OzSin/CihAl «Хроники страсти»

***

Он сел в такси, хлопнул дверью, назвал адрес отеля. Машина тронулась, и он откинулся на сиденье, закрыл глаза. В голове всё ещё стояла её картина — как она отвернулась от его поцелуя, как её голос дрожал, когда она сказала «иди». Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит. Такси проехало два квартала, когда он резко открыл глаза и сказал: — Остановите. Водитель удивлённо посмотрел в зеркало заднего вида: — Что-то случилось? — Разворачивайтесь, — сказал Озан, и голос его был твёрдым. — Я передумал. — Но вы же сказали отель… — Я передумал, — повторил он, уже протягивая купюру. — Везите меня обратно. По адресу, откуда мы выехали. Водитель пожал плечами, развернулся и поехал обратно. Озан смотрел на проплывающие за окном улицы и чувствовал, как сердце бьётся быстрее. Он не мог уехать. Не так, не сейчас. Он должен был сказать ей то, что не сказал. Он должен был остаться. Машина остановилась у её дома. Он вышел, не дожидаясь сдачи, и почти побежал к подъезду. Поднялся на лифте, остановился у её двери, перевёл дыхание и постучал. Она открыла дверь, и не успев ничего сказать, он впился в неё как мангуст в гадюку — жадно, дико, не давая ей опомниться. Он ворвался внутрь, захлопнув за собой дверь ногой, и прижал её к стене, вжимаясь всем телом. Его руки сжимали её талию, скользили по спине, запутались в волосах, а губы не отпускали её ни на секунду. Синем ахнула, но не оттолкнула. Она ответила, вцепившись в его плечи, чувствуя, как его язык вторгается в её рот, как он сжимает её так, будто боится, что она исчезнет. Она застонала ему в губы, и он зарычал в ответ, приподнимая её и усаживая на тумбу в прихожей. Её ноги обвили его талию, а его руки уже стягивали с неё футболку, не разрывая поцелуя. — Я не могу без тебя, — прорычал он, отрываясь на мгновение, чтобы вдохнуть, и снова напал на её губы. Он стянул с неё шорты, и она осталась в одном кружеве, прижатая к стене, чувствуя, как его тело накрывает её. Он целовал её шею, грудь, спускаясь ниже, не давая ей опомниться. — Ты моя, — прошептал он, и это было не просьбой, а утверждением. Она вцепилась в его волосы, запрокидывая голову, и прошептала: — Всегда твоя. Он подхватил её на руки, понёс в спальню, не переставая целовать. И когда они упали на кровать, время остановилось. Были только они, их дыхание, их тела, их любовь, которая горела ярче любых ссор и обид. Она упала на спину, и он навис над ней, опираясь на локти, глядя в её глаза. В темноте спальни, освещённой только уличным светом, пробивающимся сквозь шторы, он смотрел на неё так, будто видел впервые. Его дыхание было тяжёлым, но он не торопился. Он хотел запомнить каждую секунду этого момента. — Ты такая красивая, — прошептал он, проводя пальцами по её щеке, по губам, спускаясь к шее. — Я хочу смотреть на тебя вечно. Она улыбнулась, чувствуя, как его пальцы касаются её кожи, оставляя за собой дорожку мурашек. Он наклонился и поцеловал её в лоб, потом в кончик носа, потом в губы — медленно, невесомо, будто пробовал её на вкус. Он не торопился. Он хотел, чтобы она чувствовала каждое его прикосновение. Его руки скользнули по её телу, изучая каждый изгиб, каждую линию. Он провёл пальцами по её ключицам, по груди, остановился на сосках, обводя их круговыми движениями, пока она не выгнулась, прижимаясь к нему. Он наклонился и поцеловал её грудь, вбирая сосок в рот, нежно, почти ласково, и она запустила пальцы в его волосы, тихо застонав. — Я люблю тебя, — сказал он, поднимая голову и глядя ей в глаза. — Я хочу, чтобы ты это чувствовала. Каждым сантиметром своего тела. Он спустился ниже, целуя её живот, бёдра, внутреннюю сторону ног, и она дрожала под его губами. Он был медленным, терпеливым, изучающим. Он хотел, чтобы она знала — он никуда не уйдёт. Он здесь. Навсегда. Он раздвинул её ноги, провёл языком по влажным складкам, и она выгнулась, вцепившись в простыни. Он ласкал её долго, не давая ей кончить, останавливаясь в самый последний момент, когда она уже была на грани. — Не сейчас, — прошептал он, поднимаясь и снова целуя её в губы. — Я хочу, чтобы ты кончила вместе со мной. Он вошёл в неё медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как она принимает его, как её тело раскрывается ему навстречу. Их дыхание смешалось, и он замер на мгновение, глядя ей в глаза. — Ты чувствуешь? — спросил он, и голос его дрогнул. — Я весь твой. Она кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло, как он заполняет её, как они становятся единым целым. Он начал двигаться — медленно, глубоко, давая ей чувствовать каждое его движение. Он смотрел в её глаза, не отрываясь, и она смотрела в его. В этом взгляде было всё — и любовь, и боль, и обещание, что