Исповедь неполноценного кота

Четвёртый день с момента появления Сай Иматори в школе выдался хмурым и промозглым, каким-то особенно неуютным, словно сама природа решила подыграть настроению, которое царило в стенах старого учебного заведения. С самого утра небо затянули низкие, тяжёлые, свинцовые тучи, которые висели над крышами домов, давя на горизонт своей серой, непроглядной массой. Из них то и дело принимался накрапывать мелкий, противный, колючий дождь. Не ливень, от которого можно спрятаться под зонтом или в подъезде, переждав, пока стихия утихнет, — а та мерзкая, нудная морось, что пробирается под одежду через каждую щель, оседает на волосах миллиардами крошечных капель и заставляет мёрзнуть даже в самом тёплом, пуховом пальто, проникая холодом до самых костей. Тэру шла в школу, натянув капюшон своей старой, выцветшей куртки почти до самых глаз, и чувствовала, как влага медленно, но неумолимо просачивается сквозь ткань, делая волосы липкими, тяжёлыми и холодными. Влажные пряди прилипали к щекам, к шее, вызывая неприятное, щекотное ощущение, от которого хотелось передёрнуть плечами. От подошв её кроссовок, которые уже давно потеряли свою водонепроницаемость, исходил противный хлюпающий звук при каждом шаге, и носки внутри обуви намокли, принося холодное, противное ощущение сырости, которое раздражало и мешало сосредоточиться на чём-то другом. Она почти не спала этой ночью — всю ночь ворочалась с боку на бок на своей узкой, скрипучей кровати, комкая влажную от пота простыню, натягивая одеяло до подбородка, а потом сбрасывая его, когда становилось слишком душно. Она прокручивала в голове вчерашний разговор с Сай Иматори снова и снова, как заезженную пластинку, которая застревала на одном и том же месте. История с мальчиком, выбросившимся из окна, застряла в сознании, как заноза под кожей, и не отпускала ни на минуту. Каждые полчаса Тэру просыпалась, смотрела в потолок — в потрескавшуюся, покрытую жёлтыми пятнами от старой протечки побелку — и думала: *что чувствовал тот ученик перед тем, как шагнуть в пустоту? Когда он стоял на подоконнике, смотрел вниз на асфальт, на машины, на людей, которые спешили по своим делам, не замечая его? Что было в его голове? Страх? Облегчение? Отчаяние? Или та самая пустота, о которой говорила Сай? Та абсолютная, всепоглощающая пустота, когда внутри нет ничего — ни надежды, ни желания жить, ни даже боли?* Ответа не было. И вряд ли когда-нибудь появится. Только вопросы, которые жгли изнутри, как кислота. Она вошла в школьные ворота за пятнадцать минут до звонка. Двор был почти пуст — только несколько старшеклассников, сбившись в тесную кучку, курили под бетонным навесом спортивного зала, прячась от дождя. Их сигаретные дымки поднимались вверх и таяли в сыром, влажном воздухе, смешиваясь с запахом мокрого асфальта и прелых листьев. Дворник в старом, выцветшем дождевике, сгорбившись, сгребал мокрые, прилипшие к мокрому асфальту листья в кучи, которые тут же разлетались от порывов ветра. Тэру уже направилась к главному входу, как вдруг её ноги остановились сами собой на полпути. Что-то привлекло её внимание — какая-то деталь, не вписавшаяся в привычный пейзаж. У чёрного хода, в том месте, где обычно парковался грузовик с продуктами для столовой — старый, ржавый, с облупившейся краской, — стоял чёрный джип. Не школьный, не служебный, с затемнёнными стёклами, на низкопрофильных шинах, которые блестели от влаги. Дорогой, с хромированными деталями и мощным, урчащим мотором, который ещё не остыл. Тэру его раньше никогда не видела. Сердце кольнуло нехорошее, острое предчувствие, которое сжало грудную клетку стальным обручем. Она ускорила шаг, почти перешла на бег, влетела в школьный вестибюль, где пахло сыростью, дешёвым моющим средством и мокрой одеждой, и почти столкнулась с Рико, которая как раз выходила из учительской. Психолог выглядела озабоченной, как никогда прежде — её обычно мягкие, приветливые черты лица заострились, брови были сдвинуты к переносице, тонкие губы сжаты в одну бледную, напряжённую