Исповедь неполноценного кота

Урок литературы закончился двадцать три минуты и двенадцать секунд назад. Тэру знала это точно, потому что смотрела на настенные часы над дверью — старые, с потрескавшимся циферблатом и ржавой минутной стрелкой, которая дёргалась каждый раз, когда где-то в здании открывали или закрывали дверь. Но Тэру всё ещё сидела за своей партой на третьем ряду, не в силах пошевелиться. Ноги онемели от долгого сидения в одной позе, спина затекла, а пальцы, сжимавшие край столешницы, побелели от напряжения. Она смотрела на доску. На исписанную ровными, строгими, каллиграфическими буквами поверхность, которая ещё хранила следы меловой пыли — белёсые разводы, оставшиеся после того, как Сай Иматори стёрла план урока. Буквы были идеальными: ни одного исправления, ни одной дрожащей линии. Словно их вырезали скальпелем, а не писали обычным школьным мелом, который крошился и оставлял на пальцах сухой, известковый налёт. Тэру пыталась переварить то, что произошло. Сай Иматори говорила целый час — пятьдесят семь минут, если быть точной, она считала каждую минуту, потому что ей казалось, что время остановилось. Учительница не пользовалась записями. Не заглядывала в конспекты. Она просто стояла у доски, держа в руке кусок мела, и говорила. Без остановки. Без пауз на то, чтобы перевести дыхание. Без единой запинки. Она рассказывала о Дадзае Осаму и его «Исповеди неполноценного человека». О Ёдзо Оба — герое, который с детства носил маску шута, чтобы скрыть свою неспособность понимать людей. О том, как страх быть отвергнутым, быть непонятым, быть «не таким, как все» заставляет человека притворяться, играть роль, надевать чужое лицо, пока своё собственное не исчезает под слоями лжи. — Маска — это не защита, — говорила Сай своим ровным, холодным голосом, который, казалось, проникал прямо под кожу. — Маска — это тюрьма. Она не даёт внешнему миру увидеть тебя настоящего, но она же не даёт и тебе самому увидеть себя. Со временем ты забываешь, что под маской есть лицо. Ты начинаешь верить, что ты и есть эта маска. И когда кто-то пытается её сорвать, ты чувствуешь не облегчение, не освобождение, а боль. Потому что под маской — только пустота. И эта пустота страшнее любого осуждения, любого отвержения, любой критики. Тэру слушала, затаив дыхание, боясь пошевелиться, боясь, что если она издаст хоть звук, то чары разрушатся. Ей казалось, что учительница читает не лекцию — она вскрывает чьи-то раны. Чьи-то очень знакомые раны. Те, которые Тэру носила в себе три года, с тех пор как Соитиро умер. Те, о которых она старалась не думать, потому что каждая мысль о них причиняла боль — физическую, настоящую, как удар ножом в солнечное сплетение. Она украдкой, стараясь не привлекать внимания, посмотрела на последнюю парту у окна. Куросаки сидел на том же месте, где и весь урок. Не ушёл. Не пересел на другое место. Не закрыл глаза, делая вид, что спит. Он сидел с каменным, застывшим лицом, уставившись в одну точку на стене, но Тэру видела — он слушает. Каждое слово. Каждую паузу. Каждое движение её мела по доске. Его пальцы, лежавшие на столешнице, сжались в кулаки до побелевших костяшек, и она заметила, как мелко дрожат его руки. Когда прозвенел звонок — резкий, пронзительный, разрезающий воздух, как бритва, — Куросаки встал первым. Не попрощался. Не посмотрел на учительницу. Даже не взглянул на одноклассников. Он просто вышел из класса, толкнув дверь плечом с такой силой, что та ударилась о стену и жалобно звякнула стеклом, и исчез в коридоре. Его шаги — тяжёлые, сбивчивые, — затихли где-то в конце крыла. Тэру хотела побежать за ним, схватить за рукав, остановить, заглянуть в глаза и спросить: «Что с тобой происходит? Почему ты так реагируешь на неё? Почему ты не ушёл, когда она вышвырнула тебя в коридор? Ты всегда уходишь. Всегда. А сегодня остался. Почему?» Но она не смогла. Ноги не слушались, как будто приросли к линолеуму. Она сидела как приклеенная и смотрела на дверь, за которой скрылся Куросаки, чувствуя, как в груди разрастается странное, тяжёлое, липкое беспокойство, похожее на комок ваты. — Курэбаяси-сан, вы идёте? — голос Киёси Хасэгавы вырвал её из оцепенения. Он стоял у двери с рюкзаком за спиной, поправлял очки — дорогие, в тонкой металлической оправе, которые он носил с первого класса, и смотрел на неё с лёгкой, едва заметной тревогой. Его лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени, а на лбу блестела испарина. — Да, — Тэру вскочила, чуть не опрокинув стул, схватила сумку с пола, выронила учебник по литературе — тяжёлый, потрёпанный, с вырванными страницами — нагнулась, подняла его, чуть не ударившись головой о