больше никогда не будет разлук. — Я люблю тебя, — сказала она, и голос её дрогнул от нахлынувших чувств. — Я тебя больше, — ответил он, ускоряясь, но оставаясь таким же нежным. Она кончила первой, с тихим криком, выгибаясь под ним, сжимая его внутри себя. Он чувствовал, как её тело пульсирует вокруг него, и это было самое прекрасное чувство в мире. Он кончил следом, прижимаясь к ней, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как они оба дрожат от переполняющих эмоций. Они лежали, обнявшись, и он гладил её по спине, не вынимая из неё. — Я больше никогда не уйду, — прошептал он в её волосы. — Ты моя семья. Ты — моя жизнь. Она улыбнулась в темноте, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. — Я знаю, — сказала она. — Я знаю. Он поцеловал её в лоб, прижал к себе, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается. Она лежала, уткнувшись носом в его грудь, и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. В комнате было тихо, только где-то вдалеке слышался шум ночного города. Он провёл рукой по её волосам, перебирая пряди, и тихо сказал: — Ты действительно думала, что я поеду в отель? Когда моя любимая сидит здесь одна, скучает, ждёт меня? Я же обещал тебе убаюкать тебя. Помнишь? Она подняла голову, посмотрела на него в темноте, и на её губах появилась лёгкая улыбка. — Думала, ты просто так сказал. — Я никогда не говорю просто так, — ответил он, целуя её в кончик носа. — Я сказал, что приеду и убаюкаю тебя. И я здесь. Она улыбнулась шире, чувствуя, как внутри разливается тепло. — И как ты собираешься меня убаюкивать? Он чуть приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел на неё сверху вниз. — Сначала я расскажу тебе сказку, — сказал он, и голос его стал мягким, почти сонным. — Однажды жила-была красивая девушка, которая ждала своего принца. Он был далеко, но она знала, что он вернётся. И когда он вернулся, он обнял её так крепко, что все страхи исчезли. И они жили долго и счастливо. Она тихо засмеялась, уткнувшись ему в плечо. — Это самая короткая сказка, которую я слышала. — Это самая важная, — сказал он. Он снова поцеловал её в лоб, потом начал гладить её по спине — медленно, ритмично, как делают с детьми, когда хотят их успокоить. — А теперь закрой глаза, — прошептал он. — И засыпай,моя красивая. Она закрыла глаза, чувствуя, как его руки, его голос, его дыхание успокаивают её. Она слушала, как он шепчет ей что-то тёплое, как его пальцы чертят круги на её спине. И напряжение уходило. С каждой секундой она погружалась всё глубже, чувствуя себя в безопасности. Она почти уснула, когда он прошептал: — Я люблю тебя, Синем. Спи. Она уже не ответила. Она дышала ровно и глубоко, уткнувшись в его грудь. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри разливается покой. Он был дома. Он был с ней. И больше ему ничего не было нужно. Он закрыл глаза и тоже провалился в сон, чувствуя её тепло рядом. Это была их ночь. Их мир. Утро пришло не с будильником, а с музыкой. Озан открыл глаза, ещё не понимая, где он. Свет сочился сквозь лёгкие шторы, оставляя на потолке тёплые золотистые полосы. Пахло кофе, чем-то сладким и ванилью. Где-то вдалеке, на кухне, женский голос напевал мелодию — тихо, небрежно, будто сама для себя. Он приподнялся на локте, прислушался. Ему казалось, что это какое-то утро из рекламы. Не его жизнь, не его реальность. Слишком идеально. Слишком светло. Слишком тепло. Он встал, натянул штаны, и босиком пошёл на кухню. Синем стояла у плиты в одной его футболке — длинной, до середины бедра, свободной. Волосы были собраны в небрежный пучок, и она двигалась плавно, в такт мелодии, которую продолжала напевать. Она помешивала что-то в кастрюле, пританцовывала, и в этом движении было столько лёгкости, что у него защемило в груди. Он остановился в дверях, прислонившись к косяку, и просто смотрел. Она не замечала его. Она была в своём мире — мире утра, кофе и песен. В мире, где он тоже был. И это было самым прекрасным, что он когда-либо видел. — Это ты снова готовишь мне завтрак? — сказал он тихо, и она вздрогнула. Она обернулась, улыбнулась, и в её глазах зажглись искорки. — А кто ещё? — она подошла к нему, привстала на цыпочки и поцеловала в уголок губ. — Ты обещал, что убаюкаешь меня. А я обещала накормить тебя. Он обнял её за талию, притянул к себе. — Я думал, что это сон. — Сон, — она провела пальцем по его груди. — Но я настоящая. Он улыбнулся, смотрел на неё, на эту кухню, на это утро, и знал — он вернулся домой. — Садись завтракать, — сказала она, отступая к плите. — А я пока допою свою песню. Он сделал шаг назад, провёл ладонью по щеке, чувствуя утреннюю щетину, и покачал головой: — Я сейчас, только побреюсь и приду. А то я как леший. Она