линию, а под глазами, которые она всегда тщательно маскировала тональным кремом, залегли глубокие, тёмные тени, похожие на синяки. — Тэру-тян, — Рико схватила её за локоть крепко, почти до боли, и резко, рывком оттащила к стене, подальше от посторонних ушей. Её голос звучал напряжённо, сдавленно, как у человека, который пытается сдержать панику. — Ты видела чёрную машину у входа? — Да, — Тэру почувствовала, как внутри всё похолодело, как по позвоночнику пробежал противный холодок. Она знала ответ, но всё равно спросила, потому что надеялась ошибиться. — Это он? — Он, — Рико оглянулась по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто-то, и понизила голос до едва слышного шёпота, такого тихого, что Тэру пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Приехал ещё до открытия школы. Сразу после того, как охранник отпер ворота. Требует встречи с Иматори. Директор сказал, что не пустит, что это частная территория и что он вызовет полицию, но этот тип… он не уйдёт. Я видела его глаза. Он полон решимости. Он будет стоять здесь до вечера, если понадобится. — А где Иматори-сэнсэй? — спросила Тэру, и голос её дрогнул, срываясь на тонкий, испуганный писк. — В классе. Готовится к уроку, как ни в чём не бывало. Я пыталась её предупредить, но она… — Рико запнулась, подбирая слова, и на мгновение её лицо исказила мучительная гримаса. — Она сказала, что не боится. Что этот человек не может причинить ей вреда, потому что правда на её стороне. И что она устала бегать. Тэру хотела спросить, верит ли в это сама Рико, верит ли она, что правда победит, что этот мужчина с мёртвыми глазами действительно отступит, но не успела. Из коридора донеслись шаги — тяжёлые, уверенные, с металлическим цокотом дорогих, начищенных до блеска ботинок. Окамура шёл по первому этажу, сопровождаемый перепуганной, бледной завучем, которая семенила рядом, пытаясь загородить ему дорогу своим тщедушным телом, и двумя школьными охранниками в серой униформе — пожилыми, неуклюжими мужчинами, которые явно не знали, что им делать в этой ситуации. — Где она? — голос Окамуры разносился по коридору, гулкий, требовательный, как раскат грома. — Я знаю, что она здесь. Я имею право с ней поговорить. Я не уйду, пока не увижу её своими глазами. — Окамура-сан, — завуч семенила рядом, её голос дрожал и срывался. — Вы не можете вот так врываться в школу. Это частное учреждение, и… — Мне плевать, — он отодвинул её с дороги небрежным, грубым движением руки, как пушинку, как ненужную вещь. Завуч пошатнулась и схватилась за стену, чтобы не упасть. — Я хочу посмотреть в глаза женщине, которая убила моего сына. Я хочу, чтобы она посмотрела на меня и сказала мне правду. Я хочу, чтобы она призналась в том, что сделала. Тэру вжалась в холодную, покрытую зелёной краской стену, стараясь стать как можно более незаметной, слиться с ней, раствориться в этом сером, безликом пространстве. Её сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, а ладони покрылись липким, холодным потом. Окамура прошёл мимо, не глядя на неё, словно она была частью интерьера, пустым местом, свернул на лестницу и зашагал на второй этаж, не оглядываясь. Его шаги эхом разносились по пустому коридору: тук-тук-тук — как удары метронома, отмеряющего последние секунды. Рико схватила Тэру за руку, сжала её пальцы с такой силой, что побелели костяшки. — Иди в класс, — сказала она резко, почти грубо, в голосе её звучала сталь, которую Тэру никогда раньше не слышала. — Не лезь. Это не твоя война. Ты ничего не можешь изменить. Ты можешь только сделать хуже. — Но… — Не твоя, — повторила Рико, и в её глазах, в их тёмной, усталой глубине, Тэру увидела что-то, что заставило её замолчать. Страх. Настоящий, животный, первобытный страх, который невозможно скрыть никакими масками. Страх, который она видела только раз в жизни — в глазах своей матери, когда ей сообщили о смерти Соитиро. Рико развернулась и почти побежала за Окамурой, оставляя за собой шлейф запаха духов и кофе. Тэру осталась стоять