OzSin/CihAl «Хроники страсти»

***

Букет приехала к обеду. Она не уснула после того звонка, собирала вещи, успокаивала сына, который не понимал, зачем они так рано встали и куда едут. В машине Озан-Али то и дело спрашивал: «Мама, мы едем к папе?», и она каждый раз отвечала: «Да, сынок. Мы едем к папе». Но в голосе её не было радости — только тревога и решимость. Дорога из Стамбула в Карс была долгой, утомительной, особенно с маленьким ребёнком на руках. Они заехали в отель, когда солнце стояло в зените. Карс встретил их прохладным ветром и ярким светом, который отражался от старых каменных стен. Букет вышла из машины, взяла сына за руку и направилась к входу. Она была одета просто, волосы собраны в пучок. Она выглядела уставшей, но собранной, готовой к тому, что её ждёт. Они зашли в холл. Там было тихо, только за стойкой ресепшена стояла девушка, и в креслах сидела Гонджа с книгой в руках. Она подняла голову, увидела Букет и сразу же поднялась, направляясь к ним. — Букет, — тихо сказала Гонджа, обнимая женщину. — Ты приехала. Как вы добрались? — Нормально, — ответила Букет, прижимая к себе сына. — Где он? — В номере, — сказала Гонджа, косясь в сторону лестницы. — Ещё не спускался. Букет кивнула, сжала сумку, и они сели на диван в углу холла. Озан-Али устроился рядом, вертя головой, рассматривая незнакомое место. — Мама, а когда папа придёт? — Скоро, — ответила Букет, поглаживая его по голове. — Скоро ты его увидишь. Гонджа стояла рядом, наблюдая за входом. Ей было неловко, но она знала, что сделала правильно. Она не могла позволить этому продолжаться дальше. Прошло несколько минут. В холле было тихо, только едва слышная музыка из динамиков и редкие шаги персонала. Букет сидела, глядя на лестницу, и внутри неё боролись два чувства: желание увидеть мужа и страх перед тем, что она увидит. На лестнице послышались шаги. Гонджа подняла голову, Букет напряглась. Из-за угла, ведущего на второй этаж, показался Озан. Он шёл, обняв за плечи Синем, что-то говорил ей на ухо, и она смеялась, запрокинув голову, касаясь рукой его груди. Её волосы были влажными, он был в светлой рубашке с закатанными рукавами. Они выглядели так, будто весь мир принадлежал им. Букет замерла. Её сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Она видела его счастливым — с другой женщиной. Видела, как он шепчет ей что-то, как она ему улыбается. И в этот момент внутри неё всё оборвалось. Но она не успела сказать ни слова. Озан-Али, сидевший рядом с матерью, вдруг вскочил и побежал через холл. — Папа! — закричал он, раскинув руки в стороны. — Папааа! Озан застыл на месте. Его рука на плече Синем соскользнула. Он повернул голову и увидел, как его сын бежит к нему, маленький, лёгкий, с радостным лицом, на котором было написано только счастье от встречи. — Озан-Али… — выдохнул он, но не успел договорить. Мальчик влетел в его объятия, обхватил за ноги, поднял голову и заглянул в глаза отца: — Папа! Ты здесь! Я так соскучился! Озан присел на корточки, обнял сына, прижал к себе, почувствовал его маленькое тело, его тепло. Его сердце разрывалось, и он не знал, что сказать. Он чувствовал, как слёзы подступают к горлу, и как сын гладит его по щеке, пытаясь успокоить. Озан подхватил сына на руки, прижал к себе, чувствуя, как маленькие пальцы сжимают его шею, как сын шепчет «папа» в самое ухо. Он держал его несколько секунд, вбирая его тепло, его дыхание, его запах — тот самый, от которого он отвык за эти дни, но который всё ещё был родным. — Папа, ты плачешь? — спросил Озан-Али, отстраняясь и глядя на отца большими глазами. — Нет, сынок, — ответил Озан, улыбнувшись сквозь слёзы. — Я просто очень рад тебя видеть. Он перевёл взгляд на Букет. Она стояла неподвижно, смотрела на него и на сына, и в её глазах застыла смесь боли и надежды. Она ждала. Она приехала не просто так, не из ревности, не чтобы устроить скандал. Она приехала за ним. Он посмотрел на Синем. Она стояла, прижав руки к груди. — Синем, — сказал он тихо, — мне здесь нужно всё решить. Она посмотрела на него, потом на Букет, потом на ребёнка, который сжимал его шею, и внутри неё что-то оборвалось. — Хорошо, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я подожду. Она развернулась, не глядя на него, и пошла через холл — к выходу, к кафе, которое было напротив отеля. Она чувствовала, как все взгляды прикованы к ней: Гонджа, Букет, даже маленький мальчик смотрел, как она уходит. Ей было стыдно. Стыдно, что их застали вот так, как любовницу. Стыдно, что она вообще оказалась в этой ситуации. Она вышла на улицу, и ветер снова ударил ей в лицо. Она не обернулась. Она не хотела видеть, как он смотрит на неё. Она дошла до кафе, села за столик у окна, откуда был виден вход в отель, и заказала чай. Руки дрожали, но она не плакала. Она просто сидела и ждала. Сама не зная, чего. А в холле Озан всё ещё держал сына на руках, смотрел на дверь, за которой скрылась Синем, и чувствовал, как его сердце разрывается на две части. Букет подошла к нему и коснулась его плеча: — Озан, мы здесь. Мы приехали. Он кивнул, не глядя на неё. — Я знаю. Он поцеловал сына в макушку и сказал: — Букет, нам надо поговорить, — сказал Озан, опуская сына на пол, но продолжая держать его за руку. Он поднял глаза на жену, готовясь к тяжёлому разговору, к обвинениям, к скандалу. Но Букет повела себя иначе. Она спокойно поправила кофту, улыбнулась сыну, а потом перевела взгляд на мужа. В её глазах не было ни злости, ни слёз — только усталая решимость и холодный расчёт. Она знала, что Синем — не первая, и не последняя. Она знала, что Озан уже изменял ей во время брака. Но она также знала, что он — её муж, отец её ребёнка, и что их семья держится на удобстве, на деньгах, на общих планах. И она не собиралась позволить какой-то актрисе разрушить это. — Озан, — сказала она мягко, почти ласково, поглаживая сына по голове. — Ты прав, нам надо поговорить. Но не сейчас, не здесь. Мы приехали, мы устали с дороги. И Озан-Али так хотел увидеть тебя. Он столько раз спрашивал, как ты живёшь в Карсе, как прошло твоё детство. Может быть, мы просто погуляем? Покажешь ему свои любимые места? Он так хочет узнать, где ты вырос. Она наклонилась к сыну и добавила: — Правда, сынок? Ты хочешь, чтобы папа показал тебе свой город? Озан-Али закивал, засветился от счастья: — Да, папа! Пожалуйста! Я хочу посмотреть крепость, и горы, и всё-всё, что ты мне рассказывал! Он подпрыгнул, дёргая отца за руку, и Озан почувствовал, как внутри всё переворачивается. Он смотрел на сияющее лицо сына, на его доверчивые глаза, и не мог сказать «нет». — Хорошо, — сказал он тихо, поглаживая сына по голове. — Хорошо, я покажу тебе Карс. Он поднял взгляд на Букет, и она встретила его глаза — спокойно, без упрёка, но твёрдо. Она не дала ему уйти, она забрала его себе через их сына. Она улыбнулась и протянула ему руку: — Тогда идём. Мы так долго не виделись. И Озан, чувствуя, как всё рушится внутри, взял её руку и вышел с ней и сыном из отеля. Он знал, что Синем сидит в кафе напротив, и смотрит на них через стекло. Он знал, что она видит, как он идёт с семьёй. Но он не мог обернуться. Букет повела его по улице, оживлённо рассказывая сыну о том, что папа когда-то бегал здесь маленьким. А Озан шёл рядом, не в силах сказать ни слова, чувствуя, как его сердце разрывается. В кафе Синем смотрела, как они уходят втроём. Она сжала чашку чая так, что побелели костяшки. И когда они скрылись за поворотом, она медленно выдохнула и закрыла глаза. — Всё кончено, — прошептала она. Синем поставила чашку на стол, не допив чай. Она не знала, сколько просидела в кафе — десять минут или час. Она медленно поднялась, оставила деньги на столе и вышла на улицу. Ветер снова ударил в лицо, но она уже не чувствовала