Палата №5

      На часах двенадцать минут одиннадцатого уже было, а гостей из Великого Новгорода – ещё нет. Цыганские романсы закончились, прошли казачьи, русские народные, застольные, прибалтийские, и толпа снова заскучала. Веснушчатая дворянка опустила бинокль и грустно смотрела в точку перед собой. Её пышный, но крепкий отец в шинели дивного измрудного оттенка пытался взбодрить дочь по-своему.       – Я у него и спрашиваю: какую, по-вашему, функцию должны выполнять уличные вывески, чтобы их можно было из такой никудышной фанеры делать? А он мне, Прасковьюшка, вот что отвечает: функцию красоты, Велимир Андреевич. Краска на ней хорошо держится.       Прасковьюшка была далека от нового папенькиного дела по торговле скобяными изделиями, но байки своего улыбчивого родителя любила. Её лицо начало понемногу освещаться улыбкой, такой же, как у так похожего на неё стоявшего рядом высокого дворянина в изумрудной шинели.       Но скучала не одна Прасковьюшка. Толпа начала трясти зрелищ – пока без хлеба, но зрелища русский человек любит пожалуй что и больше. Недаром поговорка: «хлебом не корми…».       А зрелище ожидалось одно, самое очевидное, с семи утра. Пьеса Софии Абрикосовой «Верфи Петра Великого». Граждане Российской империи, собравшиеся на площади, скучали и думали, как бы развлечься. Хотя, например, мадемуазель Прюм больше всего на свете сейчас хотела согреться.       Первым громко потребовал начать пьесу «СИЮ ЖЕ МИНУТУ» Бова Калинин, шутник, балагур, малый славный и добрый, но любитель потратить деньги на выпивку и долгие поездки на бричках с красивыми барышнями. Орал он громко и настойчиво, так что народ вскоре подхватил.       Пьеса называлась «Верфи Петра Великого», однако народ скандировал то ли «вефи», то ли «ферфи». Тем не менее, и актёры, и автор пьесы, стоявшие за импровизированной сценой, понимали, о чём речь. Актёры перестали скучать и стали переглядываться, посматривая на Соню. Соня кусала губы и привставала на цыпочки, надеясь разглядеть новгородских гостей и переключить внимание на них. Ведь, если они опоздают и придут на середине представления, представление коту под хвост. Но новгородцев не было.       Актёр, который должен был играть воронежского крестьянина, толкнул локтем своего товарища и, насколько можно тихо перекрикивая толпу, принялся что-то ему доказывать. Девушка, которая олицетворяла Российскую империю и должна была дважды с гордым видом пройти по сцене, с явной тревогой на лице разглядывала остальных.       Соня Абрикосова меж тем хмурилась и тёрла друг о друга замёрзшие ладони. Лицо её просветлело – очевидно, на неё снизошла некая умная мысль. Девушка жестами собрала актёров в кружок, что-то сказала им, подняла вверх сцепленные в рукопожатие две руки, кивнула и ринулась в толпу.       Через пару мгновений раздались аплодисменты (для этого Соня и вклинивалась в толпу), и актёры первого акта первого действия поползли на сцену. Толпа, уже переставшая к тому моменту скандировать и переключившаяся на дела насущные, чуть утихла. Кто-то даже смотрел пьесу. Соня Абрикосова была довольна.       Издалека она любовалась плодом своих трудов. Слышно было плохо – поэтому она нашла двух скучавших дамочек, которые посматривали на сцену, и начала дублировать им текст, который помнила наизусть. Дамочки прятали руки в муфты и молчали. Глядя на их тёплые, меховые муфты, плотные рукава шинелей, высокие сапоги чаще, чем на сцену, Соня говорила всё громче и отчаяннее и почти беспрестанно поправляла свою шапку на пуху – самую тёплую вещь, которая была при ней сейчас и в принципе была в составе её нынешнего имущества. Несколько любопытных подошли и послушали, покивали и снова скрылись.       Дамочки заговорили друг с другом по-французски. Это был провал.       Расстроенная Соня снова устремилась вглубь толпы. Там было хотя бы теплее. И не так обидно.       Внезапно она врезалась в чью-то широкую мягкую спину в изумрудной шинели. Дыхание спёрло от сильнейшего запаха апельсинов, которыми эта шинель, казалось, пропахла насквозь. Спасаясь от удушья, Соня уцепилась за руку владельца шинели и сдавленно пискнула – мышцы на руке были крепкие и немаленькие. И тёплые!       Прасковьюшка щурилась, приложив руку ко лбу козырьком, стараясь разглядеть происходящее – не на сцене, нет, – в стороне, где Бова Калинин, кажется, развязывал драку. Велимир же Андреевич Рыжков, отец Прасковьюшки, чувствуя поползновения какого-то насекомого по своей спине, с выражением, лишь в меньшей степени выражая удивление и в большей – смятение и недовольство, обернулся.       Соня застыла, наткнувшись на взгляд ясных синих глаз Рыжкова. Потом опустила взгляд на свою руку, всё ещё лежавшую на его плече. После недолгой паузы похлопала по плечу и радостно изрекла:       – Отличные мышцы!       Велимир Андреевич удивлённо моргнул.       – Спасибо, – он хотел добавить что-то ещё, но не успел.       – Как вам пьеса? – перебила его Соня, пряча обе свои руки за спину и кивая головой в сторону сцены.       Велимир лениво обернулся в том же направлении и улыбнулся. От этой улыбки Соня возликовала. Не напрасны бессонные холодные ноябрьские ночи!       – Прелестна, – отозвался Рыжков, вновь поворачиваясь к Соне. Потом бросил ещё один взгляд на сцену. – Но я не понял, почему тот мужик в треуголке сломал лодку парню в рубахе. Однако каковы чудеса закаливания – в одной рубахе в такую погоду… – он покачал головой и улыбнулся ещё шире.       Соня поникла. Она бессильно сжимала и разжимала кулаки и смотрела вниз. Это действительно был провал.       Меж тем Прасковьюшка, увлечённо наблюдавшая за уже развернувшейся дракой, громко крикнула что-то в поддержку белобрысого. Очевидно, что не актёрам, так как там белобрысой была только Российская империя. Велимир Андреевич неловко хлопнул Соню по плечу и подошёл к дочери, выглядывая среди толпы то же, за чем смотрела она.       Мрачные мысли посещали Соню. Их становилось всё больше, но впасть в кромешную тьму собственных чувств автору пьесы помешали радостные крики «Царица! Царица! Виктория I!». И локти соседей, которые отнесли Соню от Рыжковых куда-то обратно ближе к сцене.