парту. — Да, иду. Извините. Я задумалась. Она вышла в коридор, на ходу застёгивая молнию на сумке. Там было пусто — все разошлись по другим классам, в столовую, откуда доносился запах жареной рыбы и переваренного риса, в спортзал, где слышались глухие удары волейбольного мяча об пол. Только в конце коридора, у выхода на лестницу, маячила знакомая фигура в серой, давно не стиранной рубашке, которая висела на нём мешком. Куросаки шёл медленно, еле передвигая ноги, засунув руки глубоко в карманы брюк, опустив голову так низко, что его подбородок почти касался груди. Его плечи были ссутулены, а спина сгорблена, как у старика. Он не обернулся, не оглянулся, не замедлил шаг. Тэру не стала его догонять. Что-то подсказывало ей, что сейчас не время. Что если она подойдёт сейчас, он разозлится, нагрубит, оттолкнёт, и их и без того хрупкая связь, которую они выстраивали три года после смерти Соитиро, рассыплется в прах. Рико Онидзука ждала её у главного входа в школу. Она стояла, прислонившись спиной к холодной, выкрашенной в бледно-зелёный цвет стене, и пила кофе из пластикового стаканчика с треснувшей крышкой. Пар поднимался над стаканчиком и таял в холодном октябрьском воздухе, смешиваясь с запахом жареных зёрен и сливок. Увидев Тэру, Рико улыбнулась — не своей привычной, пугающей улыбкой, от которой у учеников бежали мурашки по спине, а мягкой, почти заботливой, как у старшей сестры. — Тэру-тян, можно тебя на минуту? — спросила Рико, делая шаг навстречу. Её голос звучал ровно, но Тэру уловила в нём едва заметную, глубоко спрятанную тревогу. Тэру кивнула, хотя внутри неё всё сжалось. Она не знала, зачем психолог её позвала, но отказать не могла. Рико всегда была к ней добра — приносила конфеты в блестящих обёртках, спрашивала, как дела, иногда подвозила до дома на своей старой, потрёпанной машине, если шёл проливной дождь. Тэру знала, что Рико когда-то была близка с её братом, Соитиро, но никогда не спрашивала подробностей. Это было слишком больно. Слишком свежо, даже спустя три года. Они вышли на улицу. Октябрьское солнце светило тускло, без тепла, сквозь пелену серых облаков, которые низко висели над крышами домов. Ветер, холодный и колючий, как мелкие иголки, гнал по мокрому от ночного дождя асфальту жёлтые листья — сухие, ломкие, шуршащие под ногами. Тэру поёжилась и плотнее запахнула лёгкую куртку, которая не спасала от холода. Рико, заметив это, накинула на её плечи свой кардиган — тёплый, вязаный, крупной вязки, пахнущий ванилью и старым деревом. — Как тебе новая учительница? — спросила Рико, не глядя на Тэру. Она смотрела куда-то вдаль, на крыши домов, на серое, свинцовое небо, которое давило на горизонт своей тяжестью. Тэру задумалась. Вопрос был простым, но ответ на него — нет. Как ей новая учительница? Она не знала. Не могла сформулировать. С одной стороны, Сай Иматори была пугающей — холодной, как лёд, безэмоциональной, как робот, и опасной, как загнанный в угол зверь. Она вышвырнула Куросаки из класса. Одной рукой. Как пустую картонную коробку. Тэру никогда не видела, чтобы кто-то так обращался с Куросаки. Никто вообще с ним так не обращался. Он был неприкасаемым — не потому что его боялись, а потому что он сам держал всех на расстоянии вытянутой руки, не подпуская никого ближе, чем на метр. Но с другой стороны… Сай говорила такие вещи на уроке. Про маску. Про пустоту. Про то, как страшно быть непонятым, быть изгоем, быть тем, кого не принимают. Тэру слушала и чувствовала, что учительница понимает. Понимает что-то очень важное, глубокое, то, что Тэру сама не могла объяснить словами, потому что у неё не хватало для этого ни опыта, ни смелости. — Не знаю, — честно ответила Тэру, теребя край рукава Рикиного кардигана. — Она странная. Очень странная. Не как все учителя. Она не улыбается. Не шутит. Не спрашивает, кто не сделал домашнее задание. Она просто… смотрит. И говорит. И от этого страшно. — Странная, — повторила Рико, кивнув своим мыслям. — Да. Это мягко сказано. Ты ещё не знаешь, что она сделала вчера после уроков. — Что? — Тэру почувствовала, как сердце пропустило удар. — Ничего особенного, — Рико усмехнулась, но в её голосе не было веселья. — Просто зашла в кабинет директора и попросила у него доступ к личным делам всех учеников. Всех до единого. Сказала, что хочет «понять психологический портрет класса». Директор, конечно, отказал. Ты знаешь, у нас конфиденциальность, все дела. И знаешь, что она сделала? — Нет, — прошептала Тэру. — Она улыбнулась. Первый раз за всё время. И сказала: «Тогда я уйду. Но завтра придут проверяющие из министерства. По вашему уровню преподавания литературы. У вас тут, кажется, уже три года нет постоянного