в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, слушая, как затихают шаги на втором этаже, как хлопают двери, как где-то далеко, в кабинете директора, начинается громкий, нервный разговор, в котором слышались то крики, то резкие, отрывистые фразы. Она не послушалась Рико. Она не могла. Ноги сами понесли её вверх по лестнице, по скрипучим, старым ступенькам, которые стонали под её весом, как живые существа. Она поднялась на второй этаж крадучись, прижимаясь к стене, стараясь не скрипеть половицами, которые выдавали каждый её шаг. Класс литературы был в самом конце коридора, у окна, выходящего на пустой школьный двор. Дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель можно было заглянуть. Тэру заглянула внутрь и затаила дыхание. Сай Иматори сидела за учительским столом и перебирала какие-то бумаги — тонкие, пожелтевшие листы, исписанные мелким, аккуратным почерком. На ней была та же белая блузка, что и вчера, только волосы казались чуть влажными — видимо, она тоже попала под дождь, когда шла на работу. Она не выглядела испуганной или взволнованной. Её лицо оставалось абсолютно спокойным, словно каменная маска. Ровное, неторопливое дыхание, руки не дрожат, пальцы перебирают бумаги с привычной, отработанной лёгкостью. Рядом с ней стоял Куросаки. Он пришёл раньше обычного — видимо, тоже что-то слышал о приезде Окамуры. Его руки были скрещены на груди, плечи напряжены до предела, как стальные пружины, а взгляд прикован к двери. В его позе чувствовалась готовность к броску, к действию. Тэру видела, как его пальцы, сжатые в кулаки, чуть заметно подрагивают. — Ты не должна здесь быть, — сказал он, не оборачиваясь. Тэру поняла — говорит ей. Как он узнал, что она здесь? Она не издала ни звука. Но Куросаки всегда знал. Он чувствовал присутствие людей, как хищник чувствует добычу. — Я хочу помочь, — прошептала Тэру, чувствуя, как слова застревают в горле, как их почти не слышно за шумом дождя за окном и гулом голосов из коридора. — Нечем. Иди в класс. Сейчас не время для героизма. — Куросаки-кун прав, — Сай подняла голову и посмотрела на Тэру поверх очков, которых на ней никогда не было — она, видимо, надела их только для чтения. В её глазах не было ни страха, ни благодарности, ни раздражения. Только та же пустота. — Твоё место сейчас не здесь. Иди. Жди звонка. Сделай вид, что это обычный день. Тэру хотела возразить, сказать, что она не может просто уйти, что она должна быть здесь, что она чувствует ответственность, что она хочет защитить Сай так же, как та пыталась защитить мальчика три года назад. Но в коридоре снова послышались шаги — быстрые, уверенные, неумолимые. Окамура шёл к классу, и его фигура вскоре появилась в проёме двери — высокая, широкая в плечах, с идеально прямой, неестественно прямой спиной, как у военного на параде. Он остановился на пороге. Посмотрел на Сай. На Куросаки. На Тэру, которая стояла в углу, прижавшись к стене. Усмехнулся — холодной, жесткой усмешкой, от которой у Тэру побежали мурашки по коже. — Иматори, — сказал он, произнося её имя с таким отвращением, словно выплёвывал гнилую косточку или кусок тухлого мяса. — Вот мы и встретились. Три года я искал тебя, а ты пряталась, как крыса. Но теперь я тебя нашёл. Сай не встала. Не поздоровалась. Даже не подняла головы от бумаг, продолжая перебирать их тонкими, длинными пальцами, на одном из которых чернело то самое въевшееся чернильное пятно. — Окамура-сан, — сказала она спокойно, ровно, как будто разговаривала с учеником, опоздавшим на урок. — Вы нарушаете границы частной собственности. Вы не имеете права здесь находиться. Пожалуйста, покиньте школу. Я не намерена разговаривать с вами в присутствии посторонних. — Я никуда не уйду, пока не получу ответы, — он сделал шаг в класс, и его дорогие ботинки громко стукнули о линолеум. Куросаки мгновенно переместился, загораживая ему дорогу. Они стояли друг напротив друга, два хищника, два опасных человека, и между ними в воздухе пробегали искры напряжения. Тэру чувствовала его физически — как электричество перед грозой. — Убери