холода. Она дошла до отеля, вошла в холл и, не глядя по сторонам, направилась к лестнице. Гонджа сидела в кресле и видела, как она проходит. Она хотела что-то сказать, но Синем даже не взглянула на неё. — Синем, — позвала Гонджа, но та не остановилась. В номере было тихо. Их вещи — его и её — лежали на кровати. Она замерла на мгновение, глядя на его рубашку, которая висела на стуле. Потом взяла свою сумку, быстро сложила вещи, не глядя, не разбирая, просто скидывая их в сумку. Она почти ничего не брала с собой, когда приехала — и уезжала с тем же. Через пять минут она уже стояла у двери. Оглянулась. Запомнила этот номер, эту комнату, этот город. Она спустилась вниз, прошла через холл, не останавливаясь. Гонджа поднялась с кресла, подошла к ней. — Синем, — мягко сказала она, — ты уверена, что хочешь уехать? Синем остановилась, повернулась к ней. На её лице не было злости — только усталость и пустота. — Гонджа-ханым, что вам от меня нужно? — спросила она тихо. Гонджа шагнула ближе, и в её голосе послышалась та самая материнская нота, которая была и вчера, и позавчера — смесь осуждения и якобы заботы. — Я же говорила тебе, девочка, — сказала она, качая головой. — Я предупреждала. Я говорила, что это хорошим не закончится. Что он — мужчина с семьёй, что он не оставит её ради тебя. Ты же не слушала. Ты думала, что твоя любовь — особенная, что вы сможете всё преодолеть. А теперь ты стоишь здесь, с пустыми руками, и уезжаешь одна. Синем смотрела на неё, и внутри неё что-то кипело. Она не хотела скандала, но эти слова вонзались в неё как иглы. — Вы сделали то, что считали правильным. Вы позвонили его жене. И теперь вы стоите здесь и говорите мне, что я была глупой. Но знаете что? Вы… вы просто боитесь, что кто-то будет счастливее вас. Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает комок. Гонджа стояла, не в силах ответить. В этот момент из дверей ресторана отеля вышел Барыш. Он увидел Синем, потом Гонджу, и сразу понял, что между ними произошло что-то важное. Он остановился в нескольких шагах, но не вмешивался — он просто слушал. — Я уезжаю, — сказала Синем, уже спокойнее. — Я не хочу больше здесь оставаться. И если вы хотите что-то сказать — лучше оставьте это при себе. Она развернулась и пошла к выходу. Барыш сделал шаг вперёд, хотел окликнуть её, но Гонджа покачала головой. Она смотрела на дверь, за которой скрылась Синем, и на её лице не было торжества — только лёгкая растерянность. Барыш уже был на улице, когда заметил, что Синем стоит у края тротуара, поднимая руку, чтобы поймать такси. Ветер трепал её волосы, она дрожала — не столько от холода, сколько от напряжения последних часов. Он быстро подошёл к ней, схватил за локоть. — Синем, — сказал он мягко, но настойчиво. — Не бери такси. Я довезу тебя до аэропорта. Она обернулась, и в её глазах мелькнула усталая улыбка. — Барыш, спасибо, правда, но не надо. Ты же видел, что там произошло. Я не хочу никого впутывать. — Ты уже впутана, — он усмехнулся. — И я не предлагаю тебе чай и утешения. Я просто хочу довезти тебя до аэропорта. Профессиональная солидарность, — он подмигнул, стараясь её приободрить. — Поехали. Она помедлила, глядя на него. В его глазах было столько простоты и тепла, что она наконец выдохнула и кивнула. — Хорошо, — сказала она тихо. — Ладно, поехали. Он открыл дверь машины, и она села на пассажирское сиденье. Барыш сел за руль, завёл двигатель и, не спрашивая больше ни о чём, вырулил на дорогу. Они ехали молча, но тишина была неловкой. Он не решался говорить о том, что случилось, а она не хотела вспоминать. — Ты знаешь, — сказал он, нарушая молчание, когда они проехали уже половину пути, — иногда люди делают глупости не потому, что хотят сделать больно, а потому что боятся. Гонджа — она из тех, кто боится перемен. Она думала, что спасает семью. Но она не знает, что у каждого своя правда. Синем повернула голову, посмотрела на него. — Ты защищаешь её? — Нет, — он покачал головой. — Я просто говорю, что у всех есть своя логика. У Озана — своя, у Букет — своя. И у тебя — тоже. Просто они столкнулись, и кто-то пострадал. Она промолчала, глядя в окно, ввздохнула и добавила: — И ты тоже философ, — она улыбнулась уголками губ. — Я психолог с большим стажем, — усмехнулся он. Они ещё немного поехали молча. И когда аэропорт уже показался впереди, он спросил: — Ты вернёшься в Стамбул и что будешь делать? Она подумала и сказала: — Буду жить, Барыш. Наверное, впервые за долгое время — просто для себя. Он кивнул и улыбнулся: — Это правильно. А если захочешь поговорить или просто выпить чай — я знаю одно место. Позвони. Я там часто бываю. Она взяла его номер, они попрощались у входа в аэропорт, и он постоял ещё минуту, глядя, как она уходит. Синем обернулась, помахала ему рукой, и он помахал в ответ, чувствуя, что только что увидел, как человек оставляет позади кусок своей души. Барыш сел в машину, задумался и набрал номер Озана. — Брат, — сказал он, — она улетает. Ты знаешь, что она уезжает? В трубке была тишина. Потом Озан ответил глухо: — Предполагал. Он смотрел на сына, который бежал по полю, размахивая руками, и пытался улыбнуться. Пытался быть здесь, сейчас, с ним. Но внутри всё кричало, рвалось в другую сторону — туда, где самолёт уже набирал высоту, унося Синем. — Папа, смотри! — крикнул Озан-Али, указывая на стадо коров вдалеке. — Они большие! — Да, — ответил Озан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Очень большие. Хочешь, сфотографируемся на их фоне? — Да! Он достал телефон, отошёл на несколько шагов, навёл камеру на сына, который уже стоял в позе, широко улыбаясь. Несколько щелчков — и кадры сохранились в памяти. — Папа, ты не улыбаешься! — заметил сын. — Ты грустный? — Нет, — ответил Озан, подходя к нему и присаживаясь на корточки. — Просто задумался. Давай-ка ещё раз, с улыбкой. Он сделал ещё несколько снимков, когда к ним подошла Букет. Она взяла телефон и сказала мягко: — Давайте я вас сниму вместе. Хорошо получится. Она отошла на пару метров, навела камеру. Озан обнял сына, прижал его к себе, попытался улыбнуться в камеру. Сын прижался к нему, и Букет сделала несколько кадров. — Отлично, — сказала она, опуская телефон. — Ты отличный отец, Озан. Всегда был. Он не ответил. Он знал, что она пытается вернуть его в эту реальность, в эту семью, в эту жизнь. Он знал, что она борется. Но внутри он был не здесь. Он был там, где самолёт уносил Синем. Он поднял голову к небу, увидел белую полосу, оставленную самолётом, и сердце сжалось. Он хотел побежать, хотел догнать, хотел крикнуть, чтобы она вернулась. Но он не мог. Рядом стоял его сын, который смотрел на него с доверием. Они зашли в небольшое кафе у подножия холма. За столиком у окна, откуда виднелись горы и поля, Озан-Али сразу начал крутиться на стуле, рассматривая меню, хотя читать ещё не умел. Озан взял сына на руки, помог выбрать еду, заказал ему сок и пасту. Сам взял только чай — есть не хотелось. Букет сидела напротив, смотрела на них, пыталась улыбаться, но Озан почти не смотрел на неё. Он был полностью поглощён сыном — поправлял ему салфетку, рассказывал, что за животные нарисованы на стене, смеялся над его шутками. Он был идеальным отцом. Но холодным мужем. — Озан, — сказала Букет, когда сын увлёкся едой. — Ты сегодня почти не смотрел на меня. Он поднял глаза, и в них было что-то пустое. — Я смотрю на тебя, — ответил он. — Я просто хочу побыть с сыном. Мы давно не виделись. Озан взял телефон, открыл Instagram и начал листать ленту. Букет смотрела на него, чувствуя, как между ними растёт стена, которую она не могла разрушить. Он выбрал две фотографии. Первая — Озан-Али стоит на фоне зелёного поля, рядом пасутся коровы, мальчик улыбается, размахивая руками. Вторая — Озан держит сына на руках, перевернув его вверх ногами, тот смеётся, запрокинув голову, а Озан смотрит на него с той любовью, которую невозможно сыграть. Синем сидела в самолёте, когда телефон завибрировал. Она открыла Instagram и увидела его истории. Две фотографии. Его сын на фоне зелёных полей, счастливый, улыбающийся. И он сам — держит мальчика на руках, перевернув вниз головой, оба смеются. Она смотрела на эти фото долго, не моргая. Её пальцы застыли над экраном. Она могла бы поставить лайк. Могла бы написать что-то. Но она ничего не сделала. Она закрыла приложение, убрала телефон в сумку и отвернулась к иллюминатору. За стеклом проплывали облака, ослепительно белые, бесконечные. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то замирает. Он был там, с ними. Он был счастлив. По крайней мере, на фотографиях. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Только сухая, глухая боль, которая осела где-то в груди. Она не поставила лайк, не написала ни слова. Она не дала ему знать, что видела. Она просто выключила телефон и провалилась в пустоту. Через час самолёт пошёл на посадку. Стамбул встретил её серым небом и привычным шумом. Она вышла из аэропорта, села в такси и назвала адрес своей квартиры. Водитель что-то спрашивал, но она не слышала. Она смотрела на город, в котором когда-то ждала его, и понимала, что теперь ждать некого. Дома она сбросила обувь, прошла в гостиную и опустилась на диван. В квартире было тихо и пусто. Она снова взяла телефон, открыла его страницу. Пост всё ещё был там. Под ним уже появились комментарии, лайки. Она не присоединилась. Она закрыла приложение, отложила телефон на столик и долго сидела, глядя в одну точку. В комнате было тихо — только тикали часы на стене, да слышно было, как за окном шумит вечерний город. Она не включала свет, не заваривала чай, не пыталась отвлечься. Она просто сидела, чувствуя, как внутри пустота. Через час она встала, заставила себя пойти на кухню, налила воды. Выпила. Поставила стакан в раковину и замерла, глядя на своё отражение в тёмном окне. Она не плакала. Она даже не злилась. Она была пустой. Она стояла у окна на кухне, глядя на вечерний Стамбул, когда телефон в гостиной завибрировал. Сначала она не хотела подходить, но вибрация повторилась — настойчиво, требовательно. Она медленно прошла в комнату, взяла телефон, и её сердце пропустило удар. Озан. Она смотрела на экран, и в груди что-то дрогнуло. Она не хотела отвечать. Она хотела нажать «отклонить», выключить телефон Но её палец сам нажал «принять». — Алло, — сказала она тихо, без эмоций. — Синем, — его голос был хриплым, уставшим. — Ты дома? — Где мне ещё быть? — ответила она холодно. Он замолчал, и в трубке слышно было его дыхание. Потом он сказал: — Я просто хотел услышать твой голос. — Ты услышал, — ответила она. — Всё? — Нет, — выдохнул он. — Не всё. Я хочу сказать тебе… что скучаю. Что я не могу без тебя. — Ты должен быть с ними, Озан, — её голос дрогнул, но она сжала зубы. — Ты сделал выбор. Ты остался. — Я сделал выбор давно, Синем. У меня один сын, и я люблю тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя. Не её. Тебя. Она сжала телефон дрожащей рукой, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Ты не можешь так говорить, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты не можешь стоять там, с ними, и говорить мне это. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе звучала боль. — Я знаю, что не имею права. Но я не могу врать. Я люблю тебя с того дня, как ты вошла в мою жизнь. Она молчала. Слышно было только её дыхание — прерывистое, сбитое. Озан чувствовал, как каждую секунду тишины она уходит от него всё дальше, и он не знал, как её удержать. — Ты же прекрасно знаешь, как я отношусь к тебе, — сказал он, и голос его дрогнул. — Да, сегодня я поступил некрасиво. Я не пошёл за тобой, я не остановил тебя, я позволил тебе улететь. Но у меня не было другого выбора. Когда я увидел сына, я не мог просто взять и уйти. Он смотрел на меня, и я видел в его глазах доверие. Я не мог его предать. Она глубоко вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что Озан почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Тишина затянулась, и он уже боялся, что она скажет «прощай» и повесит трубку. — Озан, — сказала она наконец, и голос её был ровным, почти спокойным. — Я понимаю. Я правда понимаю, почему ты так поступил. Ты хороший отец. И ты не мог поступить иначе. Он замер, не веря своим ушам. Он ожидал гнева, слёз, обвинений. Но не этого. — Синем, я… — Тише, — перебила она мягко. — Не надо. Уже поздно. Всё, что нужно было сказать, мы сказали. А теперь мне пора спать. Она говорила так спокойно, будто они обсуждали погоду или планы на завтра. И это спокойствие пугало его больше, чем крики. — Синем… — Я лягу спать, Озан, — повторила она. — И тебе советую. Утро вечера мудренее. Он молчал, сжимая телефон. Хотел сказать что-то ещё, но слова застревали в горле. — Ты права, — сказал он тихо. — Завтра я позвоню. — Хорошо, — ответила она. — Спокойной ночи, Озан. Она положила трубку и долго сидела на полу, обняв колени, глядя в темноту. Слёз не было. Только усталость и пустота. Она знала, что он позвонит завтра. Она знала, что ответит. И она знала, что это никогда не закончится, пока кто-то из них не сделает шаг в сторону. Утро ворвалось в номер серым светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Озан лежал на кровати, глядя в потолок. Он так и не сомкнул глаз — перед ним всё стояла Синем, её голос, её слёзы. Раздался стук в дверь. Три коротких удара — настойчиво, по-свойски. — Озан, ты там? — голос Барыша. Он медленно сел, провёл рукой по лицу, чувствуя, как саднит небритая щетина. Встал, открыл дверь. На пороге стоял Барыш — в простой куртке, с пакетом в руках, от которого пахло свежей выпечкой. Он посмотрел на друга и сразу всё понял. — Брат, — сказал он, проходя внутрь и ставя пакет на стол, — ты выглядишь хуже, чем я думал. — Спасибо, — хрипло ответил Озан, закрывая дверь. — Ты тоже бодр. — Я хоть спал, — Барыш скинул куртку и сел на стул, глядя на друга с сочувствием. — А ты, судя по всему, нет. Озан ничего не ответил. Он подошёл к столу, взял чашку с остывшим чаем, но не пил — просто держал её в руках. — Я звонил ей вчера, — сказал он тихо. — Она сказала, чтобы я не звонил больше. Барыш вздохнул, откинулся на спинку стула. — Я так и думал. И что ты теперь собираешься делать? — Не знаю, — честно ответил Озан, ставя чашку. — Я хочу быть с ней, но у меня есть сын. Я не могу его бросить. — А кто говорит, что ты должен бросить сына? — Барыш наклонился вперёд. — Но ты не должен и врать себе. Если ты будешь жить с Букет, потому что должен, ты сдохнешь. И сын это увидит. Дети чувствуют, когда родители несчастны. Озан молчал. Он знал, что Барыш прав. — Я принёс тебе свежие булочки, — сменил тему Барыш, открывая пакет. — Ешь. Сил набирайся. А там разберёмся. Озан посмотрел на булочки, и впервые за утро уголок его губ чуть дрогнул. — Спасибо, брат, — сказал Озан, откусывая булочку. Тёплая, мягкая, с хрустящей корочкой. Она была вкусной, но он почти не чувствовал вкуса — мысли были далеко. В этот момент в дверь снова постучали. Не так, как Барыш, — мягче, нерешительно. Озан и Барыш переглянулись. — Это она, — сказал Барыш, поднимаясь и направляясь к двери. — Я открою. Он открыл дверь. На пороге стояла Букет — в лёгком платье, с собранными волосами, с улыбкой, которая не касалась глаз. — Доброе утро, Барыш, — сказала она, заглядывая в комнату. — Озан, ты уже встал? Он поднялся, чувствуя, как внутри всё напрягается. — Да, — ответил он. — Входи. Букет вошла, окинула взглядом комнату, заметила пакет с булочками. — Доброе утро, — ответил Барыш, подхватывая куртку. — Ну, я, наверное, пойду. У