учителя?» Рико сделала паузу, глотнула остывший кофе, поморщилась, потому что он был уже холодным и горьким. — Директор позеленел, — продолжила она. — Даже я такого не видела. Он достал ключи от сейфа. Сказал: «Забирайте, только не трогайте меня». И она забрала. Все папки. И ушла. Сейчас она сидит в учительской и читает. Про каждого из вас. Тэру почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. В ушах зашумело, комната поплыла перед глазами. Она прислонилась к холодной стене школы, чтобы не упасть. — Зачем ей это? — спросила она, хотя боялась услышать ответ. — Вот и я не знаю, — Рико пожала плечами и посмотрела Тэру прямо в глаза. Её взгляд был серьёзным, без тени обычной игривости. — Но я знаю одно. Она здесь не просто так. И она знает больше, чем говорит. Рико помолчала. Тэру ждала, что она скажет что-то ещё, но Рико просто стояла и смотрела вдаль, на серое небо, на мокрые крыши, на голые ветки деревьев, которые качались на ветру. Ветер шевелил её длинные, тёмные волосы с едва заметной проседью у висков. Тэру вдруг заметила, что Рико выглядит уставшей. Под глазами — глубокие тени, которых раньше не было. Губы сжаты в тонкую, бледную линию. В уголках губ — сеть мелких морщин, которые появились в последнее время. — Тэру-тян, — наконец сказала Рико, и её голос стал мягче, почти шёпотом, который был едва слышен за шумом ветра. — Ты знаешь, что твой брат работал с Куросаки? Тэру замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось так часто и сильно, что она почувствовала, как кровь пульсирует в висках. В ушах зазвенело, перед глазами заплясали тёмные пятна. Грудная клетка сжалась, как будто кто-то туго стянул ремни на её груди, не давая дышать. Соитиро. Её брат. Тот, кто умер три года назад. Тот, о ком она старалась не думать, потому что каждая мысль о нём причиняла боль — физическую, настоящую, как удар ножом в солнечное сплетение. Она помнила его улыбку — широкую, мальчишескую, с ямочками на щеках. Помнила его голос — низкий, хрипловатый, как будто он только что проснулся. Помнила, как он читал ей книжки перед сном, когда она была маленькой. И помнила последний день — тот, когда он ушёл и не вернулся. — Знала, — тихо сказала Тэру. Голос дрожал, срывался на шёпот. Слёзы подступили к глазам, но она сдержала их. Она всегда сдерживала их, когда речь заходила о брате. — Но не подробности. Я знала, что они дружили. Что Куросаки был у нас дома несколько раз. Но после того, как Соитиро умер, Куросаки перестал со мной общаться. Он избегал меня. Как будто я была напоминанием о том, что произошло. Как будто он не мог смотреть на меня без боли. — Я тоже не всё знаю, — Рико повернулась к ней. В её глазах Тэру увидела что-то, чего раньше не замечала. Печаль. Глубокую, давнюю, въевшуюся в кожу, в морщины, в серые тени под глазами. — Но я знаю, что Куросаки не тот, кем кажется. И твоя новая учительница — тоже. Они оба носят маски. И оба знают о том, что случилось с твоим братом. Рико положила руку на плечо Тэру. Сжала. Не больно — ободряюще, как делала всегда, когда Тэру была на грани срыва. — Будь осторожна, — сказала она, глядя Тэру прямо в глаза. — И если что-то пойдёт не так — если ты почувствуешь, что что-то не так, если у тебя возникнут вопросы или страхи, — приходи ко мне. В любое время. Я всегда в своей комнате. Хорошо? Тэру кивнула, хотя ничего не поняла. Слова Рико повисли в воздухе, тяжёлые и непонятные, как туман, который медленно окутывал школьный двор. Рико улыбнулась — той самой мягкой, почти материнской улыбкой, — сняла кардиган с плеч Тэру, надела сама, запахнув его на груди, помахала рукой и ушла в сторону учительской, оставляя за собой шлейф ванильного запаха и едва уловимый аромат духов. Тэру осталась стоять на школьном крыльце, глядя ей вслед, и чувствовала, как холодный октябрьский ветер пробирается под рубашку, под тонкий свитер, под кожу, оставляя после себя липкий, противный озноб. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но не могла. Холод был внутри. *Будь осторожна*, — повторила она про себя, как заклинание. — *С чем? С кем? С учительницей? С Куросаки? Или с той правдой, которую они оба прячут?