Утёс

      В мире все взаимосвязано и мы — часть этого круговорота. А потому в Мировом Древе нигде не может быть одиноко торчащей ветки: где-то и она связана с какой-то другой ветвью. Когда чувствуешь это единение с миром, живешь в гармонии с природой, все проблемы уходят.

Брайанна Рид.

***

      Он не взял с собой ни партитуры, над которой работал последние полторы года, ни нотных книг, ни даже дневника, чтобы записать что в голову придёт. Но от граммофона отказаться он не смог. Это изобретение было большим, старым, тяжёлым, подходил к его прошлой квартире и жизни, а в этой стоял как бельмо на глазу. Но как же он звучал. Боже, как же красиво звучал Полёт Валькирий в раннее утро. Когда-то он любил просыпаться под симфонию Моцарта, в детстве, когда не было ни граммофона, ни колонок, ни телефона. Он включал старый телек, тот, что весит больше него, искал старый, никому не нужный канал с классической музыкой, где часто шли оркестровые записи, и повторял за дирижером. Тот делал все плавно, словно летал, успевал одарить вниманием каждого своего подопечного. А как он был одет! Максимка сидел перед телевизором, смотрел на свой обшарпанный школьный костюм, и мечтал стать таким же, как этот безликий дирижер с никому не нужного канала.       Мечты имеют привычку сбываться. Теперь в его гардеробе были лишь костюмы высокого ценового сегмента, сотни галстуков и бабочек, откуда он не знал, ведь галстуки завязывать так и не научился, и обуви на половину шкафа. Гардероб всегда был наполовину пуст, или наполовину полон, смотря как это воспринимать. Он предполагал что это для сезонной одежды, но две пары джинс, серые треники и жалкие четыре футболки не могут занять столько места. Может, прогадал с размером и не стал на тот момент придавать значение.       А сейчас его израненный, усталый мозг обострял внимание на все мелочи, на которые он раньше не обращал внимание. Так и сходят с ума, думал он, смотря на трещинку на потолке.

***

      Пристрастие к операм настигла его внезапно, когда обнаружил в шкафу целые полки с записями. Севильский цирюльник, Кармен, Волшебная флейта, Травиата, Граф Ори, и даже что-то столь «не его», как мюзиклы Бродвея. Довольно быстро стены его обители стали свидетелями кардинальной смены вкуса. День начинался с Призраком оперы, заканчивался Кармен, а пластины с симфонией Малера, Бетховена и Моцарта позорно стояли на полках.       Сегодня день начался с аудиокниги, которую он все никак не прочитает. Но собака, полюбившая больше АВВА, посчитала иначе, и не угомонилась, пока не включилась Мамма Мия, будь она проклята. Собака весело прыгала по диванам, пробовала все подушки на вкус и съела половину его завтрака. А нечего было отвлекаться.       Дел было много. Нужно договориться о поставках, либо же понять сколько и насколько будет хватать еды, убраться на пляже, научить собаку гулять самой и не утонуть, да и самого, может, чуточку привести в порядок. В городе он все отдал бы в руки Никиты, помощника-выскочки. Молодой, амбициозный, но больно самоуверенный. Рано еще так себя вести, но он этого, в силу возраста, еще не понимал. Никита и с поставками договорится, и оплатит клининг, и пляж расчистит, и собаку искупает, стоит лишь гаркнуть в его сторону. Далеко пойдёт.