шагнула к нему, остановила, положив ладони ему на грудь. — Не смей, — сказала она, и в голосе её звучала тёплая, настойчивая мягкость. — Мне всё нравится. Ты с этой щетиной — мой. Самый настоящий. Без рекламного глянца. Она приподнялась на цыпочки, чмокнула его в губы — коротко, легко, будто ставила печать на своих словах. Отстранилась, улыбнулась и подтолкнула его к ванной: — Иди умойся, и за стол. Я жду. Он улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Пошёл в ванную, умылся холодной водой, взглянул на своё отражение. Щетина, растрёпанные волосы, но глаза — живые, счастливые. Он почти не узнавал себя. Вернулся на кухню, сел за стол. Она поставила перед ним тарелку с омлетом, свежим хлебом, чашку кофе. Села напротив, положила локти на стол и улыбнулась. — Ну что, сон или явь? — спросила она, чуть наклонив голову. Он откусил кусок, посмотрел на неё и сказал: — Это самый лучший сон, в котором я когда-либо просыпался. Она засмеялась, и в этом смехе было столько света, что он понял — ради этого стоило жить. Ради этого стоило проходить через всё, что было. Он вышел от Синем утром, когда солнце уже поднялось над городом, заливая улицы золотистым светом. Она стояла в дверях, закутанная в его футболку, и провожала его взглядом, полным тепла и надежды. Он поцеловал её на прощание — крепко, с обещанием вернуться — и шагнул в лифт, чувствуя, как внутри разливается лёгкость, смешанная с тяжестью предстоящего разговора. Он сел в машину, завёл двигатель и выехал на дорогу. Город просыпался, и он смотрел на знакомые улицы, чувствуя, что они выглядят иначе — будто он впервые видит их такими светлыми. В груди всё ещё жила тревога, но он знал, что должен сделать то, что решил. Он припарковался у дома, где жил с Букет, и несколько минут сидел в машине, глядя на фасад знакомого здания. Там остался его сын. Там осталась его прошлая жизнь. Он глубоко вздохнул, вышел из машины и направился к подъезду. В лифте он смотрел на своё отражение в зеркале и думал о том, что этот разговор изменит всё. Он подошёл к двери, замер на мгновение, затем достал ключи и тихо открыл. В прихожей пахло чужим парфюмом. Он замер, заметив мужские туфли, аккуратно поставленные у стены. Его сердце сжалось, но он не остановился. Он прошёл по коридору, не снимая обуви. Голоса доносились из спальни — приглушённые, с лёгким смехом. Он толкнул дверь и замер. Букет стояла посреди комнаты, поправляя платье. На кровати, в одних брюках и расстёгнутой рубашке, сидел незнакомый мужчина. Он замер, увидев Озана, и попытался привести себя в порядок. — Озан, — начала Букет, и голос её дрогнул, — я не ждала тебя. — Я вижу, — ответил он ровно, слишком ровно. — Я тоже не ждал этого. Он смотрел на Букет, потом на мужчину на кровати — и что-то внутри него взорвалось. Он не думал, не анализировал, не пытался сдержаться. В глазах потемнело, кулаки сжались сами собой, и он сделал шаг вперёд, схватив незнакомца за ворот расстёгнутой рубашки. — Ты… — выдохнул Озан, и голос его дрожал от ярости. — Ты вообще кто такой? Мужчина поднял руки, пытаясь защититься, но Озан уже дёрнул его вверх, приподнимая над кроватью. — Я… я ничего не… — залепетал тот, но договорить не успел. Первый удар пришёлся в челюсть — жёсткий, резкий. Голова мужчины дёрнулась в сторону, и он охнул, но Озан не остановился. Он ударил ещё раз — в скулу, потом в живот, и мужчина согнулся, хватая ртом воздух. Букет закричала и рванулась между ними: — Озан, прекрати! Остановись! Он не слышал её. Он смотрел на этого мужчину, на его испуганное лицо, на кровь, выступившую на губе, и чувствовал, как внутри всё кипит. Он ударил его в грудь, и мужчина рухнул на спину, вжимаясь в кровать, закрываясь руками. — Озан! — закричала Букет, вцепившись в его руку. — Хватит! Это ничего не изменит! Он замер. Её голос прорвался сквозь туман ярости. Он стоял, тяжело дыша, сжимая кулак, и смотрел на мужчину, который лежал на кровати, прижимая руку к разбитому носу, с которого капала кровь. — Убирайся отсюда, — сказал Озан, и голос его был ледяным, но уже не дрожал. Мужчина не заставил себя ждать. Он вскочил, на ходу зажимая нос и хватая рубашку, и вылетел из комнаты, едва не споткнувшись о порог. Он медленно перевёл взгляд на Букет, и в его глазах застыло презрение. Она стояла, прижимая руки к груди, бледная, с дрожащими губами, и смотрела на него, не в силах выдержать этот взгляд. Он молчал несколько секунд, и тишина между ними была тяжелее любого крика. — Ты привела в дом, где живёт наш сын, какого-то мужика, — сказал он, и голос его был ледяным, тихим, но от этого тихого голоса по коже пробегали мурашки. — В нашу квартиру. В нашу кровать. Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он не дал ей слова вставить. — Я знаю, я оставил тебя, — продолжил он, и в его голосе зазвенела ярость. — Я знаю, я сделал тебе больно, я ушёл к другой. Но это не даёт тебе права приводить в наш дом чужого мужчину. Здесь живёт наш сын, Букет. Это его дом. — Ты ушёл! — выкрикнула она, и голос её дрогнул от боли. — Ты выбрал другую! Я не видела тебя месяцами! Ты не имеешь права осуждать меня! — Я не осуждаю, — сказал он, и его голос стал тише, но в нём всё ещё звучала сталь. — Но ты могла бы делать это где угодно, только не здесь. Не в доме, где растёт наш сын. Ты понимаешь, что он мог войти и увидеть это? Она сжала губы, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Его не было дома, — прошептала она. — Я знала, что его не будет. — Это не оправдание, — сказал он, качая головой. — Десять лет, Букет. Десять лет мы прожили вместе. И я не думал, что ты способна на такое. — А ты? — она подняла на него глаза, и в них сверкнула обида. — Ты думал, что я не узнаю о твоих изменах? Ты думал, я слепая? Я знала о Синем. Я знала обо всех. Я молчала, потому что боялась, что ты уйдёшь. Но ты ушёл. Он смотрел на неё, и внутри него что-то дрогнуло. Он знал, что она права. Он не был идеальным мужем. Но эта измена, которая произошла уже после того, как он ушёл, почему-то ударила по нему сильнее всего. — Ты права, — сказал он тихо. — Я не идеален. Но я прошу тебя уважать хотя бы нашего сына. Она опустила голову, и по её щеке скатилась слеза. Озан посмотрел на неё, и в его взгляде усталость смешалась с болью. — Я забираю свои вещи, — сказал он. — Я буду забирать сына по субботам. И больше мы не будем обсуждать это. Он подошёл к шкафу, взял сумку и начал собирать вещи. Она стояла, глядя на него, и не пыталась его остановить. Он собрал вещи в сумку, не глядя на Букет. Молча, быстро, не позволяя себе остановиться. Не сказал ни слова, когда вышел из спальни, когда проходил мимо неё по коридору, когда открывал входную дверь. Он просто ушёл. Захлопнул за собой дверь и спустился вниз, чувствуя, как внутри пустота разрастается, заполняя каждую клетку. Он сел в машину, захлопнул дверь, но не завёл двигатель. Сжал руль, опустил голову и попытался вдохнуть. Воздуха не было. Он сдавило грудь, мир поплыл перед глазами. Он открыл дверь, выскочил из машины, оперся на капот, пытаясь отдышаться. — Дыши, — сказал он себе, — просто дыши. Он стоял, прикрыв глаза, чувствуя, как холодный ветер касается лица. В голове звенело, и он не слышал шагов за спиной. А когда обернулся — было поздно. Тот мужчина. Любовник Букет, с разбитым носом и перевязанным платком лицом, стоял в двух шагах. В его руке блеснул нож. Озан не успел среагировать. Удар пришёлся в бок — резкий, горячий, и он почувствовал, как нож входит в его тело, разрывая кожу и мышцы. Он отшатнулся, прижимая руку к боку, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. Боль была острой, жгучей, но он попытался сделать шаг назад, чтобы сохранить дистанцию. Однако мужчина не дал ему опомниться. Он рванул вперёд, и нож снова вошёл в тело — теперь в живот, ниже, глубже, разрывая плоть. Озан охнул, согнулся пополам, чувствуя, как холодный металл входит в него, оставляя после себя жгучую пустоту. Мужчина вырвал нож, отступил на шаг, тяжело дыша. На его лице был страх и злоба, но он больше не стал дожидаться реакции. Он развернулся и побежал в темноту, исчезая за углом, оставляя Озана одного на холодном асфальте. Озан сделал шаг, ещё один, и ноги подкосились. Он упал на колени, потом на бок, ударяясь плечом о землю. Кровь текла из двух ран, заливая асфальт, рубашку, руки. Он лежал на спине, глядя в небо, которое медленно темнело по краям, словно кто-то затягивал чёрный бархатный занавес. Где-то далеко, сквозь шум в ушах, он слышал крики. Люди подбегали, склонялись над ним, но их лица были размытыми, словно в тумане. — О боже! Вызовите скорую! Быстро! Кто-то снял куртку и прижал к его ране, пытаясь остановить кровь. Он почувствовал давление, но боль уже не была такой острой — она уходила вместе с теплом, которое покидало его тело. — Держись, парень! Слышишь? Не закрывай глаза! Он хотел ответить, но язык не слушался. Он смотрел вверх, на звёзды, которые начали проступать сквозь городской свет, и думал о том, как мало времени он потратил на то, чтобы быть счастливым. Голос Синем всё ещё звучал в его голове — её смех, её голос, когда она пела на кухне. Он хотел сказать ей, что она была самым лучшим, что случалось с ним. Что он жалел только об одном — что не говорил этого чаще. — Я люблю тебя, — прошептал он, и его глаза закрылись. Он не слышал, как кто-то кричит в трубку скорой, как чьи-то руки сжимают его плечи. Он просто провалился в темноту, оставляя за собой шум, боль и надежду