* Она не знала. Но тревога, которая поселилась в груди с самого утра, с того момента, как она увидела чёрные тетради на учительском столе, стала только сильнее. Она разрасталась, как опухоль, заполняя собой каждую клетку, каждую мысль, каждый вдох. --- После уроков Тэру осталась в школе, хотя могла уйти домой. У неё не было кружков, не было дополнительных занятий, не было причин оставаться. Просто ей не хотелось возвращаться в пустую квартиру, где пахло пылью, одиночеством и забытыми вещами, которые напоминали о брате. Где на столе всё ещё лежала его любимая кружка с отбитым краем. Где на полке стояли его книги — те, которые он так и не дочитал. Где его запах — смесь табака, мяты и одеколона — постепенно выветривался из каждой комнаты, и с каждым днём становилось всё труднее представить, что он когда-то здесь жил. Она побродила по коридорам, заглянула в библиотеку — там было пусто и тихо. Старая, сгорбленная библиотекарша дремала за столом, положив голову на сложенные руки, и посапывала. Слышно было только тиканье старых часов на стене и шуршание страниц, когда ветер из открытого окна перелистывал их. Пахло старой бумагой, пылью и сухими цветами, которые стояли в вазе на подоконнике. Тэру вышла в спортзал. Старшеклассники играли в волейбол — мяч глухо стучал о паркетный пол, раздавались крики, смех, топот ног. Она постояла немного, глядя, как они бегают, прыгают, бьют по мячу, чувствуя себя чужой, лишней. Ей не хотелось ни с кем разговаривать. Не хотелось улыбаться. Не хотелось притворяться, что всё хорошо. Она уже собиралась уходить, как вдруг услышала голоса. Тихие, приглушённые, доносившиеся из класса литературы — того самого, где сегодня был первый урок. Тэру остановилась у двери. Сердце забилось быстрее, и она почувствовала, как к щекам прилила кровь. Она знала, что подглядывать нехорошо, что это некрасиво, что она нарушает личные границы, что если её поймают, ей будет стыдно. Но ноги не слушались. Они сами привели её к двери, сами остановились, сами прижали к стене. Она затаила дыхание и прислушалась. Голос был мужской. Низкий, с хрипотцой, как будто его обладатель только что проснулся или не спал несколько дней. Тэру узнала его сразу — Куросаки. — Ты издеваешься? — спрашивал он. Тон — злой, но не агрессивный. Скорее, растерянный, как будто он не понимал, что происходит, и это его бесило больше всего на свете. Как будто его вывели из равновесия, лишили привычной уверенности, и он не знал, как реагировать. — Нет, — ответил другой голос. Женский. Ровный, холодный, безэмоциональный, как голос автоответчика. Сай Иматори. Тэру прижалась к стене, чувствуя, как холодная штукатурка проникает сквозь тонкую ткань рубашки. Между дверью и косяком была щель — узкая, не больше сантиметра, но достаточная, чтобы увидеть часть класса. Она осторожно, стараясь не дышать, заглянула в неё. Сай сидела за учительским столом, разбирала какие-то бумаги — стопка толстых папок в серых картонных обложках, которые Тэру никогда раньше не видела. Её лицо было непроницаемым, как всегда, а пальцы аккуратно перебирали страницы, словно она искала что-то конкретное. Куросаки стоял у окна, спиной к ней, скрестив руки на груди. Свет от уличного фонаря — жёлтый, неестественный, размытый — падал на его плечи, делая их шире, чем они были на самом деле. Напряжение в его фигуре читалось даже со спины: плечи сжаты, как стальные пружины, голова опущена так низко, что подбородок почти касался груди, а пальцы впивались в предплечья с такой силой, что на коже оставались бледные следы. — Зачем ты пришла? — спросил Куросаки, не поворачиваясь. Его голос звучал глухо, как будто он говорил в подушку. — Работать, — ответила Сай. Она даже не подняла головы от бумаг. Её голос был ровным, как у робота. — Не ври. Я видел твои глаза. Ты пришла не учить детей. Ты пришла за чем-то другим. Сай подняла голову. Посмотрела на Куросаки. Её лицо ничего не выражало — ни удивления, ни гнева, ни интереса. Только лёгкое, едва заметное любопытство, как у кошки, которая наблюдает за мышью. — А что ты видел в моих глазах, Куросаки-кун? — спросила она. Он повернулся. Тэру увидела его лицо — и чуть не ахнула вслух, прикрыв рот ладонью. Оно было бледным, как у мертвеца. Под глазами — глубокие, тёмные круги, как синяки. Глаза горели — не злостью, не яростью. Болью. Странной, знакомой болью, которую Тэру видела только в зеркале в годовщину смерти брата. Болью, которую невозможно скрыть, как ни старайся. — Пустоту, — сказал Куросаки. Его голос дрогнул, всего на мгновение, но Тэру услышала это. — Я видел пустоту. Такую же, как у меня. Сай смотрела на него несколько секунд, не отрываясь. Потом опустила глаза обратно в бумаги, перевернула страницу, и снова начала читать. — У всех есть пустота, — сказала она. — Просто не все это признают. — Ты признаёшь? — Я — учитель литературы. Моя работа — говорить о том, о чём другие молчат. О том, что они прячут. О том, что они боятся сказать вслух. Я говорю это на уроках. Вне уроков — я молчу. Как и ты. Куросаки усмехнулся. Горько, надрывно. Этот звук — не смех, скорее, кашель, хриплый и сухой, как шорох сухих листьев под ногами, — заставил Тэру поёжиться. — Ты