Исповедь неполноценного кота

Третье утро после появления Сай Иматори в школе началось для Тэру с тяжёлого, липкого сна, из которого она никак не могла выбраться. Ей снился дождь. Не просто дождь — ливень, стена воды, за которой не было видно ни домов, ни деревьев, ни неба. Вода падала с неба сплошным потоком, заливая улицы, затапливая тротуары, поднимаясь до колен, до пояса, до груди. Тэру стояла посреди пустой, затопленной улицы, и вода поднималась всё выше, заливая ей рот, нос, глаза. Она не могла дышать. Она пыталась кричать, но вместо крика из горла вырывались только пузыри воздуха, которые лопались на поверхности мутной, грязной воды. И где-то далеко, за горизонтом, за пеленой дождя, она слышала голос брата. Соитиро звал её. Его голос был тихим, едва различимым, но Тэру слышала его сквозь шум воды, сквозь грохот грома, сквозь собственное отчаянное сердцебиение. — Тэру, — звал он. — Тэру, помоги мне. Тэру, я не могу выбраться. Она пыталась плыть в ту сторону, откуда доносился голос, но вода была слишком густой, слишком тягучей, как кисель. Она вязла в ней, задыхалась, тонула, а голос становился всё тише и тише, пока не затих совсем. Тэру проснулась в холодном поту. Всё тело дрожало, как в лихорадке, простыни прилипли к влажной коже, а сердце колотилось в груди так сильно, что она слышала его гулкие удары в ушах. Она села на кровати, обхватила колени руками, прижалась лбом к холодным, влажным ладоням и попыталась отдышаться. Тяжело, с присвистом, как будто лёгкие всё ещё были заполнены водой из того кошмарного сна. Она долго сидела так, пока утренний свет — блёклый, серый, октябрьский — не начал пробиваться сквозь щели в старых, выцветших шторах. Лучи света падали на пол, на пыльный паркет, на разбросанные вещи — учебники, тетради, забытую на стуле кофту. В комнате пахло пылью и одиночеством. Тэру смотрела на этот свет, на пылинки, пляшущие в нём, и пыталась успокоиться. Сон был просто сном, просто глупым сном, который ничего не значил. Но внутри поселилось странное, тягучее чувство — предчувствие. Как перед грозой, когда воздух становится плотным и тяжёлым, когда пахнет озоном и сыростью, а птицы замолкают, прячась в ветвях деревьев, чувствуя приближение бури. Что-то должно было случиться. Тэру не знала, что именно, но чувствовала — сегодня. Сегодня что-то изменится. Сегодня маски, которые носили все вокруг, могут треснуть. Она оделась медленнее обычного, словно оттягивая неизбежное. Каждое движение давалось с трудом, как будто она пробивалась сквозь воду из своего сна. Долго стояла перед зеркалом в прихожей, разглядывая своё отражение в мутном, покрытом пятнами стекле. Каштановые, не первой свежести волосы, которые она не успела помыть. Карие глаза с красными прожилками от бессонницы. Веснушки на щеках — россыпь тёмных точек на бледной коже. Обычная девушка. Обычная школьница. Только внутри — пустота, которую она старалась не замечать. Пустота, о которой говорила Сай Иматори на первом уроке. Пустота, которая жила в ней три года, с того самого дня, когда Соитиро ушёл и не вернулся. *Все носят маски*, — подумала Тэру, проводя пальцем по стеклу, оставляя на нём мокрый след. — *Даже я. Особенно я. Я притворяюсь, что всё в порядке, что я сильная, что я справляюсь. Но на самом деле я просто боюсь. Боюсь признаться, что я такая же пустая, как Ёдзо Оба. Боюсь, что если сниму маску, то под ней ничего не окажется.