на то, что она узнает, как сильно он её любил. Машина скорой мчалась по ночному Стамбулу, прорезая улицы сиреной и красными вспышками. Озан лежал на каталке, бледный, почти прозрачный, с закрытыми глазами. Дыхание было поверхностным, пульс — слабым, уходящим. Врач в маске сжимал его руку, проверяя реакцию, но она не возвращалась. — Давление падает! — крикнула медсестра, глядя на монитор. — Он теряет слишком много крови, — ответил врач, уже накладывая жгут выше раны. — Готовьте капельницу с солевым раствором! Машина тряслась на неровностях, и капельница качалась вместе с движением. Озан лежал неподвижно, но монитор показывал, что сердце ещё бьётся — слабо, но бьётся. Врачи боролись за каждую секунду, но время уходило. — Он бледнеет, — сказала медсестра, вводя препарат в вену. — Пульс почти не прощупывается. В этот момент монитор издал резкий, протяжный звук — синусоида превратилась в прямую линию. — Остановка сердца! — крикнул врач, мгновенно откинув простыню и начав непрямой массаж сердца. — Разряд! Готовьте дефибриллятор! Медсестра подала электроды, врач приложил их к груди Озана. — Заряжено! В сторону! Разряд. Тело Озана дёрнулось, но линия на мониторе осталась прямой. — Ещё раз! — крикнул врач. Второй разряд — и на мгновение появилась слабая волна, но она снова исчезла. — Не сдавайся! — прорычал врач, продолжая массаж. — Давай, парень. Снова разряд. И вдруг монитор издал короткий писк, затем ещё один — сердце начало биться, сначала слабо, но с каждым ударом сильнее. Линия на экране стала ритмичной. — Есть пульс! — выдохнула медсестра. Врач вытер пот со лба, перевёл дыхание и посмотрел на Озана, который всё ещё был без сознания, но теперь его грудь поднималась и опускалась — он дышал. — Он держится, — сказал врач, обращаясь к своим коллегам. — Но он потерял слишком много крови. Мы должны доставить его в операционную за десять минут. Поехали! Машина ускорилась, проезжая перекрёстки на красный свет. Озан был жив. Он был слаб, он был на грани, но он дышал. И где-то далеко, в городе, который он любил, его ждали. Синем сидела на диване в гостиной, сжимая телефон в руке. Вокруг было тихо, только тикали часы на стене, да с улицы доносился приглушённый шум ночного города. Она смотрела на экран, где горело его имя, и набирала снова и снова. — Озан, возьми трубку, — прошептала она, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Пожалуйста. Она звонила уже больше часа. Сначала он не отвечал, потом гудки стали длиннее, а потом телефон просто перестал отвечать. Она писала сообщения, звонила ещё и ещё, но в ответ была только тишина. Она чувствовала, как ледяной страх заполняет её грудь, сковывая дыхание. — Озан, — сказала она, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Ты обещал. Ты сказал, что никогда больше не исчезнешь. Она снова набрала номер. Гудки, долгие, бесконечные. Она уже хотела сбросить, когда услышала щелчок и чей-то голос. — Алло? Это был незнакомый мужской голос. Чужой, хриплый, с ноткой усталости. Синем замерла. — Кто это? — спросила она, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Где Озан? Это его телефон. — Девушка, — сказал голос, — вы знаете владельца этого телефона? — Да, — выдохнула она. — Это телефон моего мужа. Что с ним? Где он? Мужчина помедлил, и в его голосе появилась осторожность. — Я водитель скорой помощи. Мы нашли его на улице с ножевыми ранениями. Его доставили в больницу. Он потерял много крови, но он жив. Сейчас он в больнице, его оперируют. Синем почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать крик. — Скажите мне, куда его увезли? — сказала она, и голос её дрожал. — Больница «Анадолу», отделение экстренной хирургии. Она положила трубку, и её руки дрожали. Она быстро надела куртку, схватила ключи и выбежала из квартиры, чувствуя, как страх смешивается с надеждой. Она должна была увидеть его, убедиться, что он жив. Даже если ей не позволят войти, она будет там, ждать. Она села в такси, назвала адрес больницы, и сжала телефон в руках, глядя на ночной город. Её сердце билось в такт с каждой секундой. Она плакала в машине, не скрывая слёз, сжимая телефон в руке, будто он мог дать ей ответы. Город проплывал за окном, но она не видела его — только огни, которые размазывались в сплошные цветные полосы. Водитель косился на неё в зеркало заднего вида, но ничего не говорил. — Пожалуйста, быстрее, — прошептала она, и голос её срывался. — Быстрее, прошу вас. Она не знала, сколько времени прошло, но когда машина остановилась у больницы, она вылетела, даже не дождавшись сдачи. Пробежала через стеклянные двери, влетела в приёмный покой, и её глаза сразу заметались по залу. — К вам привезли мужчину — крикнула она, подбегая к стойке регистрации. — Ножевое