свою поганую руку, уборщик, — прошипел Окамура, и его голос стал низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Я не с тобой разговариваю. Ты никто. Ты просто мусор, который здесь убирает. Не лезь не в своё дело. — А я не с вами, — ответил Куросаки. Голос его был ледяным, спокойным, без единой дрожи, как у человека, который не боится смерти. — Но если вы сделаете ещё один шаг, я вышвырну вас отсюда так же, как вышвыриваю мусор по утрам. И поверьте, я это делаю очень хорошо. Окамура побелел от ярости. На его лице проступили красные пятна, вены на висках вздулись, кулаки сжались до такой степени, что побелели костяшки, желваки заходили ходуном. Он был старше, крупнее, выше, но в его глазах читалась неуверенность — он чувствовал, что этот невзрачный, растрёпанный уборщик опасен. Очень опасен. В нём было что-то, что заставляло даже такого человека, как Окамура, колебаться. — Оставьте, — раздался голос Сай. Она наконец подняла голову и посмотрела на Окамуру. Её взгляд был прямым, спокойным, как поверхность застывшего озера. — Зачем вы пришли? Чтобы обвинить меня? Обвиняйте. Я слушаю. Я здесь. Окамура перевёл взгляд с Куросаки на Сай. Помедлил. Его грудь тяжело вздымалась под дорогим пиджаком. Потом, с явным усилием, он обошёл уборщика по широкой дуге, держась от него на безопасном расстоянии, и остановился в нескольких шагах от учительского стола. — Ты убила моего сына, — сказал он, чеканя каждое слово, как приговор, как последнее слово обвинителя в суде. — Ты заставила его копаться в себе, выворачивать душу наизнанку, думать о том, что он никчёмный, что его жизнь не имеет смысла. Он был слабым, и ты это знала. Ты пользовалась его слабостью. Ты разрушила его. Ты сломала его, как куклу, а когда он сломался, ты просто ушла. Тебя даже не было на его похоронах. Сай смотрела на него без единой эмоции на лице. Без гнева, без страха, без сожаления. Только спокойствие — абсолютное, бездонное спокойствие. — Ваш сын страдал от клинической депрессии, — сказала она, и её голос был ровным, как струна, натянутая до предела. — Это подтверждено медицинскими документами. Он принимал антидепрессанты, которые ему выписал врач. Он наблюдался у психиатра раз в две недели в течение полугода. Я была не первым и не последним человеком, который пытался ему помочь. Я была просто учителем, который хотел, чтобы его ученик не страдал в одиночестве. — Ты сделала ему хуже! — крикнул Окамура, и его голос сорвался на фальцет. — До тебя он был нормальным! Он улыбался! Он ходил в школу! Он разговаривал с друзьями! А после тебя — он перестал есть, перестал спать, перестал выходить из комнаты! Он не разговаривал со мной! Он просто лежал на кровати и смотрел в потолок! И ты говоришь, что не виновата?! — Я предложила ему говорить о своих чувствах, — сказала Сай, и в её голосе впервые появилась едва заметная нотка усталости. — Потому что молчание убивает быстрее, чем любые слова. Потому что если держать всё в себе, то рано или поздно не выдерживаешь. Если вы хотите кого-то винить — посмотрите на себя. Вы не приходили на родительские собрания. Вы не замечали, что ваш сын не ест, не спит, не выходит из комнаты. Вы узнали о его депрессии только после смерти, когда стало слишком поздно. И теперь вы ищете козла отпущения, потому что не можете вынести мысли, что проглядели его боль. Что вы были плохим отцом. Окамура замер. Его лицо исказилось — гнев, стыд, боль смешались в одну уродливую, почти безумную гримасу. Его глаза, мёртвые и стальные, внезапно наполнились чем-то живым — ненавистью, которая клокотала внутри него, как лава в жерле вулкана. — Как ты смеешь, — прошептал он. Его голос стал тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Как ты смеешь говорить мне о моём сыне? Ты, бездушная машина, которая не способна чувствовать! У тебя диагноз, я читал заключения! Ты не человек, ты кукла, ты просто бездушная оболочка, которая притворяется живой! Ты не понимаешь, что такое любовь, что такое боль, что такое потеря! Ты не имеешь права говорить о моём