* Она вышла из дома за десять минут до звонка, но шла медленно, останавливаясь у каждого перекрёстка, разглядывая лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя. Вода в них была мутной, грязной, в ней отражалось серое, низкое небо, и Тэру казалось, что она снова видит тот сон — стоячую, тягучую воду, поднимающуюся всё выше и выше. Настроение было паршивым. Вчерашний урок, эссе, порванный лист Куросаки, его признание — всё это вертелось в голове, не давая покоя, как заноза, которую не вытащить. Когда Тэру вошла в школу, она сразу почувствовала, что что-то не так. Воздух был другим — напряжённым, спёртым, как перед грозой. В коридоре было слишком тихо. Даже первоклассники, которые обычно носились по этажам с пронзительными криками и визгом, сегодня жались у стен, перешёптываясь и оглядываясь на каждого проходящего взрослого. Их лица были бледными и испуганными, как у зверьков, почуявших приближение хищника. У дверей учительской толпились несколько педагогов. Их лица были напряжёнными, испуганными, сведёнными судорогой. Тэру замедлила шаг, стараясь не привлекать внимания, и прислушалась. Сердце её колотилось где-то в горле, мешая дышать. — …требует встречи с директором, — услышала она обрывок фразы, произнесённой дрожащим, срывающимся голосом учительницы физики. — Говорит, что она работала на него. Что она должна отвечать за свои поступки. Что он не уйдёт, пока не добьётся справедливости. — Кто? — спросил другой голос, мужской, принадлежащий учителю физкультуры. Его бас звучал глухо и тревожно. — Та, новая. Учительница литературы. Иматори. Кто-то сообщил ему, что она здесь работает. У Тэру перехватило дыхание, а лёгкие сжались, как будто их сдавили тисками. Она подошла ближе, стараясь ступать бесшумно, и прижалась спиной к холодной стене, покрытой слоем зелёной, облупившейся краски. Из-за приоткрытой двери учительской доносился низкий мужской голос — чужой, неприятный, с металлическими нотками, которые резали слух, как ржавый нож. — Я не уйду, пока не поговорю с ней, — говорил мужчина. Его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сдерживаемая угроза, как у сжатой пружины. — Она должна ответить за то, что сделала. Она должна посмотреть мне в глаза и сказать правду. Она должна признаться в том, что погубила моего мальчика. — Вы не имеете права! — голос завуча дрожал от возмущения, срывался на фальцет. — Иматори-сан — сотрудник этой школы. Если у вас есть претензии, обращайтесь в полицию. У нас есть процедуры, есть законы, есть правила. Мы не можем допустить, чтобы вы… — В полицию? — мужчина усмехнулся. Усмешка была холодной, жестокой, как у человека, который давно потерял веру в справедливость. — Я был в полиции. Я сидел в их кабинетах, я пил их отвратительный чай, я смотрел в их глаза. И знаете, что они сказали? Они сказали, что недостаточно доказательств. Что она чиста, как стеклышко. Что она не причинила вреда моему сыну. Но я знаю. Я знаю, что это она. Я чувствую это каждой клеткой своего тела. Моя кровь кричит об этом. Тэру не выдержала. Страх, смешанный с любопытством, толкнул её вперёд. Она толкнула дверь и вошла в учительскую, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Внутри было тесно и душно. Завуч стояла у своего стола, бледная, с перекошенным от страха лицом, её пальцы судорожно сжимали край столешницы, а ногти оставляли на дереве белые следы. Несколько учителей жались у окна, стараясь не смотреть на незнакомца, отводя взгляды в стороны, как будто боялись, что он их увидит и запомнит их лица. Рико Онидзука сидела на стуле в углу, сжимая в руках чашку кофе, но не пила — просто смотрела на мужчину цепким, оценивающим взглядом, как следователь, изучающий преступника. Мужчина стоял посередине комнаты. Лет сорока, в дорогом костюме из тёмно-синей ткани, с идеально зачёсанными назад волосами, которые блестели от лака для волос. Лицо у него было красивым — правильные черты, ровный нос с тонкой переносицей, чёткая линия подбородка, гладко выбритая кожа. Но глаза… глаза были мёртвыми. Серыми, холодными, как сталь, без единой искры, без капли тепла. Тэру показалось, что она смотрит в глаза рыбе, выловленной из мутной, грязной реки. В них ничего не было — только пустота и ненависть, спрессованные в плотный, твёрдый