Аскеза: обряд.

Утро было темным. Не пасмурным — нет, просто выцветшим, как старая фотография. Солнце существовало где-то за пределами нашего дома, но внутрь не пробивалось. Я проснулся на диване. Чонгук сидел в кресле напротив, и смотрел в окно — хотя за окном ничего не было. Белая пустота. Дом на границе миров не обязан иметь вид. — Ты не спал? — спросил я. Голос сел, горло саднило, будто я кричал всю ночь. — Спал, — ответил он. — Просто проснулся раньше. Он врал. Я видел тени под его глазами — тени, которых раньше не было. И ещё я видел, как он сжал подлокотник кресла. Пальцы побелели. Он делал так, когда сдерживался. От чего — не знаю. Мы молчали. Это было привычно. Между нами никогда не было много слов. Я думал, это отстранённость. Теперь я начинал понимать, что это — язык. — Ты боишься меня? — спросил он внезапно. Вопрос повис в пыльном воздухе. Я посмотрел на него. Чонгук не отводил взгляда — впервые, кажется. Его глаза были тёмными, почти чёрными, но без той бездонной тьмы, что я почувствовал ночью. Сейчас в них было что-то другое. Что-то, что я не смогу прочитать. — Не знаю, — честно ответил я. — Я боюсь того, что внутри меня. А ты… Я замолчал. — Я — часть этого, — договорил за меня Чонгук. Не вопрос. Утверждение. Я не кивнул. Но и не испугался. Он встал. Прошёлся по комнате — бесшумно, как зверь. Я заметил, что он обходит ковёр по краю, хотя раньше ходил прямо. Маленькая деталь. Или нет? — Ты хочешь знать, кто я, — сказал он, остановившись у окна. Спиной ко мне. — Чего я хочу. Почему я здесь. — Да, — сказал я. Просто. Он повернулся. На секунду мне показалось, что его глаза снова стали чёрными. Но нет. Просто игра света. — Я не помню, когда перестал быть человеком, — начал он медленно, подбирая слова, как камни на берегу. — Может, я им никогда и не был. Я — то, что остаётся, когда от человека отрезают всё человеческое. Боль, злость, голод. Меня создали, чтобы наказывать. Чтобы проверять. Чтобы забирать. Он говорил спокойно. Будто читал чужую биографию. — Я убивал, Тэхён. Много. Не потому что хотел. Потому что иначе не мог. Это как дышать для тебя. Ты не выбираешь — ты просто делаешь. Он подошёл ближе. Сегодня он был без своей обычной мягкости. Жёсткий, прямой. — А потом я увидел тебя. Ты ничего не сделал. Ты просто… был. Сидел на подоконнике в том доме, где я должен был тебя забрать. И смотрел в окно так, будто ждал не спасения, а ответа. Я не знал, что так можно — смотреть. Он сел на край дивана. Рядом со мной, но не касаясь. Расстояние в ладонь. — Любовь для демона — это гниль, — сказал он тихо. — Она разъедает нас изнутри. Делает слабыми. Другие демоны за такую слабость убивают. Я должен был тебя ненавидеть. Я пытался. Долго. Злость, ненависть, презрение — это моя природа. Но вместо этого… Он взял мою руку. Холодными пальцами. Медленно, как будто боялся обжечься. — Вместо этого я приходил снова. И снова. Сначала посмотреть. Потом просто быть рядом. Потом — защищать тебя от других таких же, как я. А потом ты заключил аскезу, и я уже не мог уйти. Потому что твоя боль стала моей. Физически. Каждый раз, когда тот демон внутри тебя шевелится, у меня сворачивается сердце. — У демонов нет сердца, — тихо сказал я, повторяя его ночные слова. Чонгук усмехнулся. Горько, без радости. — Не было. Ты заставил его вырасти. Заново. Из ничего. Из тьмы. Он отпустил мою руку. Встал. Отошёл к окну. Снова спиной. — Ты спросишь, люблю ли я тебя. Не спрашивай. Потому что демон не должен любить. Но я скучаю по тебе, когда ты спишь рядом. Я злюсь, когда ты не ешь. Я боюсь, когда ты молчишь. И если это не любовь, то назови это как хочешь — у меня нет других слов. Я молчал долго. Дом дышал вокруг нас — стены шевелились, пол слегка вибрировал. Дом слышал. Дом помнил. — Ты поэтому не… — начал я и запнулся. — Не трогаю тебя? Не раздеваю? Не делаю того, что делают люди, когда говорят «люблю»? — закончил он жёстко. — Да. Потому что если я начну, я не смогу остановиться. А ты не выдержишь демона в постели. Ты не выдержишь меня настоящего. Он повернулся. И теперь его глаза были чёрными. Совсем. Без белков, без зрачков, без света. — Ты хочешь увидеть, кого ты впустил в свой дом? — спросил он шёпотом, и в этом шёпоте было что-то первобытное. — Я тебя сожру, Ким Тэхён. Не сегодня. Не завтра. Но если ты позволишь мне прикоснуться к себе по-настоящему, я заберу тебя целиком. Не оставлю костей. Потому что я — голод. И ты — единственная еда, которая меня насыщает. Тьма в его глазах пульсировала. Я не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. А потом он моргнул — и снова стал Чонгуком. Уставшим, тёмноволосым парнем в растянутом свитере, который почему-то живёт в доме у Вселенной под боком. — Вот почему мы не близки интимно, — сказал он обычным голосом. — И вот почему мы не друзья. Ты для меня — не друг и не любовник. Ты — причина, по которой я ещё не разрушил всё вокруг. Он взял кружку с забытым утренним чаем. Отпил. Поморщился — остыл. — Сегодня будет вторая ночь, — сказал он, глядя в чашку. — Он придёт снова. Сильнее. Я буду рядом. Но ты должен кое-что запомнить. Он посмотрел на меня. Спокойно. Устало. Почти нежно. — Когда я приду тебя спасать, я не буду мягким. Я буду тем, кто я есть. Демоном. И если ты испугаешься — ты потеряешь меня. Не потому что я уйду. А потому что ты поймёшь, что я на самом деле чудовище, и перестанешь в меня верить. А без твоей веры я рассыплюсь. Я хотел сказать, что не испугаюсь. Но не сказал. Потому что это была бы ложь. Чонгук улыбнулся краем губ — первый раз за всё утро. — Умный мальчик. И вышел из комнаты. Бесшумно. Как тень. А я остался сидеть на диване, сжимая в пальцах невидимую нить, которая связывала меня с этим злым духом, который полюбил так, как не умеют даже люди. И я знал: сегодня ночью я увижу его настоящего. И, возможно, себя — тоже.