сыне! — Довольно, — голос Куросаки прозвучал как удар хлыста, как выстрел в тишине. — Вон отсюда. Сейчас же. Последнее предупреждение. Он схватил Окамуру за локоть с такой силой, что тот вскрикнул, и развернул его к двери, как нашкодившего ребёнка. Тот попытался вырваться, дёрнулся, но Куросаки держал крепко, почти до боли, до хруста костей. — Пусти, щенок! — заорал Окамура, пытаясь ударить свободной рукой, но Куросаки перехватил его запястье и вывернул. — Когда выйдете — пущу. Когда будете за воротами школы — пущу. А пока вы на моей территории — вы делаете то, что я говорю. Куросаки вытолкнул Окамуру в коридор. Захлопнул дверь, щёлкнув замком. Повернулся к Сай. Его дыхание было тяжёлым, грудная клетка вздымалась под рубашкой, а на лбу блестели капельки пота. — Ты в порядке? — спросил он, и в его голосе впервые за всё это время проскользнула тревога — живая, человеческая тревога, которую он не мог скрыть. Сай кивнула. Её лицо ничего не выражало, но Тэру заметила, как побелели её пальцы, сжимающие край стола, как под ногтями проступила синева от напряжения. — Он вернётся, — сказала Сай, и её голос звучал глухо, как из-под воды. — Не сегодня, так завтра. Он не успокоится. Он будет преследовать меня до конца своих дней. Он будет разрушать мою жизнь, мою карьеру, мою репутацию. Он не простит меня за то, что я была рядом, когда его сын умер, а он — нет. — Тогда мы его встретим, — повторил Куросаки свою вчерашнюю фразу, и в ней прозвучала сталь, которую невозможно было согнуть. — Все вместе. Мы не дадим ему тебя сломать. В классе повисла тишина — тяжёлая, плотная, как мокрая вата. Тэру стояла у двери, сжимая в руках лямку рюкзака так сильно, что пальцы онемели, и чувствовала, как колотится сердце где-то в горле, как в ушах шумит кровь. *Кто они?* — думала она, глядя то на Куросаки, то на Сай. — *Почему они так спокойны? Почему не боятся? Почему не убегают? Или боятся, но прячут это за масками, как и все мы?* Звонок прозвенел через пять минут. Резкий, пронзительный, визгливый, он разрезал тишину, как бритва, заставив Тэру вздрогнуть. Ученики начали стягиваться в класс, перешёптываясь, оглядываясь на дверь, на учительницу, на Куросаки, который всё ещё стоял у стены с каменным лицом. Кто-то видел чёрный джип у входа, кто-то слышал крики в коридоре, кто-то заметил Окамуру, которого вышвыривали из школы. Слухи распространялись со скоростью лесного пожара, передаваясь из уст в уста, обрастая новыми, пугающими подробностями. К началу урока все уже знали, что у новой учительницы были проблемы с полицией, что она убила ученика, что её ищут уже три года. И хотя никто не знал всей правды, никто не хотел её знать — факты были страшнее любой выдумки. Тэру села за свою парту на третьем ряду, механически открыла тетрадь, взяла ручку, и смотрела, как Сай подходит к доске, берёт мел — белый, острый, сколотый с одного края — и пишет тему сегодняшнего урока. Крупные, ровные, каллиграфические буквы. Ни одного исправления. Ни одной дрожащей линии. Как будто ничего не случилось. Как будто её жизнь не только что висела на волоске. — Сегодня, — сказала Сай, поворачиваясь к классу, и её голос был ровным, как у диктора, читающего новости, — мы поговорим об исповеди. Не как о религиозном таинстве, не как о церковном обряде, а как о литературном жанре. Что такое исповедь? Это попытка сказать правду о себе. Это попытка снять маску хотя бы на бумаге. Это попытка признаться самому себе в том, что ты боишься признать даже в одиночестве. Она замолчала. Обвела класс взглядом — холодным, сканирующим, как у робота, который проверяет системы. Её глаза скользнули по лицам учеников, ни на ком не задерживаясь. — У вас будет задание, — сказала она. — Вы напишете исповедь. Настоящую. Не сочинение на оценку, не пересказ параграфа, не творческая работа для портфолио. Вы напишете то, что никогда не говорили вслух. То, что прячете даже от себя. Анонимно. Без подписи. Никто не узнает, чей лист. Я соберу их в конце урока и прочитаю только три. Остальные сожгу в печке после урока. Обещаю. Класс