ком. — А это ещё кто? — спросил мужчина, поворачиваясь к Тэру. Его голос стал мягче, почти ласковым, но в этой мягкости чувствовалась угроза, как у змеи перед броском. — Ученица, — быстро сказала завуч, делая шаг вперёд, чтобы загородить Тэру собой. — Тебе не следует здесь находиться, иди в класс. Немедленно. Тэру не двинулась с места. Она смотрела на мужчину, и чувствовала, как внутри разрастается страх — липкий, холодный, парализующий. Страх, который сковывал мышцы, не давал дышать, не давал думать. Но она не отступала. Не могла. Что-то внутри неё, та самая сила, которая помогала ей выживать после смерти брата, заставляла её стоять на месте и не опускать глаз. — Вы ищете Иматори-сэнсэй? — спросила Тэру, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она говорила медленно, чётко, как будто сдавала экзамен. — Её сейчас нет. Она придёт только ко второму уроку. Вам придётся подождать. Мужчина посмотрел на неё долго, пристально. Его серые глаза скользнули по её лицу, по её фигуре, по её дрожащим рукам, которые она спрятала за спину, чтобы он не видел. Тэру выдержала его взгляд, хотя внутри всё сжималось от ужаса, а в ушах шумела кровь. — Иматори, — повторил он, как будто пробуя имя на вкус, перекатывая его на языке, как горькую пилюлю. — Сай Иматори. Ты знаешь её, девочка? — Она мой учитель, — ответила Тэру, чувствуя, как голос срывается на шёпот. — Она преподаёт литературу. Мы проходим Дадзая. — Дадзая, — мужчина усмехнулся. Усмешка была горькой, надрывной, как кашель курильщика. — Она любит Дадзая. Она заставляла моего сына читать Дадзая. Говорила, что это поможет ему понять себя. А он понял. Понял, что он пустой. Что его жизнь не имеет смысла. И выпрыгнул из окна. Тэру почувствовала, как земля уходит из-под ног. В голове зашумело, перед глазами поплыли тёмные пятна. Она прислонилась к двери, чтобы не упасть. — Что? — прошептала она, не веря своим ушам. — Что вы сказали? — Три года назад, — сказал мужчина, делая шаг к ней. Его голос стал тише, почти шёпотом, но от этого ещё более жутким. — Мой сын Ёсики учился в школе, где работала Иматори. Он был хорошим мальчиком. Добрым. Отзывчивым. Улыбался, помогал старикам переходить дорогу, подкармливал бездомных кошек. А она… она его сломала. Заставляла писать эти дурацкие исповеди, копаться в себе, выворачивать душу наизнанку. Говорила, что это поможет. А когда он не выдержал — когда понял, что внутри него ничего нет, кроме пустоты, — он выбросился из окна. С пятого этажа. Прямо на моих глазах. Тэру смотрела на мужчину широко раскрытыми глазами. В голове не укладывалось. Сай Иматори — убийца? Та, которая говорила о пустоте, о масках, о боли? Та, которая читала Дадзая как свою собственную книгу? Не может быть. Это ошибка. Какая-то страшная ошибка. — Это неправда, — сказала Тэру, и голос её прозвучал громче, чем она ожидала. В нём слышалась злость — злость на этого человека, на его холодные глаза, на его обвинения. — Вы ошибаетесь. Она не могла. — Ошибаюсь? — мужчина шагнул к ней, и в его глазах наконец появилась эмоция — ярость, тёмная и древняя, как подземный огонь. — Я был на допросах. Я читал заключения психиатров. У неё диагноз — алекситимия. Она не чувствует эмоций. Она — монстр, притворяющийся человеком. Она не понимает, что такое боль, что такое страх, что такое любовь. Она может смотреть на чужое горе и не чувствовать ничего. И мой сын заплатил за то, что поверил ей. За то, что открыл ей свою душу. Завуч попыталась встать между ними, но мужчина оттолкнул её грубо, небрежно, как ненужную вещь. Она пошатнулась, ударилась спиной о шкаф, и стёкла в нём жалобно задребезжали. Тэру отступила на шаг, потом ещё на один. Спиной она упёрлась в дверной косяк, а отступать дальше было некуда. Мужчина нависал над ней, заслоняя тусклый свет из коридора, и от него пахло дорогим одеколоном