поэтому выбрала Дадзая? — спросил он. — Чтобы я сдох от воспоминаний? Чтобы я вспомнил то, что пытаюсь забыть? Чтобы я понял, что я такой же, как Ёдзо Оба? Пустой. Бесполезный. Никчёмный? Сай не ответила. Она встала из-за стола, отодвинув стул так тихо, что Тэру не услышала ни звука, и подошла к нему. Встала близко — слишком близко, нарушая его личное пространство, которое он так тщательно охранял. Тэру видела, как Куросаки напрягся, как его плечи дёрнулись назад, а кулаки сжались сильнее, но он не отступил. — Я выбрала Дадзая, — сказала Сай тихо, почти шёпотом, который был едва слышен за шумом ветра за окном, — потому что кто-то должен был напомнить тебе, что ты не единственный, кто носит маску. Кто-то должен был сказать тебе, что ты не один. Что есть другие. Что они тоже чувствуют ту же пустоту, тот же страх, ту же боль. И что это нормально. Она отвернулась и вернулась к столу. Её движения были плавными, почти танцевальными, как будто она плыла по воздуху. Куросаки остался стоять у окна. Свет фонаря падал на его лицо, делая тени глубже, резче, вырисовывая впадины щёк и тёмные круги под глазами. — Ты знаешь, кто я? — спросил он. Его голос звучал тихо, неуверенно, как у ребёнка, который боится, что его ударят. — Ты — уборщик, который не убирает, — перечислила Сай, не глядя на него. Её голос был ровным, как у диктора, читающего новости. — Ты — хакер, который не взламывает. Ты — защитник, который боится защищать. Ты — человек, который носит маску циника, чтобы никто не увидел его страха. Я права? Куросаки молчал. Тэру видела, как его пальцы сжались в кулаки, до побелевших костяшек. Как желваки заходили ходуном на скулах. Как он пытается взять себя в руки, успокоиться, сдержаться — и не может. — Кто тебе сказал? — выдавил он. Голос его сорвался, стал хриплым и тонким, как у подростка. — Никто. Я просто смотрю, — Сай подняла голову и посмотрела на него в упор. — И вижу. Я вижу то, что другие не хотят замечать. Я вижу твою маску. И я вижу, что она уже трескается. Тэру показалось, что в её глазах мелькнуло что-то человеческое. Живое. Тёплое. Но через секунду взгляд снова стал пустым — холодным, сканирующим, нечитаемым, как стекло витрины. — Будь осторожен, Куросаки-кун, — сказала Сай. — Не все маски можно носить вечно. Рано или поздно они трескаются. И тогда наружу выходит то, что ты прятал. Она взяла сумку — чёрную, кожаную, без единого опознавательного знака, — выключила свет и вышла из класса. Тэру едва успела отскочить от двери, прижаться к стене в коридоре, затаить дыхание, чтобы не выдать себя. Сай прошла мимо — не взглянув на неё, как будто Тэру была пустым местом, частью интерьера, которую можно игнорировать. Каблуки её туфель цокали по линолеуму: тук-тук-тук-тук. Ритмично, как метроном. Звук затих в конце коридора, где хлопнула дверь, ведущая на лестницу. Тэру перевела дух. В груди колотилось сердце, как птица в клетке. Она знала, что не должна была подслушивать. Знала, что это неправильно. Но она не могла уйти. Слова Сай застряли в голове, как заноза, которую нельзя вытащить. *«Не все маски можно носить вечно»*. Она снова посмотрела в щель. Куросаки всё ещё стоял у окна. Не двигался. Свет фонаря падал на его лицо, делая тени глубже, резче, превращая его в живую статую. Тэру показалось, что он сейчас заплачет — его плечи вздрогнули, а голова опустилась ещё ниже. Но Куросаки не плакал. Он просто стоял и смотрел в темнеющее небо, за окном, за деревьями, за горизонтом. Небо было серым, тяжёлым, как мокрая простыня, и казалось, что вот-вот пойдёт дождь. Тэру медленно отошла от двери. Прошла по коридору, стараясь ступать бесшумно, чтобы не привлекать внимания. Спустилась по лестнице, держась за холодные металлические перила, на которых оставались влажные следы от её ладоней. Вышла на улицу. Октябрьский ветер ударил в лицо, холодный, колючий, с мелкими капельками дождя, которые только начинали моросить с неба. Она накинула капюшон, засунула руки в карманы куртки и пошла домой. В голове шумело. Слова, обрывки фраз, образы. Сай Иматори. Куросаки. Пустота. Маска. Дадзай. Ёдзо Оба. Всё смешалось в один тяжёлый, вязкий ком, который не получалось проглотить, который давил на горло и не давал дышать. *Что происходит?* — думала Тэру. — *Почему новая учительница так действует на Куросаки? Почему она вообще здесь? Почему она читает личные дела? И при чём тут мой брат? При чём тут его смерть?