зашумел. Ученики переглядывались — кто-то с испугом, кто-то с любопытством, кто-то с откровенным недоверием, кто-то с презрением. Тэру услышала, как кто-то на задних рядах хмыкнул, кто-то фыркнул, кто-то прошептал: «Это что, розыгрыш?» — А если мы не хотим? — спросил Кэнъити Ямада, коренастый парень с третьей парты, и его голос звучал вызывающе, с вызовом, который он бросал учительнице. — Тогда вы можете сдать пустой лист, — сказала Сай, глядя на него в упор. — Но я советую не упускать возможность. Потому что иногда сказать правду о себе — единственный способ понять, кто ты на самом деле. И единственный способ перестать бояться себя. Она раздала листы бумаги — белые, чистые, без линеек, без полей, без каких-либо пометок. Они пахли типографской краской и свежей целлюлозой, и этот запах напомнил Тэру о чём-то далёком, детском — о первых тетрадях, о первых буквах, о первых попытках написать своё имя. Тэру взяла свой лист, положила перед собой на парту, разгладила его ладонью, чувствуя шероховатую, слегка шершавую поверхность бумаги. Ручка — дешёвая, пластиковая, с потёртым колпачком — дрожала в пальцах, как испуганная птица. *О чём писать?* — думала она, глядя на белую поверхность, которая, казалось, смотрела на неё в ответ, пустая и безмолвная. — *О брате? О дожде? О том, что я боюсь оставаться одна?* Она оглянулась по сторонам. Киёси Хасэгава уже писал — быстро, сосредоточенно, почти агрессивно, с нажимом, который продавливал бумагу. Его ручка скользила по листу, оставляя за собой ровные, аккуратные строчки, как будто он писал не от руки, а печатал на машинке. Он не поднимал головы, не смотрел по сторонам, не отвлекался на шёпот одноклассников. Весь ушёл в свои мысли, в ту тёмную, глубокую бездну, которая жила внутри него. На последней парте Куросаки сидел с пустым листом перед собой. Он не писал. Просто смотрел на белую поверхность, и лицо его было таким же пустым, как бумага, — ни эмоций, ни мыслей, ни желаний. Только усталость — глубокая, всепоглощающая, которую он не мог скрыть даже за своей вечной маской цинизма. Рико Онидзука, которая снова зашла «на минуту» и застряла, сидела на своём стуле у стены и тоже что-то писала — на салфетке, потому что листов ей не досталось. Её лицо было сосредоточенным, почти суровым, а пальцы сжимали ручку так сильно, что побелели костяшки. Тэру никогда не видела Рико такой — ни напряжённой, ни серьёзной, ни задумчивой. Тэру взяла ручку и начала писать. Медленно, нерешительно, как будто каждое слово давалось ей с трудом, как будто она поднимала тяжелый камень. Слова выходили сами собой, без усилий, без обдумывания, как будто кто-то другой водил её рукой, вытаскивая из глубин сознания то, что она прятала даже от себя. *«Я боюсь дождя. Не потому, что он холодный или мокрый. Не потому, что от него портится настроение или промокает одежда. А потому, что в тот день, когда умер мой брат, шёл дождь. Ливень. Стена воды, которая заливала улицы, затапливала тротуары, поднималась до колен. Я сидела дома одна, в пустой квартире, и затыкала окна старыми тряпками, потому что вода затекала в щели и растекалась по полу, по линолеуму, как слезы. А потом позвонили из больницы и сказали: «Ваш брат умер. Приезжайте». Я не поехала. Я не могла. Я сидела на полу, смотрела на мокрые разводы на линолеуме, на тряпки, которые уже не держали воду, и думала: это моя вина. Если бы я была рядом. Если бы я пришла раньше. Если бы я заметила, как ему плохо. Если бы я не была такой занятой своими дурацкими делами…»* Слёзы капали на бумагу, оставляя на ней мокрые, тёмные пятна, размазывая чернила, делая буквы расплывчатыми и нечёткими. Тэру вытирала их рукавом, но они не кончались. Она писала и плакала — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал, чтобы никто не увидел, как она слаба. Она чувствовала, как бумага намокает под её пальцами, как ручка скользит по влажной поверхности, оставляя неровные, дрожащие линии. *«Я ношу маску. Каждый день. Каждое утро, когда просыпаюсь, я надеваю её, как одежду. Улыбаюсь, когда хочется плакать. Отвечаю, когда хочется молчать. Помогаю другим, потому что не могу помочь себе. Я не знаю, кто я на самом деле. Под маской — пустота. Такая же, как у Ёдзо Оба. Такая же, как у моей учительницы. Такая же, как у меня внутри. Мне страшно. Мне очень страшно. Но я не могу сказать об этом вслух, потому что тогда маска упадёт. А без маски меня никто не полюбит».