с нотками сандала, и чем-то ещё — кислым, неприятным, как запах старого, застарелого страха. — Оставьте девочку в покое, — раздался голос из коридора. Твёрдый, резкий, как удар хлыста. Все обернулись. В дверях стоял Куросаки. Он был в своей обычной одежде — серая, давно не стиранная рубашка, тёмные брюки, заляпанные какой-то грязью, растрёпанные, неухоженные волосы, торчащие в разные стороны. Но сегодня в нём чувствовалось что-то другое. Опасное. Как в тот момент, когда он шёл к учительскому столу с мелом в руке. Его глаза горели холодным, стальным огнём, а челюсти были сжаты так сильно, что на скулах проступили желваки. — Вы кто? — спросил мужчина, окидывая Куросаки пренебрежительным взглядом, скользнув по его грязной одежде и растрёпанному виду. — Уборщик, — ответил Куросаки, делая шаг вперёд. — И тот, кто сейчас вышвырнет вас из школы, если вы не уйдёте сами. У вас есть три секунды, чтобы убраться отсюда, пока я не начал действовать по-другому. Мужчина усмехнулся. Но усмешка вышла натянутой, нервной, как будто он почувствовал в голосе Куросаки что-то, что его насторожило. Он посмотрел на Куросаки, потом на Тэру, потом на завуча, потом снова на Куросаки. Его серые глаза сузились, а на лбу проступила тонкая, едва заметная капелька пота. — Я вернусь, — сказал он, поправляя галстук, который съехал на сторону. — С адвокатом. С ордером. С полицией. И я добьюсь, чтобы эта женщина ответила за смерть моего сына. Вы все ещё пожалеете, что встали на её сторону. Он вышел из учительской, громко хлопнув дверью с такой силой, что стёкла в шкафах жалобно задребезжали и зазвенели, как колокольчики. Тэру стояла, прижавшись спиной к дверному косяку, и не могла отдышаться. В груди колотилось сердце, в ушах шумело, перед глазами плыли разноцветные круги, а ноги подкашивались, как будто их наполнили ватой. — Тэру, — Куросаки подошёл к ней, его голос вдруг стал мягче. Он взял её за плечи, повернул к себе, заглянул в глаза. — Ты меня слышишь? Дыши. Медленно. Вдох. Выдох. Я рядом. Никто тебя не тронет. Тэру попыталась. Получилось не сразу. Воздух не шёл в лёгкие, как будто кто-то сжал их в стальной кулак. Она открыла рот, но вместо воздуха вырвался всхлип — тонкий, жалобный, как у маленького, потерявшегося ребёнка. Слёзы хлынули из глаз, горячие и солёные, и она не могла их остановить. — Всё хорошо, — сказал Куросаки. Его голос был твёрдым, но Тэру услышала в нём что-то, чего раньше не замечала. Беспокойство. Настоящее, живое беспокойство, которое он не мог скрыть. — Он ушёл. Он больше не вернётся сегодня. Я прослежу, чтобы его не пустили. — Он вернётся, — прошептала Тэру, вытирая слёзы рукавом и размазывая их по щекам. — Он сказал — вернётся. С адвокатом, с полицией, с ордером. Он не остановится. Я видела его глаза. Он не остановится, пока не добьётся своего. — Тогда мы его встретим, — сказал Куросаки, и в его голосе прозвучала сталь. — Все вместе. Все, кто за неё. Мы не дадим ему её тронуть. Куросаки отпустил её плечи, но она чувствовала тепло его пальцев на своей коже даже после того, как он убрал руки. Он отошёл к окну, засунул руки в карманы. Смотрел на улицу, где только что скрылся незнакомец в дорогом костюме, на пустой школьный двор, на голые ветки деревьев, качающиеся на ветру. — Кто это был? — спросил он у завуча, не оборачиваясь. Та сидела на стуле, бледная, с дрожащими губами и белыми, как мел, пальцами, судорожно сжимающими край стола. Ей принесли воды, но она не пила — просто держала стакан в руках, глядя в одну точку, на кафель на стене. Её глаза были пустыми, как у куклы. — Окамура, — сказала она наконец, и голос её дрожал, как осиновый лист на ветру. — Его фамилия Окамура. Такэси Окамура. Он приходил три года назад, сразу после смерти сына. Тогда он требовал увольнения Иматори. Угрожал судом, прессой, скандалом. Её уволили. Она