. И знаю, что выход только один. Знаю, что где-то там, за стенами, другие такие же, как мы, ищут способ выжить. Вопросов было больше, чем ответов. И каждый вопрос тянул за собой новый. Я прикрыла глаза и почувствовала, как ночной ветер касается лица. Где-то далеко, за стенами, заскрежетали механизмы Лабиринта — привычный звук. --- Когда стемнело окончательно, я поднялась и направилась к Хомстеду. В медпункте было безопаснее, но я понимала: после всего случившегося, после слухов и перешёптываний, мне нужно быть среди остальных. Забиться в угол и делать вид, что ничего не произошло, было бы проще, но это означало бы признать поражение. А я ещё не была готова сдаться. Хотя Глэйд, кажется, уже вынес свой вердикт. Падшая женщина. Та, из-за которой убили друг друга два парня. Та, что дала в лесу. Та, что сама напросилась. Пусть так. Может, это и к лучшему. Меньше взглядов. Меньше вопросов. Меньше людей, которые попытаются приблизиться. Я вошла во второй навес и остановилась как вкопанная. Моего гамака не было. На том месте, где он висел все эти недели, теперь была пустота — только балки и верёвки. — Твои вещи где? — раздался голос за спиной. Я обернулась. Ньют стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди. — Там, — я кивнула на деревянный ящик, стоявший у опоры. Ньют молча подошёл, поднял ящик и направился к выходу. Я пошла следом, не понимая, что происходит. Мы вошли в первый навес — тот самый, где спали Кураторы и «элитные» работники. Ньют прошёл почти до самого конца и остановился. Там висел мой гамак. Аккуратно, ровно, на том же расстоянии вытянутой руки. Он поставил ящик под ним и повернулся ко мне. — Располагайся, — сказал он просто. Я смотрела на него, не веря. — Зачем? — Так безопаснее, — ответил он, глядя мне прямо в глаза. — Здесь спят Клинт и Джеф, Минхо. Все свои. И отсюда ближе к выходу. — Ты повесил мой гамак рядом со своим. — Да. — Чтобы у меня не было других соседей, кроме тебя. — Да. Я не знала, что сказать. Просто стояла и смотрела на него — на человека, который за последние дни стал мне ближе, чем кто-либо. Он не спрашивал, не требовал благодарности, не ждал ничего взамен. Просто сделал. Просто был рядом. Я забралась в гамак и вытянулась, чувствуя, как грубая ткань привычно принимает тело. Где-то слева, через несколько рядов, уже раздавался чей-то мерный храп — низкий, ритмичный, почти убаюкивающий. Справа кто-то ворочался, и верёвки тихо поскрипывали в такт движениям. В дальнем углу навеса двое парней всё ещё перешёптывались о чём-то — слов было не разобрать, только мягкий, приглушённый гул голосов. Глэйд засыпал, и в этой привычной, почти родной какофонии звуков было что-то успокаивающее. Ветер, тёплый и ласковый, пробирался сквозь щели в крыше из листьев и касался лица — легко, почти невесомо, как прикосновение призрака. Он приносил с собой запахи: сухое дерево балок, влажную землю, травы. Я вдохнула глубже и прикрыла глаза. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, скрипнул гамак — Ньют устраивался на ночь. Я слышала его дыхание: ровное, спокойное, размеренное. И от этого звука — такого простого, такого обыденного — внутри разливалось странное, почти забытое чувство. Безопасность. Здесь, в этом навесе, в окружении чужих людей, я впервые за долгое время не боялась закрыть глаза. Нет, боль никуда не ушла. Она всё ещё сидела где-то глубоко под рёбрами — тупая, ноющая, не связанная ни с одним физическим переломом. Боль потери. Боль предательства. Боль от того, что мир оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Но сейчас, в этой темноте, под мерный скрип гамаков и тихое дыхание Ньюта, она стала чуть тише. Чуть терпимее. Я повернулась на бок и уставилась в темноту. Мысли всё ещё крутились в голове — о Стивене, об Аве, о Лабиринте, о Нике, — но они больше не разрывали меня изнутри. Они просто были. Как шрамы. Как осколки памяти, которые теперь всегда будут со мной. — Спасибо, — прошептала я в темноту. Я думала, он уже спит. Но из темноты донёсся его голос — тихий, но отчётливый: — Теперь всё будет хорошо. Я закрыла глаза. И впервые за долгое время поверила, что, возможно, так и будет.