* Она поставила точку. Посмотрела на написанное. Внутри было пусто и холодно, как в могиле. Она чувствовала, как слёзы застывают на щеках, как они сохнут и оставляют на коже солёные следы. Она сложила лист пополам, потом ещё раз, вложила в стопку, которую Сай собирала по рядам, проходя между партами с коробкой из-под обуви, куда ученики опускали свои исповеди. Учительница прошла мимо, не глядя на неё. Забрала лист, даже не взглянув на него. Пошла дальше. Куросаки не сдал ничего. Он сидел с пустым листом перед собой, не написав ни слова, даже не притронувшись к ручке. Его лицо было непроницаемым, как каменная стена. Сай остановилась рядом с ним, и её тень упала на его стол. — Вы не пишете, — сказала она. Это был не вопрос, а утверждение. — Мне не о чем писать, — ответил он, не поднимая глаз. — Всегда есть о чём. Даже если это одна строчка. Одно слово. Одна буква. Пустота — это тоже тема. Ты можешь написать о пустоте. — Мне — нет. Сай смотрела на него несколько секунд. Потом, неожиданным резким движением, вырвала лист из его рук и положила в общую стопку, даже не взглянув на него. — Пусть будет пустой, — сказала она. — Это тоже исповедь. Исповедь человека, который боится себя. Исповедь человека, который прячет свою пустоту за маской. Куросаки стиснул зубы так сильно, что на скулах проступили желваки, но промолчал. --- После того как все листы были собраны, Сай села за учительский стол и начала читать. Медленно, вдумчиво, переворачивая каждый лист бережно, как будто это была не школьная бумага, а древний свиток, написанный на пергаменте. Её лицо оставалось спокойным, но Тэру заметила, как иногда, читая очередную строку, она чуть заметно прикрывала глаза, как будто слова отзывались в ней болью. Класс затих. Ученики сидели, не дыша, и смотрели, как учительница читает их тайны, вытаскивает на свет то, что они прятали глубоко внутри. Кто-то сжимал край парты так сильно, что пальцы побелели. Кто-то прятал глаза в стол, боясь поднять взгляд. Кто-то, наоборот, смотрел на Сай с вызовом, как бы говоря: «Ну и что? Посмотрим, что ты скажешь». Она читала долго. Десять минут. Двадцать. Полчаса. За окном шумел дождь, и его монотонный стук смешивался с шорохом переворачиваемых страниц. Тишина в классе была такой плотной, что можно было резать ножом. Потом Сай отложила стопку в сторону и взяла один лист. Тэру увидела, как её пальцы на мгновение задержались на нём, как она провела по бумаге кончиком пальца, как будто узнавая его на ощупь. — Это, — сказала она, — я прочитаю вслух. Вы не узнаете автора. Но вы узнаете себя. Тэру похолодела. В животе заныло, к горлу подступил ком. *Только не мой. Пожалуйста, только не мой. Я не выдержу, если это прочитают вслух.* Сай начала читать. Голос её был ровным, без эмоций, как у диктора, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, разбивая поверхность и уходя в глубину. — «Я боюсь, что меня никто не полюбит настоящую. Не ту, что улыбается и помогает, не ту, что всегда готова прийти на помощь, что всегда старается сделать всех счастливыми. А ту, что внутри — сломанную, пустую, боящуюся каждого звонка и каждого дождя. Я боюсь, что если я сниму маску, то останусь одна. Навсегда. Потому что кому нужна я настоящая? Никому». Тэру замерла, чувствуя, как холод пробегает по спине. Это был не её лист. У неё было написано по-другому — о брате, о дожде, о своей вине. Но слова были до боли знакомы. Словно кто-то залез к ней в голову, вытащил самые страшные, самые сокровенные мысли и написал их на бумаге. Она оглянулась по сторонам, пытаясь понять, кто автор. Киёси сидел на первой парте, сжавшись в комок, уткнувшись взглядом в парту. Его