исчезла. Он не смог её найти. А теперь… теперь она вернулась. И он вернулся. Как будто они связаны невидимой нитью. Куросаки молчал. Тэру видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки в карманах, как побелели костяшки, проступая сквозь тонкую кожу. — Она убила его сына? — спросил Куросаки. Голос его был ровным, без эмоций, как у робота. Но Тэру знала — под этой ровностью скрывается сталь. Сталь, которую он закалял годами, чтобы не показывать свою уязвимость. — Нет, — ответила Рико. Она встала со своего стула, поставила остывшую чашку кофе на стол, и подошла к Куросаки. — Я читала дело. В прошлом году, когда узнала, что сюда приходит новая учительница, я проверила её. Мальчик покончил с собой. У него была клиническая депрессия, он принимал сильные антидепрессанты, наблюдался у психиатра раз в неделю. Иматори пыталась ему помочь. Она видела, что он страдает, и предлагала ему способы справиться с болью. Но он не справился. — Тогда почему этот человек обвиняет её? — Куросаки повернулся к Рико, и в его глазах горел холодный огонь. — Почему он пришёл сюда, чтобы уничтожить её репутацию? Она не убивала его сына. Она просто была рядом, когда всё случилось. Она была учителем, который пытался помочь. — Потому что ему нужен виноватый, — Рико посмотрела на Куросаки. Глаза у неё были усталыми, грустными, с тёмными кругами, которые она не могла скрыть даже тональным кремом. — Всегда нужен виноватый. Легче ненавидеть учительницу, чем признать, что ты не заметил, как твой собственный сын умирал у тебя на глазах. Легче обвинять чужого человека, чем смотреть на себя в зеркало и понимать, что ты мог сделать больше. В учительской стало тихо. Только слышно было, как тикают старые настенные часы, как за окном шумит ветер, гоняя по двору сухие листья. Тэру смотрела на Рико, на её осунувшееся лицо, на тени под глазами, и понимала, что та говорит не просто так. Она говорит из опыта. Из своего собственного, личного опыта, о котором никогда не рассказывала. *Что с ней случилось?* — подумала Тэру. — *Почему она так хорошо понимает этого человека? Почему в её голосе столько боли?* Куросаки повернулся к двери. Его движения были резкими, отрывистыми, как будто он хотел убежать, но сдерживал себя. — Я пойду, — сказал он. — Если этот тип вернётся — позвоните мне. Мой номер есть у Рико. Я буду в сторожке. Я не уйду, пока он здесь. Он вышел, не оглядываясь. Тэру хотела побежать за ним, схватить его за рукав, остановить, спросить, что он собирается делать. Но не смогла. Ноги не слушались, как будто приросли к полу. Она села на стул, на котором только что сидела Рико, и уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как горячие слёзы снова текут по щекам, оставляя на коже влажные, солёные следы. Всё было слишком сложно. Слишком страшно. Слишком. — Курэбаяси-сан, — голос завуча был мягким, почти материнским, с нотками заботы, которых Тэру никогда раньше не слышала. — Иди в класс. Уроки ещё не отменили. Постарайся думать о чём-нибудь другом. О школе, об учёбе, о своих друзьях. Тэру кивнула, встала и вышла в коридор, чувствуя себя сломленной. Ноги не слушались, она еле передвигала их, как будто на каждой было привязано по свинцовой гире. Каждое движение давалось с трудом, и ей казалось, что она идёт по дну океана, сквозь густую, тягучую воду. Она не пошла в класс. Вместо этого она свернула в боковой коридор, который вёл к запасному выходу, и спустилась на первый этаж. Там пахло сыростью, старыми тряпками и дешёвым моющим средством. Она вышла через запасную дверь во двор, и холодный ветер ударил в лицо, заставив её вздрогнуть. Во дворе было пусто. Только ветер гонял по асфальту жёлтые, сухие листья, которые шуршали и потрескивали под ногами, как старые кости. Где-то на крыше, под карнизом, ворковали голуби — их тихое, приглушённое урчание смешивалось с шумом ветра. Тэру села на скамейку под старым клёном — тем самым, под которым вчера стоял Куросаки с сигаретой в руке. Она смотрела на небо. Серое, низкое, тяжёлое, как мокрая вата. Оно давило на горизонт своей свинцовой тяжестью, и казалось, что вот-вот начнётся дождь. *Сай Иматори убила ученика*, — думала она, перебирая в голове обрывки разговора. — *Нет, не убила. Он сам. Но она виновата? Она его сломала? Или он уже был сломан, а она просто пыталась помочь?