ранение! Что с ним? За стойкой сидела медсестра, уже привыкшая к таким сценам, но Синем была в таком состоянии, что даже её спокойное лицо дрогнуло. — Успокойтесь, пожалуйста. Как его фамилия? — Озан! Озан… Акбаба. Медсестра начала что-то вбивать в компьютер, и в этот момент из коридора вышел врач в зелёной хирургической форме. Он увидел Синем, подошёл и положил руку ей на плечо. — Вы родственница? Она резко повернулась к нему, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. — Да! Он жив? Скажите мне, он жив? — Жив, — сказал врач спокойно, и она почувствовала, как земля снова становится твёрдой под ногами. — Операция прошла успешно. Он потерял много крови, но мы стабилизировали его состояние. Ему повезло — клинок не задел жизненно важные органы. Но он будет в реанимации несколько дней. Синем закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам уже от облегчения. — Можно мне увидеть его? — спросила Синем, и голос её дрожал от надежды. Врач кивнул, собираясь ответить, но в этот момент двери приёмного покоя с шумом распахнулись. В коридор влетел Барыш — запыхавшийся, бледный, с дикими глазами. За ним, чуть отстав, вошла Букет. Она была в домашней одежде, без косметики, с мокрыми от слёз глазами и трясущимися руками. — Где он?! — крикнул Барыш, подбегая к стойке регистрации. — Озан, его привезли! Скажите мне, где он? — Барыш, — сказала Синем, и он обернулся на её голос. Она стояла, бледная, с красными глазами, и смотрела на него. Он подошёл к ней, схватил за плечи. — Ты знаешь, что случилось? Кто это сделал? — Я не знаю, — прошептала она, качая головой. — Я только что приехала. Он жив, его оперировали. Сейчас в реанимации. Букет стояла в стороне, прижимая руки к груди, и смотрела на них. Её лицо было бледным, в глазах застыл ужас. Она знала, кто это сделал. Она знала, что это был тот мужчина, которого Озан ударил. И она не знала, как сказать об этом. — Это из-за меня, — сказала она, и голос её дрогнул. Все повернулись к ней. Синем посмотрела на неё с непониманием, потом — с болью. — Что ты сказала? Букет сделала шаг вперёд, и слёзы потекли по её лицу. — Это из-за меня. Я привела к себе мужчину. Озан увидел нас. Он ударил его. А тот… он пришёл за ним. Он пырнул его. Барыш сжал кулаки и сделал шаг к ней, но Синем остановила его, положив руку ему на плечо. — Не надо, — сказала она тихо. — Он жив. Сейчас важно только это. Она повернулась к врачу: — Где он? Мы можем его увидеть? — Пройдёмте, — сказал врач, и они все двинулись за ним — Синем, Барыш и Букет, которая шла позади всех, опустив голову, чувствуя на себе тяжесть вины. Они подошли к стеклянной стене, за которой в палате интенсивной терапии лежал Озан. Он был бледный, подключённый к капельницам и мониторам. Дышал ровно, но его глаза были закрыты. Она увидела его таким — и мир рухнул во второй раз за эту ночь. Он лежал за стеклом, бледный, почти сливающийся с белыми простынями. Трубки, провода, капельницы — всё это опутывало его тело, делая его чужим, неестественным. Монитор рядом с кроватью показывал ровный ритм сердца, и этот звук был единственным доказательством того, что он ещё жив. Синем прижала ладони к стеклу, и по её щекам потекли слёзы. Она не пыталась их сдерживать. Они текли сами, горячие, солёные, оставляя на стекле мокрые следы. — Озан… — прошептала она, и голос её сорвался. — Оза-ан… Она смотрела на его лицо — спокойное, почти безмятежное, будто он просто спал. Но она знала, что это не сон. Он боролся за жизнь. Он лежал там, в этой холодной палате, и она не могла быть рядом с ним. — Я здесь, — сказала она, и голос её дрожал. — Я рядом. Ты слышишь меня? Я не уйду. Я буду ждать тебя, сколько нужно. Только проснись. Прошу тебя, проснись. Барыш стоял рядом, положив руку ей на плечо. Его глаза тоже были влажными, но он молчал, давая ей выплакаться. Синем приложила ладонь к стеклу и прошептала, почти беззвучно: — Мы только начали, Озан. Ты не имеешь права уходить. Я тебя не отпущу. Она стояла у стекла, не отрывая взгляда от его лица, и плакала. Тихо, беззвучно, но так сильно, что всё тело дрожало. И в тишине больницы, среди проводов и аппаратов, она ждала. Она ждала, когда он откроет глаза. Потому что знала — он услышит. Он вернётся к ней. Букет медленно, будто через силу, шагнула вперёд. Её ноги дрожали, руки тряслись, и она чувствовала, как тяжесть вины давит на плечи, не давая дышать. Она остановилась рядом с Синем, но не решалась поднять глаза на стекло, за которым лежал Озан. Потом всё же посмотрела — и слёзы хлынули из её глаз. — Озан, — прошептала она, и голос её сорвался. — Прости меня. Прости меня, пожалуйста. Я не хотела… я никогда не хотела, чтобы так случилось. Она прижала ладонь к стеклу, и её пальцы