меня там дела. Озан, ты звони, если что. Он хлопнул друга по плечу и вышел, прикрыв за собой дверь. Букет осталась стоять посередине комнаты. Озан смотрел на неё, и в его голове крутились слова, которые он должен был сказать, но не решался. — Сын проснулся? — спросил Озан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Букет покачала головой, поправляя край платья. — Нет, ещё спит. Умаялся вчера. Ты же знаешь, как он быстро выключается. Озан кивнул, чувствуя, как между ними висит невысказанное. Он перевёл взгляд на окно, потом снова на неё. — Когда вы планируете выезжать? В Стамбул. — Думаю, сегодня, — ответила она, и в её голосе послышалась усталость. — Хорошо, — сказал он, — Завтра съёмки продолжаются, но я скоро вернусь. Мне нужно… — он запнулся, — мне нужно закончить здесь дела. А потом мы поговорим нормально. Букет подошла ближе, остановилась в шаге от него. — Мы поговорим, — сказала она тихо. — В Стамбуле. — Я провожу вас, — сказал он. — Хорошо, — она кивнула, и в уголках её глаз мелькнула лёгкая грусть. — Собирайся. Я разбужу сына. Она повернулась и вышла из комнаты, оставив его стоять посреди номера. Он смотрел на закрывшуюся дверь, и где-то внутри теплилась надежда, что однажды он сможет всё исправить. Через два часа они стояли в аэропорту Карса. Маленький, уютный, с видом на горы, которые уже начали покрываться лёгкой дымкой. Озан держал сына на руках, чувствуя, как маленькие пальцы сжимают его шею, а тёплая щека прижимается к его плечу. — Папа, ты скоро приедешь? — спросил Озан-Али, поднимая голову и глядя на отца своими большими глазами. — Скоро, сынок, — ответил Озан, целуя его в макушку. — Я закончу съёмки и приеду. Мы погуляем, сходим в парк, ты покажешь мне свои новые игрушки. Договорились? — Договорились! — мальчик закивал и крепче обнял отца. Букет стояла рядом, держа в руках небольшую сумку. Она смотрела на них, и в её глазах застыла смесь грусти и надежды. Она не знала, вернётся ли он к ним по-настоящему, или это просто слова. Но она не спрашивала. Не сейчас. — Хорошо, — сказала она, когда Озан опустил сына на пол. — Нам пора. Регистрация уже началась. Он кивнул, присел на корточки перед сыном и поправил ему воротник куртки. — Ты будешь слушаться маму? — спросил он. — Буду, — серьёзно ответил мальчик. — Я горжусь тобой, — сказал Озан, обнимая его ещё раз. — Ты мой самый лучший сын. Он поднялся, посмотрел на Букет. Она молчала, готовая уйти, но что-то держало её на месте. Подошла ближе, взяла его за руку на мгновение и сказала тихо: — Мы будем ждать тебя, Озан. Сын будет скучать. И я… я буду скучать. Он сжал её ладонь в ответ, не зная, что сказать. Слова застревали в горле. — Хорошего полёта, — сказал он просто. Она отпустила его руку, взяла сына за руку и направилась к стойке регистрации. Озан стоял, глядя им вслед. Озан-Али обернулся и помахал ему рукой, и он помахал в ответ, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Они прошли через контроль, и их фигуры скрылись за стеклянными дверями. Озан ещё долго стоял, глядя на пустой коридор, пока не понял, что они улетели. Тогда он вышел из здания аэропорта, поднял голову к небу и увидел самолёт, который поднимался над горами, унося его сына обратно в Стамбул. Он сел в машину, завёл двигатель, но не тронулся с места. Некоторое время просто сидел, глядя на взлётное поле, где самолёт уже скрылся за облаками. Потом взял телефон, открыл контакты и нажал на её имя. Видеозвонок. Гудки. Один, второй, третий. Он уже думал, что она не ответит, но на четвёртом экран засветился, и он увидел её лицо. Она сидела на диване в своей гостиной, в простой футболке, с влажными волосами, будто только что вышла из душа. Под глазами — тени, взгляд уставший, но когда она увидела его, в них мелькнуло что-то — не то удивление, не то боль. Он замялся на секунду, чувствуя, как слова застревают в горле. Потом всё же спросил: — Ты как? Как прошла ночь? Ты спала? Она отвела взгляд, провела пальцем по руке, будто размышляла. — Спала? — переспросила она, и в голосе её послышалась лёгкая горькая усмешка. — Ну, как тебе сказать… Я пыталась. Честно. Легла. Потом встала, выпила воды, почитала книгу. В итоге уснула только под утро. Он слушал, и сердце его сжималось от каждого её слова. Он хотел сказать что-то тёплое, но она поднялась с дивана, держа телефон в руке, и пошла на кухню. Камера качнулась, и на мгновение в кадре мелькнул угол стола, на котором лежала его футболка. Та самая, которую он забыл здесь пару недель назад. А потом он увидел больше. На спинке стула висела его рубашка. На тумбочке у входа — его любимые часы, которые он потерял и так и не нашёл. И в углу, у шкафа, стояли его домашние тапки. Он замер. Она поставила телефон на стойку, прислонив к чашке, чтобы видеть его, и начала заваривать кофе. Она не прятала его вещи. Она оставила их там, где они были — как будто он не уезжал, как будто он должен был вернуться. Он улыбнулся, глядя на её отражение в экране, и сказал просто: — Значит, моя любимая не поспала сегодня. Она чуть наклонила голову, отпила кофе и ответила с лёгкой усмешкой: — Не поспала. Он посмотрел на её спину, на то, как она чуть покачивает бёдрами, заваривая кофе, и улыбнулся шире. Надул губы, изображая обиду, и сказал с лёгкой хрипотцой: — Тогда я приеду и убаюкаю тебя. Честно. Сказку расскажу, колыбельную спою, если надо. Ты даже не заметишь, как уснёшь. Она стояла к нему спиной, но он видел — её плечи чуть дрогнули. Она улыбалась. Он знал это по тому, как она держала чашку, как замерла на мгновение, прежде чем повернуться. Она обернулась, оперлась на стойку и посмотрела на него с той смесью нежности и усталости, которая делала её такой родной. — Сначала реши все свои дела, Озан, — сказала она тихо, но с твёрдой ноткой. — Всё, что должно быть решено. А потом приезжай. И тогда — убаюкивай. Сколько хочешь. Он смотрел на неё, чувствуя, как внутри разливается тепло, смешанное с облегчением. — Договорились, — сказал он. — Я всё решу. И приеду. Она поправила край широкой футболки, которая едва прикрывала короткие шорты, и сквозь тонкую ткань он заметил очертания её груди. Но в этот момент раздался звонок в дверь — настойчивый, требовательный. Он напрягся, в голосе появилась настороженность. — Кто это в такое время? Она, не глядя на него, сделала глоток кофе и ответила с лёгкой, почти ленивой усмешкой: — Парень мой пришёл. Любовник. Тон Озана сразу поменялся. Голос стал жёстче, в нём появилась металлическая нотка. — Не открывай в таком виде, — сказал он, но Синем уже не слышала. Она оставила телефон на стойке и пошла к двери, покачивая бёдрами. Короткие шорты открывали почти всё — длинные ноги, упругие ягодицы, которые мелькали в такт шагам. Озан смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё закипает. Она открыла дверь. На пороге стоял новый сосед. Лет сорока, высокий, с лёгкой небритостью и уверенной улыбкой. Он был в спортивных штанах и футболке, которая обтягивала широкие плечи. Он смотрел на неё сверху вниз, и его взгляд на мгновение задержался на её ногах. — Здравствуйте, — сказал он приятным баритоном. — Извините, что беспокою. Я ваш новый сосед, Энгин. Переехал вчера. Думал, может, у вас есть интернет? Я свой ещё не подключил, а работа срочная. Синем улыбнулась, поправляя волосы, и Озан видел, как она неловко прикрывает грудь рукой, но футболка всё равно просвечивала. — Ой, здравствуйте. Интернет? Да, у меня есть. Но пароль я не помню, нужно посмотреть в роутере. Она повернулась, чтобы пройти в гостиную, и её шорты натянулись, открывая почти полностью ягодицы. Энгин не скрывал взгляда. С экрана телефона, который остался на кухне, Озан видел эту сцену и сжимал руль так, что побелели костяшки. — Синем! — крикнул он. — Синем, ты меня слышишь? Но она не слышала. Она склонилась над роутером, и Энгин стоял в дверях, глядя на неё с явным интересом. Озан нажал сброс, но тут же перезвонил. Телефон зазвонил на кухне, и Синем услышала. Она выпрямилась, взяла трубку и сказала небрежно: — Извини, Озан, я сейчас, сосед пришёл. — Я видел, — сказал он ледяным тоном. — Это любовник? Она усмехнулась, не понимая его тона. — Нет, это сосед. Ему нужен интернет. — Я вижу, что ему нужно, — отрезал Озан. — Синем, надень что-нибудь нормальное и закрой дверь. Она подняла бровь, почувствовав его ревность, но ничего не сказала. Только улыбнулась и ответила: — Хорошо, папочка, как скажешь. Она развернулась к соседу, назвала пароль, и он записал его в телефон, кивнул, поблагодарил и ушёл. Синем закрыла дверь, повернулась к телефону и сказала с улыбкой: — Всё, ушёл твой соперник. — Ты серьёзно? — он сжал телефон. — Ты открываешь дверь в таком виде перед незнакомым мужиком, и это нормально? — Он сосед, Озан. Просто сосед. И перестань ревновать, ты слишком далеко, чтобы что-то контролировать. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Она была права. Он был далеко. И это бесило его больше всего. — Я скоро буду, — сказал он твёрдо. — Я уже поняла, — ответила она с лёгкой насмешкой. — Приезжай, пока сосед не увёл меня навсегда. Она отключилась, оставив его в тишине. Он завёл машину, но не тронулся с места. Несколько секунд сидел, глядя на экран, где уже погас её портрет. Потом положил телефон на пассажирское сиденье, выдохнул и ударил ладонью по рулю. — Чёрт, — сказал он в пустоту. Он снова взял телефон, открыл чат с ней, написал: «Не открывай больше никому в таком виде», но стёр. Потом написал: «Я ревную», и снова стёр. В итоге просто набрал: «Я люблю тебя». Ответ пришёл через минуту: «Я знаю». Он улыбнулся, несмотря на всё, и убрал телефон. Завёл машину и поехал в сторону города, понимая, что ему нужно ускориться. Съёмки, разговоры, планы — всё это должно было закончиться как можно быстрее. Вечером Синем занималась своими делами — перебирала вещи, слушала музыку, пыталась отвлечься от мыслей об Озане. В дверь снова позвонили. Она замерла на секунду, прислушиваясь, потом подошла к двери и посмотрела в глазок. На пороге стоял Энгин — тот самый сосед, в руках он держал бутылку вина и коробку с тортом, а на лице была та же приятная, чуть застенчивая улыбка. Она открыла дверь, чуть приподняв бровь. — Энгин-бей? Что-то случилось? — Нет-нет, ничего, — он слегка смущённо улыбнулся, — я подумал, что раз вы помогли мне с интернетом, я должен как-то отблагодарить. Это вино, хорошее, красное, и торт — в честь новоселья. Решил, что раз мы соседи, почему бы не познакомиться поближе. Она посмотрела на вино, на торт, потом на него, и улыбнулась. — Это очень мило, но вы могли бы и не беспокоиться. — Мне не трудно, — сказал он, и его улыбка стала чуть увереннее. — Тем более, если вы не заняты, я мог бы составить компанию. Выпить по бокалу. Я не кусаюсь. Она помедлила, чувствуя, как внутри что-то колеблется, но потом шагнула в сторону, пропуская его. — Заходите, — сказала она. — Только предупреждаю, у меня немного беспорядок. — Ничего, — он вошёл, осмотрелся, поставил вино и торт на стол, — я люблю беспорядок. Он говорит о том, что люди живут настоящей жизнью. Она усмехнулась, взяла два бокала из шкафа, поставила на стол, и открыла вино. Разлила, один протянула ему. — За знакомство, — сказала она. — За знакомство, — повторил он, чокнулся и отпил. Они сели на диван, разговорились. Он был весёлым, лёгким в общении, рассказывал забавные истории с работы, она слушала, улыбалась, и на какое-то время забыла о том, что её сердце занято другим мужчиной. Они выпили почти всю бутылку. Вино было лёгким, терпким, и разговор лился свободно. Энгин рассказывал о себе, о работе, о том, как долго искал квартиру в этом районе. Синем смеялась над его шутками, иногда кивала, иногда спрашивала — и в какой-то момент поймала себя на мысли, что уже не слушает его. Она смотрела на его руки, на его улыбку, но перед глазами всё равно стоял Озан. Энгин пододвинулся ближе, и теперь их колени почти касались. Он говорил о чём-то смешном, но она не слышала его слов. Она чувствовала его дыхание, его взгляд, который всё чаще задерживался на её губах. Он наклонился чуть ближе, и Синем вдруг поняла, что он собирается её поцеловать. Она не отстранилась. Не сразу. Она позволила ему приблизиться, чувствуя, как внутри поднимается лёгкое головокружение — не от вина, а от того, что она впервые за долгое время чувствовала себя желанной. Он наклонился, и его губы коснулись её — мягко, почти невесомо. Синем на мгновение замерла, чувствуя его тепло, его дыхание, его руки, которые легли ей на талию. И она ответила — легко, почти на автомате. Ей хотелось почувствовать себя живой, желанной, нужной. Хотелось забыть о том, что её сердце разбито, и что она ждёт того, кто не может решиться. Но через секунду она отстранилась. Резко, будто обожглась. Она отодвинулась на диване, провела рукой по губам, чувствуя, как внутри поднимается пустота. — Энгин, прости. Но у меня есть молодой человек. Он замер, медленно кивнул и убрал руку. — Прости, я не знал. Он замер на мгновение, потом медленно кивнул, убирая руки. Его дыхание стало чуть глубже, а в глазах мелькнула тень сожаления. Он поднялся с дивана, и Синем заметила, как он сделал это неловко — чуть сгорбился, одёрнул футболку, прикрывая низ спортивных штанов. Его движения стали скованными, он старался не поворачиваться к ней боком. — Мне, наверное, уже пора, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он сделал шаг к выходу, не глядя на неё, и Синем поняла, что он пытается скрыть своё возбуждение. Она почувствовала лёгкое смущение, но сделала вид, что ничего не заметила. — Спасибо за вино, — сказала она, провожая его до двери. — Не за что, — ответил он, уже стоя на пороге. — Спокойной ночи, Синем. — Спокойной ночи, Энгин. Он вышел, и дверь закрылась. Она прислонилась к двери, прикрыла глаза и почувствовала, как внутри всё дрожит. Только сейчас до неё дошло, насколько близка она была к тому, чтобы совершить ошибку. Один поцелуй — и она могла бы потерять всё, что у неё было с Озаном. Даже если они в ссоре. Даже если он не решается. Даже если она зла на него. — Что я делаю… — прошептала она в тишину. Она оттолкнулась от двери, прошла на кухню, налила себе стакан воды. Руки дрожали. Она сделала несколько глотков, поставила стакан и только тогда услышала — телефон звонит. Она взяла его, и на экране увидела его имя. Озан. — Алло, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Привет, — услышала она его голос, и внутри что-то дрогнуло. — Ты как? Я просто хотел услышать твой голос перед сном. Она молчала пару секунд, чувствуя, как слова застревают в горле. Потом сказала: — Озан, мне нужно тебе кое-что сказать, — начала она, и голос её чуть дрогнул. — Что случилось? — в его голосе появилась тревога, он напрягся, и она слышала, как он задержал дыхание. — Ко мне приходил сосед. Энгин. Он принёс вино, мы выпили. И он… он пытался меня поцеловать. — Что? — голос Озана стал жёстким, металлическим. — Я почти ответила, — сказала она честно, чувствуя, как сердце колотится. — Я хотела почувствовать себя желанной. Я устала ждать, Озан. — Ты почти ответила? — переспросил он, и его голос стал ледяным. — Ты почти поцеловала его? Пока я здесь, в этом чёртовом городе, убиваю себя ради того, чтобы вернуться к тебе? — Озан, я хотела сказать тебе правду… — Правду? — он перебил, повышая голос. — Ты называешь это правдой? Ты позволила какому-то мужику подойти к тебе, выпить с тобой, а потом чуть не поцеловала его, потому что я не приехал? Ты серьёзно? — Я не хотела… — начала она, но он не дал