* Тэру не знала. Она вообще ничего не знала. Все вокруг носили маски, и она не могла понять, кто есть кто. Кому верить? Мужчине с мёртвыми глазами, который обвинял учительницу? Или самой учительнице, которая ничего не чувствовала? Или Куросаки, который прятал свою боль за грубостью и хамством? Она сидела, сжавшись в комок, и чувствовала, как холодный ветер пробирается под куртку, под свитер, под кожу. Ей было холодно, но она не хотела уходить. Ей казалось, что если она останется здесь, то, возможно, найдёт ответы. Или хотя бы поймёт, что делать дальше. Через десять минут на школьный двор вышел Куросаки. Он заметил Тэру, помедлил, потом подошёл и сел рядом на скамейку. Не близко — на расстоянии вытянутой руки, как будто боялся нарушить её личное пространство. Достал сигареты из кармана, закурил. Дым поплыл вверх, тая в холодном воздухе, смешиваясь с запахом осени и сырой листвы. — Ты веришь ему? — спросил он, не глядя на Тэру. Он смотрел на голые ветки деревьев, на серое небо, на облака, которые медленно плыли по нему, как старые корабли. — Не знаю, — честно ответила она, и голос её дрогнул. — А вы? Куросаки помолчал. Затянулся сигаретой так глубоко, что огонёк почти коснулся фильтра, и медленно, с присвистом выдохнул. Дым вырвался из его рта длинной, ровной струёй и растворился в воздухе. — Я видел её глаза, — сказал он наконец. — В них нет зла. Только пустота. Но пустота не убивает. Пустота просто… есть. Она не делает добра и не причиняет зла. Она просто существует, как пространство. Как тишина между нотами. Как пауза между словами. — А что убивает? — спросила Тэру, поворачиваясь к нему. Куросаки повернулся к ней. В его глазах Тэру увидела ту же пустоту, о которой он говорил. Но не только пустоту — ещё боль. Глубокую, старую, въевшуюся в кости, в кровь, в каждую клетку его тела. Боль, которую он прятал за маской цинизма и равнодушия. — Люди, — сказал он, и его голос стал тихим, почти шёпотом. — Люди убивают. Своим равнодушием, своим страхом, своей ненавистью. Этот мужчина ненавидит Иматори, потому что не может ненавидеть себя. Потому что если он признает, что его сын был несчастен, что он страдал, что он хотел умереть, то ему придётся признать, что он, отец, не заметил этого. Не помог. Не спас. И эта мысль слишком страшна для него. Поэтому он ищет виноватого на стороне. А она… она просто оказалась рядом. И стала мишенью. Тэру смотрела на него, и ей казалось, что она видит его впервые. Не уборщика, не грубияна, не хакера Дейзи, не того, кто постоянно прогуливает и курит в неположенных местах. Просто человека. Человека, который тоже носит маску. Которая, возможно, уже приросла к лицу, как вторая кожа, и которую он не может снять, даже когда остаётся один. — Куросаки-кун, — сказала она тихо, чувствуя, как ветер холодит её щёки. — Вы поэтому не пишете эссе? Потому что боитесь стать мишенью? Потому что боитесь, что если напишете правду, то кто-то обратит её против вас? Он не ответил. Только выбросил сигарету, затушил её ботинком, оставив на асфальте чёрный, обугленный след, и встал со скамейки. — Иди в класс, Тэру, — сказал он, не глядя на неё. — Уроки уже начались. Не пропускай. Твоя мать будет волноваться. И ушёл, не оглядываясь. Тэру осталась сидеть под клёном, глядя ему вслед, и чувствовала, как ветер холодит щёки, как сухие листья шуршат под ногами, как внутри