дрожали, оставляя мокрые следы. Она смотрела на его бледное лицо, на закрытые глаза, на трубки, которые поддерживали в нём жизнь. — Это я во всём виновата, — сказала она, и слёзы текли по её щекам. — Я не должна была… я не должна была... Барыш стоял позади, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с смесью гнева и жалости. Он хотел сказать ей что-то резкое, но увидел, как она плачет, и промолчал. Она уже наказана. Она уже чувствует эту боль. Синем стояла рядом, не глядя на Букет. Она смотрела на Озана, на его лицо, на его руки, которые были такими тёплыми ещё утром. Она не могла винить Букет. Она не могла винить никого, кроме судьбы, которая свела их всех в этом безумном хаосе. — Он выживет, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Он сильный. Букет опустила голову, чувствуя, как слёзы душат её. Прошло два дня. Два дня тишины, бесконечного ожидания и тревоги, которая не отпускала ни на минуту. Синем почти не спала, почти не ела. Она сидела дома, смотрела на телефон и ждала. Каждый звонок заставлял её сердце биться быстрее, но каждый раз это были не те новости, которые она хотела услышать. Она лежала на диване, уставившись в потолок, когда телефон наконец зазвонил. Она схватила его, не глядя на экран. — Алло? — Синем ханым а? — услышала она голос врача. — Это из больницы «Анадолу». Хочу сообщить вам, что Озан бей пришёл в себя. Он очнулся, он разговаривает. Состояние стабильное. Синем замерла, чувствуя, как внутри разрывается огромный узел, который сжимал её грудь все эти дни. Она закрыла глаза, и по щекам потекли слёзы облегчения. — Я еду, — сказала она, и голос её дрожал. — Я сейчас буду. Она положила трубку, вскочила, натянула джинсы, кофту, не глядя, что берёт. Схватила ключи и выбежала из квартиры, забыв даже закрыть дверь. В такси она сидела, сжимая телефон, и смотрела на проносящийся за окном город. В голове билась одна мысль: «Он очнулся. Он жив. Он говорит». Она вбежала в больницу, почти не чувствуя ног. Врач уже ждал её, улыбнулся и сказал: — Он в палате. К нему можно. Только недолго. Она кивнула, не в силах говорить, и побежала по коридору. Остановилась перед дверью, перевела дыхание, толкнула её и вошла. Озан лежал на кровати, бледный, но живой. Его глаза, когда он увидел её, зажглись тем светом, который она так ждала. Он улыбнулся — слабо, с трудом, но искренне. Она подошла к его кровати, и слёзы, которые она сдерживала все эти два дня, наконец хлынули потоком. Она опустилась на край кровати, взяла его лицо в ладони — бледное, исхудавшее, но такое родное — и начала целовать. Щёки, лоб, закрытые глаза, уголки губ. Она целовала его снова и снова, словно боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, если она остановится. Её руки дрожали, когда она гладила его лицо, касалась щетины, которую так любила, проводила пальцами по его волосам. Она плакала и смеялась одновременно, чувствуя, как внутри разрывается всё напряжение, все страхи, все ночи без сна. — Я так боялась, — сказала она, прижимаясь лбом к его лбу. — Я думала, что потеряю тебя. Он улыбнулся — слабо, но искренне, и провёл пальцами по её мокрой щеке, вытирая слезы. — Я в порядке, — сказал он, и голос его был хриплым, но в нём чувствовалась та самая тёплая уверенность, которую она так любила. — Со мной всё хорошо. За окном светило солнце, и в палате было тихо и спокойно. Они смотрели друг на друга, и больше не нужно было слов. Он был жив, она была рядом, и всё остальное уже не имело значения. Он оставался в больнице ещё четыре дня. Четыре дня, которые Синем провела рядом с ним почти безвылазно — сидела у его кровати, кормила, помогала переворачиваться, делала всё, чтобы ему было легче. Она приносила ему его любимый чай, читала ему книги, смешила его, когда он начинал хмуриться от боли. И с каждым днём он становился сильнее: цвет лица возвращался, движения становились увереннее, а улыбка — чаще. Она спала в кресле рядом с его кроватью, просыпаясь от каждого его движения. Он говорил ей: «Иди домой, отдохни», но она качала головой и оставалась. Она не хотела оставлять его ни на минуту, боясь, что как только она уйдёт — что-то случится снова. На четвёртый день врач зашёл утром, осмотрел его, проверил швы и сказал: — Можете собираться. Выписываю. Раны заживают хорошо, главное — не перенапрягаться и приезжать на перевязки. Синем вскочила с кресла, чувствуя, как сердце наполняется облегчением. — Ты слышал? — сказала она, глядя на Озана с сияющей улыбкой. — Тебя выписывают! Он улыбнулся, медленно садясь на кровати. — Я слышал. Но я уже предупредил, что мне нужна красивая медсестра на недельку. Ты согласна? Она засмеялась и подошла к нему, помогая надеть рубашку. В дверь постучали, и в палату