ей договорить. — Я приеду, Синем, — сказал он с ледяной яростью. — Но не для того, чтобы видеть тебя. Ты хотела почувствовать себя желанной? Надеюсь, он тебя хорошо поцеловал. Она услышала, как он сбросил вызов. В трубке повисла тишина. Синем стояла, сжимая телефон, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она опустилась на стул, положила телефон на стол и долго сидела, глядя в одну точку. Звонок от Озана больше не поступал. Она понимала, что он не перезвонит сегодня. И что ей придётся ждать утра, чтобы попытаться всё объяснить. Но она не знала, захочет ли он слушать. Озан вышел из номера, не помня, как надел футболку. Гнев клокотал внутри так сильно, что руки тряслись. Он спустился вниз, в бар при отеле. За стойкой сидело несколько человек — гости, пара, скучающая за коктейлями. Он сел на высокий стул у бара, бросил на стойку купюру и сказал бармену, не глядя: — Виски. Двойной. Бармен молча поставил стакан. Озан схватил его, опрокинул в себя залпом, не чувствуя жжения, поставил с грохотом на стойку, повторил. Горячий напиток обжёг горло, но не успокоил. Только злость разрасталась, смешиваясь с ревностью. — Ещё, — сказал он, и бармен снова наполнил стакан. Озан отпил глоток, медленнее, пытаясь заткнуть тупую боль в груди. Представил её — сидящую рядом с этим соседом, её смех, её короткие шорты, её глаза, когда она позволила себя поцеловать. Чужая рука на её талии, её губы, которые касались другого мужчины. И внутри всё закипало. Он сильно сжал стакан, чуть не разбив. — Брат, — раздался голос рядом. Барыш стоял сзади, с тревогой в глазах. — Я искал тебя в номере. Что случилось? — Она, — выдохнул Озан, — она поцеловала другого. Барыш медленно сел рядом, кивнул бармену. Тот понял, налил и ему виски. — Синем? — Кто же ещё, — Озан усмехнулся горько. — Я здесь работаю, рвусь к ней, а она там с каким-то соседом пьёт вино, целуется. Он допил второй стакан, поставил с глухим стуком на стойку и замер, чувствуя, как голова начинает слегка кружиться. Барыш положил руку ему на плечо и сказал, что сейчас вернётся, и ушёл в сторону туалета. Озан остался один. Он уставился в отражение бутылок за стойкой, и вдруг краем глаза заметил её. Дамла сидела в конце барной стойки, одна, с бокалом белого вина. Она была в простом платье, волосы распущены, и она, казалось, тоже была одна. Она смотрела в свой телефон, но когда Озан шагнул ближе, подняла голову. — Озан? — она удивлённо приподняла бровь. — Ты что здесь делаешь? В такой час? Он приблизился, опершись рукой о стойку, и его голос был хриплым, с ноткой выпитого виски. — А ты? — спросил он, усмехнувшись. — Тоже не спится? — Да вот, решила выпить перед сном, — ответила она, слегка коснувшись бокала. — А ты выглядишь так, будто у тебя что-то случилось. Он небрежно опустился на соседний стул, почти вплотную к ней, и, глядя в стойку, сказал с усмешкой: — Всё отлично. Лучше не бывает. Он поднял руку, заказал ещё виски. Когда стакан появился перед ним, он схватил его и залпом выпил, даже не поморщившись. Поставил с глухим стуком и только тогда повернулся к Дамле. Их взгляды встретились, и он задержался на её губах — чуть приоткрытых, влажных от вина. Дамла почувствовала его взгляд, и внутри неё всё дрогнуло. Он был рядом, такой близкий, такой уязвимый, пьяный и злой, и она хотела его. Она хотела его с первой встречи, когда смотрел на неё с той лёгкой отстранённостью, которая только разжигала интерес. — Озан, — сказала она тихо, касаясь пальцами его запястья, — я вижу, что ты не в порядке. Тебе не нужно всё это держать в себе. Я рядом. Она наклонилась чуть ближе, и её дыхание коснулось его шеи. Её голос стал глубже, тише: — Может я могу тебе помочь перестать страдать и позволить тебе забыться хоть на одну ночь. Он медленно перевёл взгляд с её губ на глаза. В них было обещание, и он чувствовал тепло её пальцев на своей руке. Где-то внутри зазвучал голос, который шептал: «А почему бы и нет? Она тоже хочет тебя». Он не убрал руку. Он просто смотрел на неё, чувствуя, как алкоголь размывает границы. Озан наклонился к ней, и в этот момент из-за спины раздался голос Барыша: — Озан! Он резко обернулся. Барыш стоял в двух шагах, с непроницаемым лицом, но в глазах его был вопрос и лёгкая тревога. — Нам пора, брат. У тебя завтра съёмки. Дамла отпустила его руку, чуть отодвинулась, не скрывая досады. Озан посмотрел на неё, потом на Барыша, и медленно, словно выныривая из тумана, кивнул. — Да, — сказал он. — Да, ты прав. Он встал, оставил деньги на стойке и, не глядя на Дамлу, направился к выходу. Когда они уже стояли у лифта, Барыш тихо спросил: — Ты что, совсем с ума сошёл? — Я просто хотел забыться, — ответил Озан, и в его голосе была пустота. — Ты чуть не совершил ту же ошибку, в которой обвиняешь её, — сказал Барыш. — Это не путь, брат. Он едва держался на ногах, когда они подошли к двери его номера. Барыш придержал его за плечо, чтобы он не упал, и открыл дверь ключом. Озан ввалился внутрь, споткнулся о ковёр, но Барыш успел подхватить его и довести до кровати. — Садись, — сказал Барыш, усаживая его. — Сиди и не падай. Озан опустился на край кровати, ссутулился, уставился в одну точку. Барыш снял с него обувь, помог лечь. Озан откинулся на подушку, закрыл глаза, но его губы шевелились, словно он говорил с кем-то невидимым. — Синем… — прошептал он, и голос его дрожал. — Синем, любимая… где ты? Барыш замер, глядя на него. Озан продолжал бормотать, словно в бреду: — Я не хотел… я не хотел… прости меня… я тебя люблю… ты где… где ты… Он повернул голову набок, и по щеке его скатилась слеза. Барыш смотрел на друга и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал Озана много лет, но никогда не видел его таким. Разбитым. Пустым. — Ты где, Синем… — повторил Озан, уже почти теряя сознание. Барыш посидел ещё немного, глядя на него. Потом встал, прикрыл его одеялом, выключил свет и тихо вышел из номера. В коридоре он остановился, прислонился к стене и выдохнул. — Если это не любовь, — сказал он себе, — тогда я ничего не понимаю. Он пошёл к себе, зная, что утро будет трудным. Но он знал и то, что Озан должен проснуться и приступить к съёмкам. Утро началось серым, холодным светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Озан лежал на кровати в той же одежде, в которой уснул, — помятый, с пересохшим горлом и тяжёлой головой. Он медленно открыл глаза, и первое, что ударило в сознание, — пустота. И стыд. Он не помнил всего, что произошло в баре, но помнил, что чуть не сделал то, о чём пожалел бы. Барыш зашёл в номер без стука — у него был запасной ключ. Он тихо прикрыл дверь, поставил на столик стакан воды и таблетку от головной боли. Озан приподнялся на локтях, прищурился от света. — Сколько времени? — спросил он хрипло. — Семь утра. Съёмки через полтора часа. Я принёс тебе воду и лекарство. Пей. Озан сел на кровати, взял стакан, выпил воду и таблетку. Голова гудела, но он чувствовал, как постепенно приходит в себя. — Спасибо, брат, — сказал он тихо. — Не за что, — Барыш сел напротив, глядя на него. Озан кивнул, чувствуя, как внутри отпускает напряжение. Он встал, пошёл в душ. Вода была холодной, и она привела его в чувство. Он стоял под струями, закрыв глаза, и думал о ней. О том, что она, наверное, тоже не спала, что она ждала его звонка. Он вышел из душа, оделся, и они с Барышем направились на площадку. День был долгим, но он старался не думать о боли. Он работал, улыбался, играл, но в каждом перерыве его мысли возвращались к ней. На съёмочной площадке было шумно, как всегда. Техники настраивали свет, ассистенты бегали с бумагами, режиссёр что-то объяснял оператору. Озан появился в дверях трейлера, собранный, и сразу направился к своему месту. Он чувствовал на себе взгляды, но старался не замечать их. Ему нужно было работать. Дамла стояла у камеры, обсуждая что-то с оператором. Увидев Озана, она сделала паузу, чуть наклонила голову, ожидая его взгляда. Когда он прошёл мимо, они встретились глазами, и он коротко кивнул ей — без улыбки, без тепла, просто формальное приветствие. И пошёл дальше, не задерживаясь. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вчера она была почти трезвой. Она всё осознавала. Свои руки на его груди, его растерянность. Она понимала, что он уязвим, что он страдает, и она хотела воспользоваться этим. Она хотела его. Не как коллегу, не как друга. Как мужчину. Она сделала шаг в его сторону, но он уже скрылся за декорацией. Она постояла, сжав губы, потом развернулась и пошла к своему месту, чувствуя, как внутри закипает досада. Через час, во время перерыва, Дамла подошла к нему. Он сидел в своём кресле, просматривал сценарий, и на его лице было выражение спокойной сосредоточенности. — Озан, — сказала она, останавливаясь рядом. Он поднял голову, взглянул на неё спокойно, без эмоций. — Дамла. Дамла помедлила, чувствуя, как её голос чуть дрогнул, но она взяла себя в руки. — Озан, — сказала она, стараясь говорить легко, — ты в порядке? Он поднял на неё глаза, и его взгляд был пустым, уставшим, но спокойным. — Я в порядке, — ответил он коротко. — Всё хорошо. Она шагнула ближе, но между ними оставалась дистанция, которую она не решалась нарушить. — Вчера… я просто хотела убедиться, что с тобой всё в порядке. Ты был расстроен. — Я знаю, — сказал он, и его голос стал чуть мягче, но не теплее. — И я благодарен тебе за то, что ты хотела помочь. Но я справлюсь сам. Она смотрела на него, чувствуя, как между ними снова образуется невидимая стена. — Если тебе нужно будет поговорить… — Я знаю, где тебя найти, — перебил он, и улыбнулся — краешком губ, но эта улыбка была скорее вежливой, чем искренней. Она кивнула, поняв, что он не хочет продолжать. И отошла, оставляя его одного. Он выдохнул и перевёл взгляд на сценарий, хотя слова расплывались перед глазами. Ему нужно было дожить до конца съёмок. Синем звонила ему снова и снова. Она сидела на диване в своей квартире, сжимая телефон в руках, чувствуя, как в груди разрастается тревога. Она набирала его номер раз за разом, но гудки уходили в пустоту. Экран гас, и она снова нажимала вызов. Он не отвечал. И это разрывало её изнутри. А он в это время стоял на площадке, глядя на экран, где загоралось её имя. Он смотрел, как оно горит, вибрирует, и не отвечал. Не потому что не хотел. А потому что боялся. Боялся, что если услышит её голос, то сорвётся, наговорит ещё больше, или, наоборот, сломается и скажет то, что не готов. Он хотел увидеть её. Вживую. Посмотреть в глаза. И тогда сказать всё. Он убрал телефон в карман, сделал глубокий вдох и вернулся к работе. Последний дубль. Последние минуты в Карсе. Он должен был закончить это. Когда съёмки закончились, Озан не стал ждать ни минуты. Он быстро переоделся, забрал вещи и направился к выходу. Он быстро прошёл регистрацию, едва слушая голос диспетчера, называющего номер выхода на посадку. В кармане лежал телефон, молчаливый, тёмный, — она больше не звонила. И это пугало его сильнее, чем если бы она кричала. Он сел в самолёт, не глядя по сторонам, уставился в окно на взлётную полосу. Три часа в небе, три часа тишины. Самолёт пошёл на снижение. За стеклом показался Стамбул — серый, знакомый, тот самый, где ждала она. Озан смотрел на город, и внутри всё сжималось. Он не знал, что скажет, когда увидит её. Он не знал, что она скажет. Он вышел из самолёта, прошёл по трапу, и холодный воздух Стамбула ударил в лицо. Он почти побежал, обгоняя других пассажиров, и уже через десять минут сидел в такси, называя адрес её квартиры. Водитель кивнул, и машина тронулась. Синем была дома одна. Она включила свет, прошла в гостиную, включила музыку — тихую, грустную, которая соответствовала её настроению. На кухне она открыла холодильник, достала бутылку белого вина, которую купила пару дней назад, и поставила на стол. Она не знала, зачем она это делает. Может быть, чтобы успокоить нервы. Может быть, чтобы чем-то занять руки. Или просто чтобы почувствовать, что она жива. Она налила вино в бокал, отпила глоток. Холодное, терпкое, чуть сладкое. Она поставила бокал на столик, поправила майку, которая была на тонких лямках, почти невесомой. Она была в коротких шортах, которые открывали длинные ноги, и ходила босиком по тёплому деревянному полу. В квартире было тихо, только музыка играла где-то на фоне, да с улицы доносился шум вечернего города. Она подошла к окну, посмотрела вниз. Город жил своей жизнью — машины, огни, люди, которые куда-то спешили. Она смотрела на них и чувствовала себя чужой. Её мир сузился до этой квартиры, до этого бокала вина, до ожидания. Прошло несколько минут, или, может быть, час — она не знала. Вино слегка кружило голову. Она прикрыла глаза, прислушиваясь к тишине. В этот момент раздался звонок в дверь. Она вздрогнула, поставила бокал на столик, поправила волосы. Её сердце забилось быстрее. Она подошла к двери, не глядя в глазок, и открыла. Она открыла дверь и увидела Энгина. Он стоял, чуть виновато улыбаясь, с пакетом в руках. — Синем, я… хотел извиниться, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — За тот поцелуй. Я перешёл границу. Мне не следовало этого делать. Она вздохнула, чувствуя, как внутри отпускает напряжение. — Всё хорошо, Энгин. Я уже забыла. Он посмотрел на неё, и его взгляд остановился на её лице. — Подожди, не двигайся, — сказал он вдруг, делая шаг ближе. — У тебя ресничка упала. Вот здесь. Он протянул руку, наклонился к ней ближе, чтобы аккуратно снять упавшую ресничку с её щеки. Синем замерла, чувствуя себя неловко, но не отстранилась. Она смотрела ему в глаза, а он смотрел на неё, и расстояние между ними было всего несколько сантиметров. В этот момент сзади, из коридора, раздался голос: — Синем? Озан смотрел на неё с недоумением, потом перевёл взгляд на Энгина, на его руку, застывшую в сантиметре от её лица, и медленно, тяжело шагнул вперёд. Он не кричал, не жестикулировал — он просто приблизился к Энгину, сокращая расстояние, пока между ними не осталось всего полшага. Его рост, его плечи, его молчаливое давление — всё это заставило Энгина инстинктивно отступить на шаг, опустить руку и поднять ладони в примирительном жесте. — Послушайте, я не хочу проблем, — сказал Энгин, глядя на Озана. — Я просто хотел извиниться. Озан молчал. Он стоял, глядя на него, сжимая челюсти, и в его глазах горела холодная ярость. Он не отводил взгляда, и Энгин под этим взглядом съёживался, чувствуя себя нашкодившим школьником. Он перевёл взгляд на Синем. Она стояла, приоткрыв рот, пытаясь что-то сказать, но он не дал ей и звука произнести. Он поднял руку, щёлкнул языком, коротко, жёстко, и сказал, не повышая голоса, но так, что в этом тоне не было ни капли сомнения: — Зайди в квартиру. Она хотела возразить, шагнула вперёд: — Озан, я… — Я сказал, зайди, — повторил он, и в голосе его зазвенела сталь. Она посмотрела на него, потом на Энгина, который стоял бледный, и поняла, что спорить сейчас бесполезно. Она сделала шаг назад, затем ещё один, и скрылась за дверью, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он захлопнул дверь перед её носом, не дав ей увидеть, что будет дальше. Она прижалась ладонью к дереву, слыша, как стучит её сердце, и тишину, которая повисла в коридоре. Он стоял перед Энгином. Один на один. Он сделал ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Энгин упёрся спиной в стену, чувствуя, как его личное пространство исчезает под давлением чужой ярости. Озан смотрел на него, и голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Че, нравится? — спросил