Палата №5

      На сцене меж тем всё продолжались «Верфи Петра Великого». Все актёры были уже синие, за исключением лишь воронежского крестьянина. Тот был белый с красными руками.       – Да уж, художественный замысел. Триколор, – пробурчала под нос Соня. – Кто б ещё оценил.       Несмотря на сетования Сони, оценить было кому. Царица Виктория I всё же была на площади. Но рыжие кудри её были прикрыты шапкой, так, что ни локона ни выбивалось, лицо прикрывала вуаль, а из свиты был только лакей Ромка. Не было даже её любимой собаки, которую Виктория всегда брала с собой на большие гулянья и всякого рода мероприятия – царица не хотела, чтобы сегодня её узнали и чтобы тем более кто-то отвлекался на неё.       Ромка робел, кряхтел, пыхтел и порой пытался как-то неловко наклониться к Виктории. Очевидно, пребывание на должности царского лакея его избаловало и взрастило в душе его гордыню до размеров самого большого петербургского дворца – дважды. Однако, стоило ему наклониться и своими тёмными глазами или – упаси бог – губами чуть шевельнуть куда-то не туда, как он получал суровый, холодный, чуть презрительный взгляд каре-зелёных глаз своей повелительницы из-под вуали. И понимал, что от вуали пора отодвинуться. И остальной народ на то же расстояние таки не подпускать.       Но сейчас Виктория не обращала внимания на этого, в сущности, славного, хотя и, искренно говоря, несколько придурковатого парня. Она смотрела на Действо. Иногда не сдерживалась и аплодировала. Не будь локоны спрятаны, а вуаль – надета, народ вокруг тоже зааплодировал бы. Даже раньше неё – стоило бы ей только поднять руки, чтобы приготовить их для хлопка, уже звучали бы овации. Но Викторию I никто не узнал, так что хлопала она одна. Это было непривычно и вкусно одновременно. Ромка с радостью похлопал бы вместе с ней, только не понимал, зачем. Руки ведь только морозить. Хотя кто ж царских особ разберёт.       Соня же становилась всё грустнее и грустнее, оказавшись теперь в кучке цыган во главе с Кирой Ольховой. Цыгане шумели, за их песнями и фокусами наблюдали с большим интересом. Не то что за сценой. Хотя пели, надо сказать, очень и очень неплохо. Текст кое-где был слабоват – не всё же народное да застольное, а с русским языком дружил не каждый цыган.       Однако цыгане утихли. Соня, подпрыгивая на цыпочках, завертела головой, ища причину. Причина нашлась легко.       Гости из Великого Новгорода прибыли.       Актёры мужественно продолжали игру. Девушка-Россия сидела за ценой, завернувшись в пуховое одеяло, и суфлировала текст тем, кто его забывал. Драка, за которой до того наблюдали отец и дочь Рыжковы, от завязки приближалась к кульминации, и кульминация обещала быть долгой.       Остальные же замерли и уставились на приближавшуюся процессию. Новгородцы были одеты тепло и закутаны почти по самые глаза – не привыкли к настолько северной зиме. Однако одеты были очень и очень… красиво. Действительно очень. Виктория I отвлеклась от пьесы, обернулась, и глаза её округлились от изумления. Процессия не выглядела одетой богато – она была одета со вкусом, и это было куда важнее.       Первой пришла в себя Александра Ивановна. Вклинившись в группку купцов, которые резво начали разворачивать свои палатки, она звонко защебетала сразу на трёх языках, и все остальные петербуржцы, последовав её примеру, тоже оживились.       Особняком держалась одна девушка, прибывшая вместе с купцами. Девушка громко и озорно смеялась над шуткой своего попутчика, а, когда Александра Ивановна подошла к ней завести знакомство, отрекомендовала себя так:       – Татьяна Вячеславна, швея из Великого Новгороду, – широко улыбнувшись, присела она в неловком книксене. – Служу в поместье Юрьевых.       У Александры Ивановны задёргался глаз. Вместе с купцами прибыла какая-то крепостная, без манер, ещё и держится как королева, и… что самое ужасное… кажется, говорить словами через рот из всех приехавших только она и умеет.       