разрастается странное, тяжёлое чувство, похожее на предчувствие беды. Она не знала, что это было. Но ей казалось, что сегодня что-то началось. Что-то, что изменит всё. И что обратного пути уже не будет. --- На уроке литературы Сай Иматори выглядела как обычно. Та же белая, идеально отутюженная рубашка, те же тёмно-синие брюки, тот же ровный, безэмоциональный голос, который звучал как метроном. Она стояла у доски, и её лицо было спокойным, как застывшая гладь озера. Никто в классе не знал о том, что произошло утром в учительской. Только Тэру и Киёси — он сидел на первой парте, поправлял очки, и смотрел на учительницу так, как будто видел её в первый раз. В его взгляде читалось что-то новое — не просто любопытство, а почти благоговейный страх. Сай объявила тему урока: «Образ пустоты в японской поэзии». Она читала стихи — старые, средневековые танка и хайку о падающих листьях, о тишине, о недосказанности, о том, что остаётся между строк. Её голос был ровным, как струна, но в нём чувствовалась какая-то глубина, которую Тэру раньше не замечала. Тэру слушала и не слышала. Перед глазами стоял мужчина в дорогом костюме с мёртвыми, стальными глазами, и его голос звучал в ушах, перекрывая слова учительницы. «Она убила моего сына, — звучало в голове. — Она — монстр. Она не чувствует эмоций. Она сломала его». Тэру посмотрела на Сай. Та стояла у доски, читала стихи, и в её голосе не было ни боли, ни страха, ни сожаления. Только ровная, холодная пустота, как у пустыни, которая простирается до горизонта и не даёт тени. *Может, он прав?* — подумала Тэру, чувствуя, как сомнение грызёт её изнутри, как червь, который точит яблоко. — *Может, она действительно не человек? Может, она не способна чувствовать, а только притворяется?* Словно почувствовав её взгляд, Сай повернулась и посмотрела прямо на Тэру. В её лазурных глазах не было ничего. Ни интереса, ни вопроса, ни укора. Просто два ледяных озера — холодных, бездонных, пустых, в которых отражался серый свет из окна. Тэру отвела глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Ей стало стыдно за свои мысли. В конце урока Сай объявила, что они будут готовить доклады по творчеству Дадзая. Раздала листы с темами, объяснила требования, рассказала о сроках. Голос её был ровным, спокойным, как будто ничего не случилось. Как будто утром в учительской не было никакого мужчины, никаких обвинений, никаких криков. Как будто её жизнь не висела на волоске. Когда урок закончился и ученики начали собирать вещи, Тэру подошла к учительскому столу. Пальцы её дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя говорить. — Иматори-сэнсэй, — сказала она тихо, почти шёпотом, чтобы никто не услышал. — Можно вас на минуту? Сай подняла голову. Её лицо ничего не выражало, но Тэру показалось, что в глубине глаз мелькнуло что-то живое — тень, отблеск, намёк на эмоцию. Или, может быть, ей просто показалось. — Спрашивай, — сказала Сай. — Тот мужчина… который приходил сегодня утром… он сказал, что вы убили его сына. Что вы заставляли его писать исповеди, а он не выдержал и выбросился из окна. Сай не изменилась в лице. Ни один мускул не дрогнул, ни одна черта не исказилась. Она смотрела на Тэру пустым, ровным взглядом, и казалось, что она не слышит её слов. — Это неправда, — сказала она. Голос её был тихим, ровным, без единой дрожи. — Тогда что случилось? — Тэру сжала край стола, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Я хочу знать правду. Я хочу знать, кому верить. Сай помолчала. Тишина затянулась, и Тэру уже думала, что она не ответит, когда та заговорила. Её голос был тише обычного, почти шёпотом, и Тэру пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Я работала в школе для трудных подростков, — сказала Сай, и её взгляд стал рассеянным, как будто она смотрела в прошлое. — Там учился Ёсики