* Она остановилась посреди пустой улицы, под холодным моросящим дождём, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, заставил глаза слезиться, смешивая слёзы с каплями дождя. Она постояла так несколько секунд — одна, посреди пустой улицы, под серым, тяжёлым небом, которое давило на горизонт своей серостью. А потом пошла дальше. Шаг за шагом, метр за метром. Было невыносимо, холодно, одиноко, но надо было идти. Всегда надо было идти, даже когда не хотелось. --- На следующий день Тэру пришла в школу раньше обычного. На час раньше. Она хотела поговорить с Куросаки до уроков, до того, как начнётся суета, до того, как они оба спрячутся за своими масками. Она хотела спросить его, что происходит, почему он так реагирует на Сай Иматори, почему он избегает её, почему он смотрит на неё с такой болью. Она хотела объяснить, что волнуется, что переживает, что не может спать по ночам, думая о нём. Но Куросаки нигде не было. Он не ночевал в своей сторожке — маленькой, грязной комнатушке на первом этаже, где пахло табаком, сыростью и старыми тряпками. Он не мыл полы в коридоре, не возился с ведром и шваброй, не оставлял после себя запах дешёвого моющего средства и хлорки. Он не сидел на крыльце с сигаретой, глядя на серое небо и пуская кольца дыма. Его не было вообще. Тэру обошла всю школу: первый этаж, второй, третий, цокольный. Заглянула в подвал, где хранились старые парты и сломанные стулья, которые никто не ремонтировал. Заглянула в котельную, где гудели трубы и пахло мазутом и жаром. Заглянула на чердак, куда никто никогда не поднимался, потому что лестница была шаткой, а ступеньки скрипели под ногами, как старые кости. Нигде. Куросаки исчез. Она уже хотела идти в класс, когда заметила его на школьном дворе. Он стоял под старым, развесистым клёном, который рос здесь ещё до того, как построили школу. Его корни выпирали из земли, покрытой жёлтыми и красными листьями, которые ветер сбивал в кучи. Куросаки смотрел на небо, в серую, низкую пелену облаков. В руке у него была сигарета — тонкая, белая, почти невесомая, — но он не курил. Просто держал её, наблюдая, как медленно тлеет табак, как красный огонёк ползёт к фильтру, как тонкая струйка серого дыма поднимается вверх и тает в воздухе, смешиваясь с запахом осени и сырости. Тэру подошла ближе. Остановилась в нескольких шагах, не решаясь заговорить. Она чувствовала запах табака, смешанный с запахом мокрых листьев и земли. Куросаки не обернулся, но Тэру знала — он её заметил. Он всегда замечал всех. Это была его особенность — всегда быть настороже, всегда контролировать пространство вокруг себя. — Куросаки-кун, — позвала она тихо, почти шёпотом, чтобы не спугнуть его. — Что? — голос у него был хриплым, как будто он не спал всю ночь и курил одну сигарету за другой. В нём слышалась усталость — глубокая, давняя, въевшаяся в каждое слово. — Вы в порядке? — спросила она, хотя знала, что вопрос звучит глупо. Он усмехнулся. Коротко, сухо, без веселья. Тэру не видела его лица — только спину, ссутуленные плечи, растрёпанные, нечёсаные волосы, которые торчали в разные стороны. — Я всегда в порядке, — сказал он. — Это моя работа. Тэру не знала, что ответить. Она переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как холод проникает сквозь подошвы её кроссовок, как мокрые листья прилипают к ткани, как ветер щиплет щёки и заставляет глаза слезиться. Она теребила край рукава, смотрела на землю, на мокрые листья, которые шуршали под ногами — жёлтые, красные, коричневые. Мёртвые. — Я слышала ваш вчерашний разговор, — выпалила она вдруг, не в силах сдерживаться. Куросаки резко обернулся. Его глаза широко раскрылись. В них — ярость, страх, удивление. Смесь всего сразу, как в калейдоскопе. — Ты подслушивала? — спросил он. Голос его стал жёстким, как сталь. — Не нарочно! Я проходила мимо и… — Не ври. Ты стояла под дверью и слушала. Я чувствовал твоё дыхание. Тэру покраснела, чувствуя, как жар приливает к щекам, к ушам, к шее. Ей стало стыдно. И страшно. Она сжала кулаки, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Простите, — прошептала она, глядя в землю. — Я не хотела. Просто… — Просто что? — Просто я волнуюсь. За вас. За учительницу. За всё, что происходит. Я не понимаю, что происходит. Я боюсь. Вы не говорите мне ничего. Вы прячетесь. Вы избегаете меня. Я хочу помочь, но не знаю как. Куросаки смотрел на неё долго. Очень долго. Тэру выдержала его взгляд — не отступила, не отвела глаза, хотя внутри неё всё дрожало, как желе. Внутри неё жила та же сила, которая позволяла ей учиться на стипендию, заботиться о себе после смерти брата, не сдаваться, когда было тяжело и хотелось лечь на пол и не вставать. — Ты слишком добрая, Тэру, — сказал он наконец. Его голос стал мягче, почти тёплым, и от этого Тэру стало ещё страшнее. — Это плохо. В этом мире добрых убивают первыми. Он бросил сигарету в урну, которая стояла у дерева, затушил её, прижав к железной крышке, и развернулся, чтобы уйти. Тэру осталась стоять под клёном, глядя ему вслед, и чувствовала, как по щеке скатывается слеза. Она не знала, почему плачет. Но внутри было пусто. Так пусто, как у Ёдзо Оба. Как у Куросаки. Как у Сай Иматори. *Почему все вокруг такие сломанные?