Осколки памяти

Я проснулась раньше обычного — за несколько минут до того, как первые лучи солнца пробьются сквозь щели в крыше Хомстеда. Тело всё ещё ныло, но боль стала привычной, почти фоновой — как шум Лабиринта по ночам. Где-то глубоко в груди ещё пульсировало эхо сломанного ребра, но уже не так остро, как в первые дни. Ньют спал в гамаке рядом, на расстоянии вытянутой руки. Его дыхание было ровным и глубоким, светлые волосы упали на лоб. Я потянулась и осторожно коснулась его плеча. Он вздрогнул и открыл глаза почти сразу — не так, как в прошлый раз, когда приходилось будить его дважды. Видимо, за эти дни привык просыпаться от моего прикосновения. — Мне нужно в душ, — прошептала я, стараясь не разбудить остальных. — Проводишь? Ньют кивнул, потёр глаза и выбрался из гамака. Мы вышли в предрассветный Глэйд, и прохладный воздух обнял плечи — бодрящий, свежий, пахнущий влажной травой и далёким дымом от вчерашнего костра. Трава была мокрой от росы, и над землёй стелился туман — лёгкий, почти прозрачный, смягчающий очертания хижин и стен. Несколько шагов мы прошли в тишине, и я решилась заговорить: — Знаешь, раньше меня провожал Ник. Каждое утро, пока все спали. Я будила его, и мы шли сюда вместе. — Я сглотнула и почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. — А теперь его нет. И мне... немного страшно идти одной. Ньют повернул голову и посмотрел на меня. Его взгляд был понимающим. — Ты всегда можешь обратиться ко мне, — сказал он. — Не только утром. В любое время. Я серьёзно. — Я знаю, именно поэтому я тебя и разбудила. Мы прошли ещё немного, минуя плантацию. Ньют молчал, но я чувствовала, что он хочет что-то спросить. Наконец он заговорил: — Расскажи мне о Стивене. Какой он был? Я задумалась, пытаясь облечь в слова то, что помнила — обрывками, тенями, ощущениями. — Он был старше на два года, но иногда казалось, что на десять. Серьёзный. Упрямый. Если что-то решал — его невозможно было переубедить. — Я усмехнулась краешком губ. — Любознательный до жути. Вечно задавал вопросы. В детстве это раздражало, а потом... потом я поняла, что это его способ справляться со страхом. Когда мы были маленькими, он обнимал меня так крепко, что рёбра трещали. Будто боялся, что я исчезну, стоит ему разжать руки. А когда мы выросли... мы отдалились. Я не помню почему. — Как он выглядел? — спросил Ньют. — Ты помнишь? — Да, — кивнула я. — Мы не очень похожи. Я пошла в отца: зелёные глаза, светлая кожа, русые волосы. А Стивен — в маму. У него карие глаза, и кожа чуть темнее моей. А ростом... — я подняла руку, показывая примерный уровень надо лбом, — он где-то на полголовы выше меня. Худощавый, но жилистый. И у него была привычка сжимать челюсть, когда он злился. Ньют кивнул и отвёл взгляд к стенам Лабиринта, которые уже начали сереть в предрассветных сумерках. — Ты скучаешь по нему, — сказал он. Это был не вопрос. — Я даже не знаю, жив ли он, — ответила я. — Воспоминания обрываются на том моменте, как меня увозили. Он кричал, пытался прорваться ко мне, а потом... темнота. Но я надеюсь. Глупо, наверное, — я покачала головой, — но я надеюсь, что однажды мы сможем воссоединиться. Что он где-то там, за этими стенами, тоже помнит меня. Ньют ничего не сказал. Просто шёл рядом, и его плечо почти касалось моего. — А ты? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Как ты попал сюда? Каким был твой первый день? Ньют усмехнулся — невесело, скорее задумчиво, — и некоторое время молчал, подбирая слова. — Я пытался бежать, прямо как ты, — начал он. — Вылез из Ящика, увидел парней — и сорвался. Бежал так быстро, как только мог. Думал: если добегу до стен, то найду выход. Но на границе входа в Лабиринт меня остановил Алби. Он не хватал, не бил — просто встал на пути и сказал: «Если ты туда зайдёшь, ты умрёшь. А если останешься — у тебя будет шанс». И я... я остановился. — Тебе было страшно? — До ужаса, — признался он. — Первые дни я вообще ни с кем не разговаривал. Я надеялся, что всё это окажется сном. Что вот-вот я проснусь — и ничего этого не будет. Ни стен, ни Лабиринта, ни чужих лиц. Но сон всё не заканчивался. Пришлось учиться жить заново. — Но ты справился. — Не сразу. Мы дошли до душевой. Ньют сел возле дерева и спиной опёрся на его шершавый ствол, вытянув длинные ноги. Я задержалась на секунду, глядя на его профиль, на то, как первые лучи солнца касаются его светлых волос. — Спасибо, — сказала я. — За что? — За то, что ты здесь. Я скрылась за брезентом, не дожидаясь ответа. --- В медпункт я вошла, когда солнце уже поднялось над стенами и залило Глэйд мягким, золотистым