заглянул Барыш. — Ну что, брат, ты готов? — сказал он, широко улыбаясь. — Я приехал забрать вас. Машина внизу. Он вошёл в палату и хлопнул Озана по плечу, но осторожно, чтобы не задеть раны. — Спасибо, брат, — сказал Озан. — Ты был рядом в самые тяжёлые дни. Без тебя я бы не справился. — Без неё ты бы не справился, — ответил Барыш, кивнув на Синем. — Но я рад, что могу помочь. Синем собрала вещи, взяла Озана под руку, и они медленно вышли из палаты. В коридоре их встретили врачи, пожелали скорейшего выздоровления. Она чувствовала, как Озан опирается на неё, как его шаги становятся увереннее с каждым метром. На улице светило солнце, и первый раз за эти дни Синем почувствовала, что всё действительно позади. Она помогала ему сесть в машину, Барыш закрыл дверь, и они тронулись. Он привёз их домой. Барыш помог Озану выйти из машины, но Синем взяла его под руку и мягко сказала: — Здесь мы сами. Не переживай. Барыш кивнул, улыбнулся и махнул рукой. — Тогда я поеду. Если что — звоните. Он уехал, а они остались стоять у подъезда. Синем подняла голову на знакомые окна и почувствовала, как внутри разливается спокойствие. Они зашли в лифт, и Синем нажала на кнопку своего этажа. Двери уже начали закрываться, как вдруг в коридоре послышались шаги, и в последний момент в лифт шагнул Энгин. Он был с пакетом в руке, с уставшим лицом, и, увидев их, на мгновение замер. Он шагнул внутрь и встал в угол, стараясь не смотреть на них. Озан напрягся, его плечи чуть поднялись, и он сжал руку Синем. Она почувствовала это и мягко погладила его пальцы, успокаивая. Энгин молчал, глядя в стену. На его лице застыла неловкость, смешанная с виной. Он знал, что его присутствие сейчас не на месте. Лифт медленно поднимался, и каждая секунда тянулась бесконечно. Когда лифт остановился на его этаже, он молча вышел, даже не обернувшись. Двери закрылись, и лифт двинулся выше. Озан выдохнул, и напряжение медленно отпустило его плечи. Лифт остановился на их этаже, двери открылись, и они шагнули в коридор. Синем открыла дверь ключом, и они вошли в свою тихую, уютную квартиру, где пахло домом, покоем и новой жизнью, которая начиналась прямо сейчас. Она помогла ему дойти до дивана, он осторожно сел, и она опустилась рядом, обнимая его так, чтобы не задеть раны. — Блин, — сказал Озан, откидывая голову на спинку дивана и закрывая глаза. — Столько съёмочных дней пропустил. Теперь придётся догонять по ночам. Меня только ночью и будешь видеть, Синем. Работы — выше крыши. Он вздохнул, чувствуя, как усталость наваливается вместе с мыслями о работе, о контрактах, о том, как много нужно наверстать. Синем сидела рядом, смотрела на него, и её улыбка была тёплой и успокаивающей. Она взяла его ладонь и переплела свои пальцы с его. — Ничего, — сказала она мягко. — Всё успеется. И работа никуда не денется. А пока — ты должен отдыхать, лежать и не дёргаться. Он повернул голову, посмотрел на неё, и в его глазах зажглось что-то тёплое, опасное, голодное. Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько флирта, что у неё перехватило дыхание. — Ты будешь моим личным надзирателем? — спросил он, и голос его стал глубже, хрипловатым. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — медленно, с наслаждением, скользя взглядом по её лицу, останавливаясь на губах, потом снова поднимаясь к глазам. Она чувствовала, как его взгляд прожигает её, как от него становится жарко даже в прохладной комнате. Синем сглотнула, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он наклонился ближе, и его губы коснулись её — медленно, чувственно, врываясь языком в её рот с той же жадностью, с какой он смотрел на неё минуту назад. Он впитывал её вкус, её дыхание, её тепло. Синем выдохнула ему в губы, чувствуя, как его язык скользит по её, как он покусывает её нижнюю губу, чуть оттягивая, дразня. Её пальцы вцепились в его плечи, но она помнила о ранах и старалась быть осторожной, хотя внутри всё горело желанием прижаться к нему сильнее. Он отстранился на секунду, заглянул ей в глаза, и в его взгляде читалась такая голодная нежность, что у неё перехватило дыхание. — Я скучал по тебе, — прошептал он. — По твоим губам. По твоему запаху. По твоему голосу. Он снова поцеловал её — глубже, настойчивее, и она почувствовала, как его язык исследует её рот, как он покусывает её губы, чуть прикусывая, оставляя на них жаркий след. Она запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, забывая о времени, о боли, о прошлом. Он оторвался от её губ, но не отстранился — провёл носом по её щеке, по шее, вдыхая её запах. Они сидели, прижавшись друг к другу, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. Раны болели, усталость давила, но они были вместе. И это было главное.