* — подумала Тэру, вытирая мокрые глаза рукавом. — *И почему я не могу им помочь? Почему я чувствую себя такой беспомощной?* Она постояла ещё немного под деревом, глядя на пустой школьный двор, на голые ветки клёна, которые качались на ветру, на серое, свинцовое небо, которое давило на горизонт. Потом развернулась и пошла в школу. Класс ждал её. И новая учительница ждала её. --- На втором уроке литературы Сай объявила новую тему. Она стояла у доски, ровная, прямая, как струна, и держала в руке кусок мела, который, казалось, был продолжением её пальцев. — Сегодня мы поговорим о символизме в японской литературе, — сказала она. Голос её был ровным, без эмоций, как всегда. — В частности, о понятии «пустота как пространство». Она повернулась к доске и начала писать. Мел скрипел размеренно, без спешки, без суеты. Буквы выходили ровные, строгие, без единой завитушки, без единого исправления. Тэру смотрела на её спину — прямую, неподвижную, и думала о том, что эта женщина похожа на статую. Красивая, холодная, недосягаемая. Сделанная из мрамора или льда. — В японской эстетике есть понятие «ма», — продолжала Сай, не оборачиваясь. — Это пауза. Пустота. Промежуток между звуками, между движениями, между мыслями. В западной культуре пустоту боятся. Её заполняют шумом, действиями, словами, чтобы не слышать тишину, чтобы не оставаться наедине с собой. В японской — пустота священна. Именно в ней рождается смысл. Именно в паузе между нотами слышна музыка. Именно в молчании между словами звучит правда. Она повернулась к классу. Взгляд скользнул по лицам учеников, не задерживаясь ни на ком, проходя по ним, как луч сканера. — Человек, который боится пустоты, заполняет её маской. Клоунадой. Грубостью. Цинизмом. Он думает, что так его не увидят. Но на самом деле маска делает его ещё более заметным — для тех, кто умеет смотреть. Для тех, кто не боится смотреть в пустоту. Она замолчала. Посмотрела прямо на Куросаки, который сидел на последней парте, скрестив руки на груди, и смотрел в окно. Делал вид, что ему всё равно, что он слушает не её, а шум ветра за стеклом. Но Тэру видела, как напряглись его плечи, как сжались челюсти, как его пальцы, лежавшие на столешнице, сжались в кулаки до побелевших костяшек. — Сегодня вы напишете эссе, — сказала Сай, переводя взгляд на класс. — Тема свободная. О чём угодно. О себе, о мире, о пустоте. Я не буду оценивать — только читать. Я не поставлю оценок, не поставлю отметок. Я просто прочитаю. Хотите подпишитесь, хотите нет. Эссе сдадите в конце урока. Она раздала листы бумаги — белые, чистые, без линеек, без полей. Они пахли типографской краской и свежей целлюлозой. Тэру взяла свой, положила перед собой на парту, разгладила ладонью. Ручка — дешёвая, пластиковая, с потёртым колпачком — дрожала в пальцах. О чём писать? О себе? О пустоте? Она не знала. Она начала писать. Медленно, нерешительно, как будто каждое слово давалось с трудом. Слова выходили сами собой, без усилий, без обдумывания, как будто кто-то другой водил её рукой. Она писала о брате. О дожде. О том, как боится мокрой погоды, потому что в тот день, когда Соитиро умер, шёл дождь. Ливень. Такой сильный, что вода заливалась в окна, и Тэру пришлось затыкать щели старыми тряпками, чтобы не затопило пол. Она сидела в пустой квартире, одна, слушала, как стучит вода по крыше, как завывает ветер в щелях, и ждала. Ждала, когда брат вернётся. Он не вернулся. И никогда не вернётся. Слёзы капали на бумагу, размазывая чернила, делая буквы расплывчатыми и нечёткими. Тэру вытирала их рукавом, но они не кончались. Она писала и плакала — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Чтобы никто не увидел, как она слаба. Киёси Хасэгава сидел на первой парте и писал что-то быстро, без остановки, почти не отрывая ручки от бумаги. Его лицо было сосредоточенным, почти злым. Тэру никогда не видела его таким. Обычно он был спокоен, вежлив, немного застенчив. Сейчас в его глазах горел странный огонь — не злой, но опасный, как пламя свечи на ветру. Как будто он писал не эссе, а обвинительное заключение. Как будто каждое слово было ударом, каждое предложение — приговором. Рико Онидзука зашла в класс под конец урока. С чашкой кофе в руке и папкой под мышкой. Увидела, что ученики пишут, и бесшумно, как тень, скользнула на своё место у стены. Достала из кармана салфетку — белую, бумажную, сложенную вчетверо, — и