светом. Внутри пахло травами и спиртом — знакомый, почти родной запах. Клинт стоял у полок с банкой в руке, а Джеф перебирал сухие травы, раскладывая их по пучкам. Когда дверь открылась, они оба замерли и уставились на меня так, будто увидели призрак. — Ты... ты что здесь делаешь? — спросил Джеф, и в его голосе прозвучало искреннее беспокойство. — Работаю, разве нет? — ответила я, проходя внутрь и оглядывая помещение. Всё было на своих местах — банки, бинты, инструменты. Как будто ничего не изменилось. — Элис, — Клинт поставил банку на стол и скрестил руки на груди. Его смуглое лицо было серьёзным. — Ты ещё не восстановилась. Ребро сломано, гематомы до сих пор не сошли. Тебе нужно отдыхать. — Я уже отдыхала. Двое суток. Хватит. — Но... — Клинт, — я посмотрела на него, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала, — мне нужна работа. Я не могу просто сидеть и ждать. Это сводит с ума. Понимаешь? Клинт и Джеф переглянулись. В их взглядах читалось сомнение, но, кажется, они поняли — спорить бесполезно. — Ладно, — сдался Клинт и поднял руки в примирительном жесте. — Но если я увижу, что тебе плохо, ты немедленно идёшь отдыхать. Никаких возражений. Поняла? — Да. Джеф, казалось, хотел пошутить, но осёкся. Его обычная озорная улыбка дрогнула и превратилась во что-то более осторожное — как будто он боялся сказать что-то лишнее, что-то, что может ранить. — Ну, тогда... — он протянул мне стопку чистых бинтов, — держи. У нас тут парень поранил руку. Ничего серьёзного, просто глубокий порез. Нужно обработать и перевязать. — Хорошо, где он? Дверь открылась, и в медпункт вошёл парень — молодой, примерно моего возраста, светловолосый. Он прижимал к предплечью окровавленную тряпку и выглядел смущённым — как большинство пациентов, которые считали, что обращаться за помощью с «пустяковой» раной ниже их достоинства. — Садись, — сказала я, указывая на кровать. Он кивнул и опустился на край. Я потянулась за марлей, чтобы промыть рану, и вдруг осознала, что мои руки не двигаются. Они замерли над столиком с инструментами, и я не могла заставить их сдвинуться с места. Вдох. Выдох. Это просто пациент. Просто порез. Ничего страшного. Но тело помнило. Помнило ту ночь в лесу, когда я пыталась зажать рану Ника марлей, а кровь всё текла и текла, и её было слишком много, и мои руки дрожали точно так же, как сейчас. Я сглотнула и заставила себя выдохнуть. Парень передо мной был не Ником. Он был жив. Он ждал моей помощи. — Сейчас обработаем, — сказала я, и голос прозвучал почти нормально. Руки всё ещё дрожали, когда я промывала рану, но я старалась не думать об этом. Марля, антисептик, бинт. Всё как всегда. Всё как раньше. Когда повязка была зафиксирована, я поспешно отступила на шаг, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Спасибо, — тихо сказал парень и, поднявшись, вышел за дверь. Я осталась стоять, глядя на свои руки. Их всё ещё слегка потряхивало. Мозг понимал: опасности нет. Но тело помнило. Оно отказывалось забыть. — Элис? — голос Джефа вырвал меня из оцепенения. — Я в порядке, — ответила я, не оборачиваясь. Он ничего не сказал, но я почувствовала его взгляд — осторожный, сочувствующий. К счастью, он не стал задавать вопросов. --- День тянулся медленно, как тягучая патока. Пациентов было немного, и в перерывах между ними я ловила себя на том, что смотрю в окно — туда, где за стенами возвышался Лабиринт, серый и равнодушный. Мысли текли вяло, и среди них всё чаще всплывали воспоминания о косых взглядах, которые я ловила на себе последние дни. Когда я шла на обед, проходя мимо группы парней, один из них демонстративно отвернулся, едва я поравнялась с ним. Другой что-то шепнул соседу, и тот коротко хмыкнул, прикрывая рот ладонью. Я сделала вид, что не заметила. Просто прошла мимо с ровной спиной и взглядом, устремлённым вперёд. Пусть говорят. Мне всё равно. Но это было неправдой. Каждый такой взгляд царапал где-то глубоко внутри, напоминая о том, что здесь я чужая. Что бы я ни делала, как бы ни старалась, для многих я навсегда останусь «той самой девкой». Работа помогала. Она заполняла часы, отвлекала, давала рукам занятие, а голове — задачи, которые можно было решить. Но она же напоминала о том, что прежней жизни больше нет. Время тянулось бесконечно, а каждый день был похож на предыдущий, как отражение в мутной воде. Но, может быть, это и есть восстановление. Медленное. Незаметное. Как заживление раны, которая ещё болит при резком движении, но уже не кровоточит. Сегодня я сделала первый шаг обратно к жизни. Маленький, неуверенный, дрожащий — но шаг. И этого было достаточно.