лицо было белым, как бумага, а плечи дрожали. Он узнал свой текст. Тэру поняла — это он написал. Киёси Хасэгава, отличник, стипендиат, гордость школы, тихий, застенчивый мальчик в очках, боится, что его никто не полюбит настоящего. Боится, что если он снимет маску, то останется один. Сай дочитала, аккуратно сложила лист и положила его в отдельную стопку — туда, где лежали три выбранных исповеди. — Спасибо, — сказала она, глядя в класс. — Это было честно. Это было смело. Это было по-настоящему. Класс молчал. Никто не аплодировал, не смеялся, не шушукался. Все переваривали услышанное, пытаясь понять, кто же автор, и одновременно боясь, что это могли быть они сами. Киёси сидел, уставившись в парту, и Тэру видела, как дрожат его плечи. Ей захотелось подойти к нему, обнять, сказать что-то тёплое, ободряющее. Но она не двинулась с места. Потому что боялась. Потому что маска не позволяла ей сделать этот шаг. --- Звонок прозвенел через пять минут. Ученики выходили из класса молча, не глядя друг на друга, опустив глаза в пол. Тэру задержалась, дожидаясь, пока все уйдут. Она хотела поговорить с Сай, хотела спросить, как она узнала, что Киёси написал это, почему она выбрала именно его исповедь. Сай сидела за столом, перебирая оставшиеся листы — те, которые она собиралась сжечь. Куросаки стоял у окна, смотрел на улицу, где дождь всё ещё моросил, превращая асфальт в чёрное, блестящее зеркало. — Иматори-сэнсэй, — позвала Тэру, подходя к столу. Сай подняла голову. — Вы правда сожжёте остальные? — спросила Тэру, и голос её дрогнул. — Да. — А как же те, кто писал откровенно? Кто доверился вам? Кто вывернул душу наизнанку, зная, что вы прочитаете? — Доверие, — Сай посмотрела на стопку бумаг, лежащую перед ней. — Доверие — это когда ты говоришь правду, даже если тебя никто не слушает. Даже если ты знаешь, что твои слова сгорят. Я прочитала. Я запомнила. Этого достаточно. Иногда достаточно, чтобы кто-то просто узнал твою боль и не отвернулся. Она встала, взяла стопку, вышла из класса. Тэру пошла за ней, чувствуя, как ноги несут её вперёд. Внизу, в подсобке, стояла старая, ржавая печка, которую топили по осени, чтобы в школе было теплее. Сай открыла дверцу, и жар ударил в лицо. Она бросила листы в огонь. Бумага вспыхнула мгновенно, с тихим, шипящим звуком. Жёлтые, оранжевые языки пламени лизали исписанные строчки, уничтожая тайны, страхи, признания. Тэру смотрела, как горят её слова — о брате, о дожде, о пустоте, о своей вине. И чувствовала странное, необъяснимое облегчение. Как будто вместе с ними сгорала часть её боли. — Всё, — сказала Сай, закрывая дверцу печки. — Никто не узнает. Никогда. Она повернулась и пошла прочь, оставляя за собой шлейф запаха горелой бумаги. Тэру осталась стоять у печки, глядя на угасающий огонь, на тлеющие угольки, которые медленно превращались в пепел. Внутри было пусто. Но пустота уже не казалась страшной. Впервые за долгое время Тэру почувствовала, что эта пустота — не конец. Что в ней может родиться что-то новое. Она вышла из подсобки и поднялась на второй этаж. В коридоре было пусто и тихо. Только в конце, у окна, стояла одинокая фигура. Киёси Хасэгава. Он смотрел на дождь, который стучал по стеклу, и его плечи всё ещё вздрагивали. Тэру подошла к нему. Остановилась рядом. Не сказала ни слова. Просто встала рядом и тоже стала смотреть на дождь. Через минуту Киёси повернулся к ней. Его глаза были красными, как у кролика, и мокрыми от слёз. — Ты знаешь, что это был я? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Знаю, — ответила Тэру. — Ты… ты никому не скажешь? — Нет. — Почему? Тэру повернулась к нему и посмотрела в глаза. Ей показалось, что она видит под его маской — маской отличника, маской правильного мальчика — то же самое, что и у неё. Пустоту. Боль. Страх быть отвергнутым. — Потому что я тоже ношу маску, — сказала она. — И я знаю, как это страшно — её снимать. Они стояли у окна, глядя на дождь, на серое, низкое небо, на мокрые деревья, и молчали. Но в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.