***

      Ближе к полудню все было сделано, хотя в городе дела такого объема растянулись бы дня на три, если не больше. Тогда и понял что пора обойти свою территорию. Собака, как только заметила смену настроения, сразу же залаяла и подбежала, держа в зубах свой дебильный фиолетовый поводок. Бурча и кряхтя, мужчина все же смог застигнуть поводок на шее несносного животного, и вышли они вдвоём, кто как.       Было прохладно, ведь начало осени, а на берегу, обдуваемом ветрами, всегда холоднее. Максим лишь накинул плед, найденный на диване, но привычно надел шапку, куда же без неё? Прикрывала и утепляла, а как там говорилось, держи голову в тепле, а ноги в холоде? Ладно, потом вспомнится.       Собака сразу же оторвалась от него и побежала исследовать неизведанное, а он сел на берегу. Лёг. Долго смотрел на облачное серое небо. Всё вокруг было серое. Спокойное удовольствие разливалось по усталому телу, мало-помало замерзающему. Собака подбежала, залезла на грудь, посмотрела своими большими глупыми глазами, облизнула лицо и поскакала дальше. Ну что за женщина. — Далеко только не уходи, — сказал он громко, словно та его послушает. Как глупо. Вздохнул. Достал телефон из кармана.       Там ничего нового. Болтовня в чатах, спам в корзинах, очередной инфокал в лентах, ничего из этого его не интересовало. - Бать, ты не умер? Говорят старые могут и на толчке того. Вспомнил сразу о тебе, — прилетело от Влада. Вот же ж гаденыш мелкостный. — Не мечтай, пиздюшонок. — О, ответил! Протрезвел? — Я и не пил с того раза. — А то! Столько нажраться что- Ладно, проехали. Бать, ты где зарылся? Тут сплетни ползли что ты уже в петлю полез. — Вы там поменьше пиздите, живого хороните. Совсем вас распустили Шепсы. — Так это не мы, а Марьянка. А ей якобы Якубович, а той то ли Юлик, то ли Руденко, ну ты понял — Вам совсем нечем заняться? Чем Олег занят? — Пф, чем нам заниматься, бать? Тут темы поинтереснее пятого Малера. Мы ж без тебя все равно не запишем, вот и пинаем того. — Язва желудка, передай этим что если услышу еще что-то о себе — будете Антошку играть первого января в девять утра на главной площади. — Понял, бать, не подыхай       Влад был парнем…интересным. Что лицом пацан уличный, что языком, а играет как второе пришествие. Его в свое время выловила то ли Вика, то ли кто еще, точно не скажет, но прицепился пацан к нему как улитка к листу, да кайфует раздражая всех вокруг. Энергетический вампир, как сказала Марьяна. Пиздюшонок, сказал кто-то другой, и засело слово в голове плотно. Семьи как таковой у него и не было по рассказам, и нашёл пацан семью в них, против их воли, вот и стал Макс «Батей» на свою голову, а с чего уже и не припомнит, давно было. — Максим Николаевич, доброе утро, напоминаю о приёме завтра в 08:00, — пишет Лина какая-то, отчество даже запоминать не стал, и не планировал идти на этот приём. Зачем? Каждый раз одно и то же. Только себя мучает. — Добрый день, боюсь, не получится. Пришлось уехать. — Надолго? Тянуть не нужно, Максим Николаевич. Это ради Вашего же здоровья.       Заигнорил спокойно, выключил телефон, нашёл взглядом собаку и продолжил свое самобичивание.

***

      Стыдно признаться, но лишь к второй недели проживания в этом островке он понял что за утесом тоже что-то есть. Точнее, понял он лишь тогда, когда собака притащила дверную ручку. Он два дня ломал голову, пытаясь найти дверь, от которой это безобидное на вид существо, так зверски оторвало важную часть конструкции. Отчаявшись к третьему дню, забил на все и все так же лежал на песке у берега, как заметил что собака бежит по берегу…к той стороне утеса.       Мысль о том, что его собака обокрала кого-то пугала не так сильно, как сам факт того что там был этот кто-то. Риелтор ведь заверял что нет никого и не живёт никто поблизости. Неужто напиздел гад? — Матвеев, это как понимать? — Да, Максим Николаевич? Что-то случилось? — Мой жук притащил ручку дверную. Не мою, причем — Сильный у Вас жук — Не до шуток, Матвеев! — Простите, Максим Николаевич — Ты почему мне не сказал что по соседству еще кто-то живёт? — Всмысле? Там никто не живет — Матвеев, ты меня за придурка не держи, стою и вижу дом. — А, вы о том доме? Так там никто не живёт, Максим Николаевич! Года два точно. Стоит пустует, а хозяин не продает. Даже летом никого нет. А дом то хороший, семейный — Матвеев, о таком сразу нужно говорить. — А смысл? Там реально никого нет, честно, сам проверял! — Поверю на слово.       Дальше продолжать не стал. Взял жучка на руки, та вся мокрая, его обслюнявила, все лицо и еще вырваться пыталась от счастья. Не поймешь ее. Побрел через берег к тому дому, весь в слюнях, ноги по щиколотки в холодной воде, ветер бьёт в лицо, а любопытство отступить не даёт, все хочется посмотреть что там.       Дом и вправду казался заброшенным. Двери закрыты, окна изнутри тоже, ни света, ни звуков, ни следов по песку, даже тихо как-то с этой стороны. Чуть поближе к его стороне стоял сарайчик. Небольшой, деревянный, выкрашенный в бело-синий. Смотрится нелепо, но ему нравится, есть что-то в этом такое этакое. О, и ручки нет. Как только жучка дотянулась?       Сарай, видимо, использовался как склад. Деревянные кресла пляжные, столы, зонтики, два шезлонга, даже палатка в углу, чуть подальше, в коробках, мангалы, тяжелые чугунные посуды. Странно что все это бросили и ушли на столько лет. Вышел, огляделся вновь, никого. Даже вода не шумит, словно под куполом все. Ну и ладно, чего добру пропадать?       Достал одно кресло, один столик, поставил у берега, отпустил собаку, и время от времени понлядывал на дом. Тихо. Свет выключен, все закрыто, ни шороха, ни голоса. — Бать, жив еще? — написал Влад в очередной раз, ближе к вечеру. Отправил в ответ фотографию, — Понял. Отдыхай. Отправляет свою фотографию. Он, Вика, Юлик этот дебильный, Марьяна, кусочек Веры даже видно. — С птицами репетируете? — Ага, опять что-то придумали. Денег, наверное, на новую хату не хватает, — отправляет ещё одну фотографию, с спины. Там, как по списку оперные певцы местные: Вера, Марат, и Лиза Петрова. Что только забыла в этой компании? Нормальная же была, теперь небось вознесется, как эти. — Работай давай, нечего в телефончике копаться. — Так я ж о тебе беспокоюсь, ну. — Ленка не отвечает? — Ленка не отвечает. Должны были выйти погулять, а она молчит — Не воспитал я из тебя мужика, не умеешь с девушками общаться. Что в последний раз дарил? — Птичье молоко. — Зачем? — Так сама просила что-то сладкое, вот и принёс. — Влад, ты придурок? Кто птичье молоко дарит? — А чего? Вкусное же, мне нравится. — Пиши матери, пусть заново тебя учит, я сдаюсь       Промолчал. Не ответил. Ну и славно, может за работу взялся, или за голову, что так, что так хорошо.