он, и в его голосе слышалась ядовитая усмешка. — Нравится подходить к чужим женщинам, когда они одни дома? Нравится трогать их, целовать их, думать, что ты можешь просто взять, потому что она не сказала тебе «нет»? Энгин сглотнул, его глаза заметались по сторонам. — Послушайте, я же сказал, я не знал… — А если бы знал, ты бы не пришёл? — перебил Озан, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Или ты бы пришёл, просто надеясь, что я не узнаю? — Да кто ты такой вообще? — Энгин вдруг выпрямился, и в его голосе прорезалась злость, смешанная со страхом. — Чего ты несёшь? Она взрослая женщина, сама открыла дверь, сама меня пустила! Если она тебя не дождалась — это твои проблемы, а не мои! Он ещё не закончил фразу, но Озан уже не слушал. Он шагнул вперёд, и его кулак с глухим ударом врезался в живот Энгина. Тот согнулся пополам, выдохнул воздух, в глазах мелькнула боль и растерянность. — Я сказал, — произнёс Озан, нависая над ним, и голос его был ледяным, — запомни мои слова. Это был первый и последний раз, когда ты позволяешь себе что-то подобное. Энгин закашлялся, прижимая руку к животу, и, не поднимая глаз, прохрипел: — Я понял… понял… Он зашёл в квартиру, не глядя на Синем. Прошёл на кухню, взял её бокал с вином, который она оставила на столе, и залпом допил. Потом поставил бокал на стойку, опёрся о неё руками и долго стоял, глядя в одну точку, чувствуя, как внутри всё бурлит. Синем стояла в дверях кухни, прижимая руки к груди, и смотрела на него с болью и страхом. Она не знала, что сказать, но понимала, что тишина сейчас опаснее любых слов. Он повернулся к ней, и в его глазах всё ещё горела злость, но теперь к ней примешивалась усталость и боль. Он сделал шаг в её сторону, остановился, скрестил руки на груди и сказал тихо, почти спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение: — Ты звонила мне весь день. Что-то хотела сказать. Я слушаю тебя. Синем сглотнула, чувствуя, как слова застревают в горле. Она смотрела на него — уставшего, взлохмаченного, с тенью щетины и болью в глазах — и понимала, что сейчас всё зависит от того, что она скажет. Она выпрямилась, взглянула на него прямо, с вызовом и болью, и сказала тверже, чем чувствовала: — Я не хотела этого. Я была пьяна, я была одна, я была зла на тебя. Но я остановилась. Я сказала ему, что люблю тебя. Я не переступила черту. Он резко шагнул к ней, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — А если бы я напился? Если бы я был один, злой на тебя, и пошёл бы трахнуть Дамлу? Ты бы спокойно это приняла? Ты бы просто сказала: «О, ну он же был пьян»? Она резко выпрямилась, и в её глазах вспыхнула паника, смешанная с яростью. — Ты что, трахнул её?! Он молчал. Молчал ровно настолько, чтобы она поняла всё без слов. Его взгляд дрогнул, он перевёл дыхание, но ничего не сказал. Этого было достаточно. — Озан, — сказала она, и голос её дрогнул, — скажи мне правду. Ты был с ней? Он открыл рот, но не успел ответить. Её ладонь с громким шлепком врезалась в его щеку. Голова его дернулась в сторону, но он не поднял руку, чтобы защититься, не отшатнулся — просто стоял и смотрел на неё, принимая удар. Он посмотрел на неё, и в его глазах была боль, смешанная с усталостью. Он медленно поднял руку, коснулся пальцами щеки, где горел след её ладони, и сказал тихо, но твёрдо: — Нет. Не спал. Синем смотрела на него, чувствуя, как внутри всё ещё бурлит злость и ревность, но её взгляд уже не был таким жёстким. Она перевела дыхание, провела рукой по своим мокрым волосам, и он шагнул к ней ближе. В его голосе, когда он заговорил, звучала уже усталость и раздражение, но не злость: — Я тебе сколько раз говорил — не открывай дверь в таком виде, Синем. Ты что, не понимаешь, что выглядишь так, что у любого мужика крышу сносит? Она посмотрела на него, приподняв бровь, но он продолжил, не давая ей вставить слово: — Из-за тебя все мужики в доме ходят с постоянными стояками. Этот сосед, Энгин, — он же не просто так пришел, он пришёл тебя увидеть. Ты что, не понимаешь этого? Она хотела возмутиться, но его слова звучали так искренне, так устало, что она не нашла, что ответить. — Озан… — Я тебя люблю, — сказал он, глядя ей в глаза. — Но ты должна понимать, что, когда ты такая, любой мужчина не устоит. И я не хочу, чтобы кто-то ещё на тебя смотрел, кроме меня. Он хотел что-то ещё сказать, но в этот момент его телефон в кармане завибрировал. Он достал его, мельком глянул на экран, и его лицо на мгновение напряглось. Он сунул телефон обратно в карман, но Синем заметила его реакцию. — Что это было? — спросила она, прищурившись. — Ничего, — ответил он слишком быстро, отвернулся и взял стакан воды. — Озан, — она подошла ближе, скрестила руки на груди, — что там? Он замялся, провёл рукой по лицу, и Синем шагнула вперёд, протягивая руку: — Покажи. — Синем, не надо… — Покажи, — сказала она твёрже, и в её голосе снова зазвенели стальные нотки. Он медленно достал телефон, открыл сообщение, и на экране появилась фотография. Букет в кружевном нижнем белье, с намёком на интимность, с подписью: «Скучаю. Когда ты вернёшься?». Синем смотрела на экран, чувствуя, как внутри всё холодеет. Она перевела взгляд на Озана, и в её глазах застыла смесь боли и ярости. — Ты говоришь мне, что я не должна открывать дверь перед соседом в майке, а она присылает тебе такие фотографии. — Я не просил её об этом, — сказал он, и голос его стал глуше. — Я не знал, что она… Она смотрела на экран, затем медленно подняла глаза на него. Её голос стал тихим, почти ледяным, но в нём звучала решимость, которая не допускала возражений: — Иди отсюда, Озан. Иди к ней. Она ждёт тебя, нарядилась специально. Он стоял в недоумении, не в силах понять, как всё так быстро перевернулось. — Синем, что ты говоришь? Я не хочу к ней. Я приехал к тебе. — Ты приехал ко мне, а она присылает тебе такие фотографии, — она шагнула назад, увеличивая дистанцию между ними. — Ты не запрещаешь ей, ты не ставишь границ. Значит, ты позволяешь. — Синем, я… — Озан, сейчас я смотрю на тебя и вижу мужчину, у которого есть жена, которая ждёт его в белье. А я здесь, в майке и шортах, и я не хочу быть той, кто ждёт, когда ты выберешь. Она подошла к двери, открыла её и посмотрела на него. — Уходи, Озан. Я не буду тебя удерживать. Если ты хочешь быть со мной — ты сам должен прийти и не оставлять места для сомнений. А пока… иди к ней. Он стоял, глядя на неё, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты серьёзно? — спросил он, и голос его дрогнул. — Я никогда не была серьёзнее, — ответила она. — Иди. Он медленно шагнул к двери, остановился на пороге, посмотрел на неё. Он хотел поцеловать её на прощание — наклонился, протянул руку к её лицу, но она резко отвернулась, пряча глаза. Его рука застыла в воздухе, и он почувствовал, как внутри всё рушится. Он медленно опустил руку, посмотрел на неё с горечью и усмехнулся: — Конечно, конечно. Сосед рядом, да? Он уже, наверное, ждёт тебя внизу. Ты его позвала, как только я уйду? Синем резко повернулась к нему, и в глазах её блеснула обида. — Ты серьёзно? Он перевёл дыхание, понял, что перегнул палку, но не мог остановиться.Озан провёл рукой по лицу, устало выдохнул и посмотрел на неё уже мягче. — Сегодня я не пойду домой. Я буду в отеле недалеко. Если ты решишь, что хочешь поговорить — я рядом. Она кивнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Спокойной ночи, Озан. Она закрыла дверь. Тихо, без хлопка. И осталась стоять, прижавшись к ней спиной, слушая, как затихают его шаги в коридоре. Он спустился вниз, сел в такси и назвал адрес отеля. Смотрел на огни города, проплывающие за окном, и чувствовал, как внутри всё дрожит. Он знал, что должен вернуться. И в этот раз — не уйти, пока она не скажет ему «останься».