Окамура. Ему было пятнадцать лет. Он был умным, талантливым мальчиком, хорошо рисовал, писал стихи. И очень несчастным. Он не понимал, зачем живёт. Не находил смысла ни в учёбе, ни в друзьях, ни в семье. Я пыталась ему помочь. Читала с ним книги, говорила о чувствах, о том, что он чувствует. Предлагала ему писать эссе, выплёскивать свои мысли на бумагу. Думала, что если он увидит свою боль со стороны — ему станет легче. — А стало? — спросила Тэру, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Нет, — Сай опустила глаза. На мгновение Тэру показалось, что её голос дрогнул, но это могло быть просто игрой воображения. — Он написал исповедь. Очень честную, очень страшную. В ней он признался, что ненавидит себя. Что не может смотреть в зеркало, не может слышать свой голос. Что каждое утро просыпается и надеется не проснуться. Я… я не знала, что делать. Я предложила ему обратиться к психологу. Он отказался. Сказал, что не доверяет взрослым. Что они все лицемеры. А через три дня он выбросился из окна. Сай замолчала. Тэру стояла перед ней, не в силах вымолвить ни слова. В горле пересохло, а сердце колотилось так сильно, что она слышала его гулкие удары в ушах. — Его отец обвинил меня, — продолжила Сай, и её голос стал совсем тихим, почти беззвучным. — Сказал, что я заставляла сына копаться в себе, что я сломала его, что я — монстр. Меня уволили. Я уехала из того города, оставила всё — работу, квартиру, друзей. Через год меня оправдали — следствие признало, что я не причинила мальчику вреда. Но отец не успокоился. Он искал меня три года. И вот теперь нашёл. — Теперь нашёл, — эхом повторила Тэру. — Да. Сай подняла глаза. Тэру снова показалось, что в их глубине мелькнуло что-то живое. Боль. Или сожаление. Или что-то ещё, что она не могла назвать. — Ты боишься меня, Курэбаяси? — спросила Сай. Тэру задумалась. Боится ли она эту женщину? Да. Но не потому, что та может убить, или причинить боль, или навредить ей. А потому, что она слишком хорошо понимает боль. Слишком хорошо умеет её называть, вытаскивать на поверхность, заставлять смотреть на неё. Слишком хорошо видит маски. И это пугало Тэру больше всего. — Нет, — сказала Тэру, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я вам верю. Я верю вам. Сай смотрела на неё несколько секунд. Потом кивнула, один раз, коротко, и снова вернулась к своим бумагам, перебирая их тонкими, длинными пальцами. — Иди, — сказала она. — Завтра принеси доклад по второй главе. И не опаздывай. Тэру вышла из класса. Сердце колотилось, в голове шумело, а перед глазами всё ещё стояло лицо Сай — холодное, непроницаемое, но с искоркой боли в глубине. Она прошла по коридору, чувствуя, как ноги несут её вперёд, как в полусне. Спустилась по лестнице, держась за холодные металлические перила, на которых блестели капельки влаги. Вышла на улицу. Октябрьский ветер ударил в лицо. Холодный, колючий, как тысячи маленьких иголок, которые впивались в кожу, заставляя её покрываться мурашками. Она надела капюшон, засунула руки в карманы и пошла домой, чувствуя, как ветер толкает её в спину, подгоняет, торопит. Она шла и думала о том, как мало знает о людях, которые её окружают. О Куросаки, который носит маску циника, потому что боится боли. О Рико, которая прячет свою печаль за мягкой улыбкой и шутками. О Сай, которую обвиняют в смерти, которую она не совершала, и которая вынуждена скрываться от прошлого. И о себе. Которая тоже носит маску. Каждый день. Каждую минуту. И уже не помнит, что под ней. Она остановилась на середине улицы, закрыла глаза, и сделала глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, и она почувствовала, как внутри неё что-то меняется. Что-то ломается. Маска, которую она носила три года, начала трескаться. И она не знала, хорошо это или плохо. Но что-то подсказывало ей, что отступать уже поздно.