Так что генеральша Петренко постаралась нацепить выражение лица подружелюбнее и наладить контакт с… даже язык её внутреннего голоса не поворачивался… с швеёй. С обычной. Крепостной. Швеёй. Которой, очевидно, новгородские гости были обязаны своими breathtaking штанами, шинелями, шарфами и шапками. Купеческие дочери и жёны, похоже, ещё и подобранными серьгами и бусами – которые удивительным образом смотрелись гармонично даже с необычной на вид зимней одеждой.       Зрачки Прасковьи Рыжковой влюблённо расширились, когда она на звук отвлеклась от драки и увидела новгородские шмотки и бесподобную Татьяну. Отец её вздохнул – совсем скоро его кошёлек, толстый и набитной, как сам Велимир Андреевич, станет прозрачным и худеньким, как его дочь. И дырочки вместо веснушек. Но – хотя тратить деньги Велимир с детства не любил – именно за подарками он вытащил её на улицу в этот морозный день. И в кошельке была отмерена, хотя и щедрая, но целиком запланированная на подарки (не только Прасковье, конечно – ещё жене, приятелям, жёнам приятелей и маленькому племяннику) сумма.       – Танечка, знаете, а ведь на эти все одежды… – генеральша обвела рукой новгородскую компанию и затем указала в направлении самой Татьяны Вячеславны. Но договорить не смогла.       – Ко мне по имени-отчеству и «сударыня», – спокойно, но твёрдо перебила её швея. Теперь уже другой глаз Александры Ивановны задёргался, но она взяла себя в руки.       – Да-да. Сударыня, Татьяна Вячеславна, c’est completely очаровательные наряды, und ich will…       Новгородская швея трёх языков не знала. Но с генеральшей, на удивление, довольно быстро нашла язык. Однако из толпы к ним подошёл кто-то, кто привлёк большее внимание Татьяны. Девушка прикрыла лицо ладонями, приоткрыла глаза, радостно распахнутые, и бросилась на шею к Кире Ольховой. Потом похлопала женщину по плечу, гордо повернулась к генеральше и бодро отрапортовала:       – Это моя давняя знакомая, Кира Андреевна. Очень хорошая во всех отношениях.       Кира, щурясь, как человек с неидеальным зрениям, смущённо улыбнулась и кивнула Александре Ивановне. У Александры Ивановны же задёргались сразу оба глаза – причём в разных направлениях.       На сцене меж тем закончилась пьеса, и Виктория I, от души поаплодировав актёрам (и автору) в сладостном одиночестве, неспешно двинулась к развёрнутым палаткам. Ромка было закрякал у неё за спиной и начал бормотать что-то протестующее, но лёгкий, чуть ленивый жест царицы и едва заметное отрицательное покачивание головой заставили лакея в который раз за один только день проглотить язык.       Бова Калинин между тем чувствовал, что с ним происходит что-то ужасное. Вся его прежняя жизнь казалась сном, кошмарным сном, от которого он только что пробудился. Но и пробуждение было, пусть и в чудеснейшую реальность, всё ж довольно неприятным. Как минимум потому, что прямо сейчас на левой руке Бовы висела белокурая дамочка с улыбкой во всё лицо, а в правой была начатая бутылка водки для опохмелу. Не лучшее состояние, чтобы произвести впечатление на путешественницу с такой… с такой улыбкой, стрижкой, одёжкой, громким взрывным смехом, непотребными шутками, которые слышно было даже на таком немалом расстоянии, что разделяло Бову и – Татьяну.       Парень тщетно пытался избавиться от дамочки. Дамочка была недовольна и пыталась его ударить. Татьяна пока не видела, так что Бова решился на отчаянный шаг – резко отойти от дамочки, впихнув ей в руки бутылку, и спрятаться за кем-нибудь. А потом уже подобраться к новгородской гостье.       Но планам Бовы пока не суждено было сбыться. Подмена бутылкой прошла успешно. Но, как недавно Соню, в её тонкой одежде и средней комплекции, теперь его, высокого, мягкого и широкоплечего в длинной тяжёлой шинели, закачало по толпе. Калинин был готов взвыть от бессилия или, что, естественно, для него нередко бывало привлекательно, поругаться или подраться с кем-то. Но люди вокруг, тесня его, улепётывали так быстро, что избрать кого-то одного оказывалось решительно невозможно.