***

      К третьей неделе это стало рутиной. Вставал рано, включал граммофон, кормил собаку, убирался, выходил, завернутый в плед к другому участку, доставал все, и лежал. Никого под боком, собака сама по себе, он сам по себе, ответит на пару сообщений, а остальных в игнор. К второй неделе уже Марат умолял вернуться, рассказывал что Вера переругалась с Олегом, Марьяна с Юликом записями кидались, Влад Викторию довёл, в общем, все не слава Богу. А ему то что? Он в отпуске, желательно, вечном, не трогайте. — Твой мне устроил вчера. Придурок малолетний, — пишет Вика, впервые за столько времени. — Влад? — А кто ж еще? Много ли «твоих»? — Никита еще — О нем вообще молчи. — Что он там? — Повздорил с Олегом, бегал у всех записи срывал, на Тимофея упал, встал, побежал дальше. — Чего это он? — Кто б его еще понимал! Все, ухожу, Веру успокаивать надо.       

***

      Сон всегда приходил поздно. Сколько он себя помнил — почти всегда встречал рассвет. Совершенно не приспособлен к утренней жизни, вот и расписание всегда корректировалось под него, но отчего-то всегда стоял будильник, назойливый такой, резкий, на 07:00 утра. Звонил каждый день, а он не удалял, ждал следующего раза. Словно от ожидания конца устройство само решится на поступок за него.        За последние полторы года научился ложиться вовремя, дабы встречать назойливый звонок. Ловит, победно, будто проснувшись раньше него что-то выиграет. Считает это плодами долгих и упорных трудов Лины, что пичкает его этими бесвкусными таблетками. Все переживает, трясётся, ругает, а ему-то что? Не маленький же, чего за ним бегать? Но ложится раньше, ест, когда желудок прикажет, от алкоголя отказался. Насильно. Оттрезвил сон. Уже и не помнит какой, помнит лишь крики женские. Прекрати, прекрати, прекрати. Прекратил. Смотреть в сторону спиртного не может, воротит. В какой-то момент взбунтовался. Выпил. И проплакал всю ночь, хватаясь то за горло, то за голову. Да и то не вспомнит, лишь с рассказа Вики знает. С тех пор не бунтовал.       Максиму не нравилось спать. Казалось, жизнь утекает в эти громадные часы, как песок сквозь пальцы, а вместе с ними и что-то важное. И сны не нравились. Снились редко, но если и снились то отходил долго и тяжело, сны забывались, а чувство тянущее, топящее, не уходило ещё долго. Будто и не отдыхал вовсе. Но Лина требовала, а он смиренно подчинялся, а утром опять трезвянящий звонок, и так каждый день, все больше и больше тянущий его вниз. — Тебе нравится море? — Очень. Хочу жить у моря. — Не нравится в городе? — На берегу намного тише. — Там ведь волны и ветер. — Но ведь шум не от них. — Когда-нибудь мы будем жить у моря, да? - — Да?       Теперь он живет у моря. Ему здесь нравится, правда. Здесь правда тише. Ибо нет никого, лишь он и собака.