начала писать на ней. Быстро, нервно, почти царапая бумагу ручкой, ломая кончик. Её лицо было бледным, а пальцы дрожали. Сай ходила между рядами, заглядывая в листы. Не останавливалась, не комментировала. Просто смотрела, как учитель, проверяющий контрольную. Тэру боялась, что учительница подойдёт к ней и увидит её слёзы, её мокрую, размазанную бумагу, её дрожащие руки. Она сжалась, спрятала лицо за волосами, стараясь стать маленькой и незаметной. Но Сай прошла мимо. Даже не взглянула. Куросаки не писал. Он сидел с листом бумаги перед собой, чистым, белым, нетронутым, но не притронулся к ручке. Только смотрел на белую поверхность пустыми, уставшими глазами, которые ничего не выражали. Тэру видела, как его пальцы сжимают край парты, как он борется с собой — хочет писать, но не может. Или может, но боится того, что выйдет наружу, если он начнёт. За пять минут до звонка Сай подошла к нему. Остановилась рядом, заслонив собой свет из окна. — Вы не пишете, Куросаки-кун, — сказала она. Её голос звучал ровно, но Тэру показалось, что в нём промелькнула тень интереса. — Мне не о чем писать, — ответил он, не поднимая глаз. — Всегда есть о чём. Даже если это одна строчка. Одно слово. Одна буква. Пустота — это тоже тема. Она положила перед ним свою ручку — чёрную, дорогую, с золотым пером, блестящую на свету. Она лежала на белом листе бумаги, как драгоценность. Куросаки посмотрел на ручку, потом на Сай. Его лицо ничего не выражало, но Тэру видела, как его пальцы дрогнули. Он взял ручку. Резко, с силой, словно хотел сломать её, написал одно слово. Одно единственное слово. *«Виновен»*. Сай взяла лист, прочитала. Её лицо не изменилось. Ни одна мышца не дрогнула. Она забрала ручку, забрала лист, отошла к доске. — Виновен, — повторила она, глядя на Куросаки. — Интересное признание. Виновен в чём? Куросаки молчал. Класс замер. Тэру не дышала. Она слышала только биение собственного сердца — гулкое, частое, как барабанная дробь. — Если вы не скажете, — продолжила Сай, — я буду считать, что вы признались в том, что убили человека. Тишина стала ватной, тяжёлой, давящей. Тэру смотрела на Куросаки, и ей казалось, что она видит, как внутри него что-то рушится. Стена. Крепость. Маска. Трещина, которая росла с каждым словом учительницы. — А если так? — спросил он. Голос сорванный, хриплый, как у человека, который долго кричал. Сай смотрела на него долго. Очень долго. Потом разорвала лист пополам. Ровно, аккуратно, как по линейке. — Тогда вы не готовы, — сказала она. — Когда будете готовы — напишете заново. Она бросила обрывки в мусорную корзину — белую, металлическую, стоящую у стены, — и вернулась к доске, не оглядываясь. Звонок прозвенел через минуту. Пронзительный, визгливый, разрезающий тишину, как бритва. Ученики выдохнули — кто-то вслух, с облегчением, кто-то про себя, с затаённым страхом. Тэру сидела, прижимая к груди своё мокрое от слёз эссе, и смотрела, как Куросаки встаёт, как идёт к двери, как останавливается на пороге. Он повернулся. Посмотрел на Сай. Хотел что-то сказать — его губы дрогнули, но не издали ни звука. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде было столько боли, столько тоски, что Тэру показалось, будто она слышит его крик. Потом он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Тэру осталась в классе одна. Даже Сай уже ушла — быстро, бесшумно, как тень, растворившись в коридоре. Только Рико сидела на своём стуле, перебирая салфетки. На одной из них было что-то написано. Рико прочитала, смяла салфетку и спрятала в карман своего пиджака. — Тэру-тян, — позвала она. — Ты как? — Не знаю, — честно ответила Тэру. Голос её дрожал, как осиновый лист на ветру. — Иди домой. Отдохни. Завтра будет новый день. Тэру кивнула, собрала вещи, сунула мокрое эссе в сумку, чтобы никто не увидел, и вышла. Коридор был пуст. Только в конце, у выхода, маячила знакомая фигура. Куросаки стоял, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на свои руки. В одной из них был обрывок бумаги — половина его эссе, которую Сай порвала на глазах у всего класса. Тэру хотела подойти. Сделать шаг, другой, третий. Но не смогла. Что-то её остановило — не страх, не неуверенность. Она просто поняла, что он должен пройти через это один. Или с кем-то другим. Она вышла на улицу. Октябрьский ветер ударил в лицо. Холодно. Пусто. Сыро. *«Виновен»*, — крутилось в голове, как заезженная пластинка. — *Виновен в чём? В смерти брата? В своей пустоте? В том, что не может спасти?* Тэру закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И пошла домой — одна, по пустой улице, под серым небом, которое давило на горизонт своей тяжестью. Всё только начиналось.