Исповедь неполноценного кота

День тянулся медленно, как вязкая, тягучая патока, которая застревала в горле и не давала дышать. После урока литературы, после исповеди, после того как Сай сожгла листы в старой, проржавевшей печке, в школе воцарилась странная, неестественная тишина. Она была не просто тишиной — она была плотной, осязаемой, как предгрозовая духота, когда воздух наливается электричеством и кажется, что вот-вот грянет гром. Ученики переговаривались шёпотом, боясь нарушить эту хрупкую, напряжённую атмосферу, учителя ходили с озабоченными лицами, на которых застыли морщины тревоги и страха, а в воздухе висело напряжение — густое, как кисель, и липкое, как паутина. Тэру сидела на третьем уроке — физике — и не слышала ни слова. Голос учительницы, пожилой женщины с седыми волосами и вечно уставшим лицом, доносился до неё сквозь ватную пелену, как из-за толстого стекла. Доска была исписана формулами, которые танцевали перед глазами, не складываясь в осмысленные картины. Перед внутренним взором Тэру всё ещё стояли пылающие листы, чьи-то тайны, превращающиеся в пепел и взлетающие вверх вместе с дымом. Слова Киёси — «Я боюсь, что меня никто не полюбит настоящего» — застряли в голове, как заноза, и не выходили, пульсируя болью при каждой попытке отвлечься. Она посмотрела на него украдкой, краем глаза, стараясь не привлекать внимания. Он сидел на первой парте, прямой, как струна, с идеально ровной спиной и аккуратно сложенными на столе руками. Его ручка бегала по бумаге ровно, без помарок, выводя аккуратные, каллиграфические буквы. Никто бы не сказал, что всего час назад этот мальчик дрожал всем телом, боясь разоблачения, что его лицо было белым, как мел, а плечи ходили ходуном от беззвучных рыданий. Сейчас он был воплощением спокойствия и сосредоточенности — идеальный ученик, гордость класса, пример для подражания. *Маска*, — подумала Тэру, чувствуя, как внутри неё разрастается странное, тяжёлое чувство. — *У него тоже маска. У всех маски. Мы все ходим в масках, как актёры в театре, и никто не знает, что скрывается под гримом. Никто не хочет знать.* На большой перемене она вышла в коридор, чтобы проветриться, чтобы вырваться из душной, спёртой атмосферы класса, где пахло потом, дешёвыми духами и старыми учебниками. Там было людно — ученики толпились у буфета, перекрикивались, смеялись, звенели монетками, стучали пластиковыми стаканчиками. Обычная школьная суета, которая казалась такой далёкой, такой нереальной. Тэру чувствовала себя чужой среди этого шума, как будто она смотрела на мир через толстое, мутное стекло — видела всё, слышала всё, но не могла прикоснуться, не могла стать частью этого живого, шумного, беззаботного потока. Киёси стоял у окна в конце коридора, один. Его фигура вырисовывалась на фоне серого, хмурого неба, и он казался таким же серым и хмурым, как этот день. Он смотрел на улицу, на мокрый, блестящий от дождя асфальт, на голые, чёрные ветки деревьев, которые качались на ветру, как скелеты. Тэру подошла к нему и остановилась рядом, чувствуя, как холод от старого, сквозящего окна проникает сквозь тонкую ткань рубашки. — Хасэгава-кун, — позвала она тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть его. Он обернулся. Лицо его было спокойным, как гладь застывшего озера, глаза скрыты за стёклами очков, в которых отражался бледный, тусклый свет. Только пальцы, сжимающие подоконник, чуть заметно дрожали, выдавая внутреннее напряжение, которое он так старательно прятал. — Курэбаяси-сан, — ответил он. — Что-то случилось? Ты выглядишь встревоженной. — Нет. Я просто… — Тэру запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле, как комок поднимается к гортани. Она хотела сказать: *«Я знаю, что это был твой лист»*. Хотела сказать: *«Я понимаю твою боль, я чувствую то же самое, я знаю, как это страшно — быть одиноким в толпе»*. Но слова не шли. Они застревали где-то в глубине, боясь выйти наружу. — Я просто хотела спросить, как у тебя дела. Киёси посмотрел на неё с лёгким удивлением, которое быстро сменилось пониманием. Потом улыбнулся — той самой безобидной, мальчишеской улыбкой, которая так шла к его очкам и аккуратной, всегда идеально уложенной причёске. Улыбкой, которая ничего не значила. — Всё хорошо, — сказал он. — А у тебя? — Тоже хорошо. Они помолчали. Ветер бил в окно, заставляя стёкла жалобно дребезжать, и этот звук был единственным, что нарушало тишину между ними. Тэру смотрела на отражение Киёси в стекле — бледное, размытое, почти призрачное, как видение из другого мира — и думала о том, сколько ещё тайн прячут люди за своими улыбками. Сколько боли скрыто за этими спокойными, безмятежными лицами. — Иматори-сэнсэй сегодня зачитала мою исповедь, — вдруг сказал Киёси, и его голос дрогнул, всего на мгновение, но Тэру услышала это. Тэру вздрогнула от неожиданности. Она не ожидала, что он сам заговорит об этом, что он откроется, пусть даже на самую малость. — Я узнал свои слова, — продолжил он, не глядя на неё, уставившись в одну точку на горизонте. — В тот момент мне показалось, что земля уходит из-под ног, что я проваливаюсь в бездну, которая разверзлась под моими ногами. Я думал, все узнают. Будут смеяться, тыкать пальцами, шептаться за спиной. Но никто не узнал. И никто не засмеялся. — Потому что это было честно, — тихо сказала Тэру, чувствуя, как её собственные слова звучат хрупко и неуверенно. — Потому что в этой честности была сила, а не слабость. — Честно, — повторил Киёси, как будто пробуя слово на вкус, перекатывая его на языке, как горькую таблетку. — Да, наверное. Но знаешь, что самое страшное? — Что? Он повернулся к ней, и в его глазах, сквозь стёкла очков, сквозь маску спокойствия и благополучия, Тэру увидела что-то острое, колючее, что-то, что она никогда раньше не замечала. Не злое. Скорее, отчаянное, как крик, который застрял в горле и не может вырваться наружу. — Самое страшное, что я написал правду. Каждое слово. Каждую букву. Каждую запятую. И ничего не изменилось. Я всё так же боюсь, что меня не полюбят. Я всё так же ношу маску, примеряю её каждое утро, как одежду. Исповедь не спасла. Она только показала, как глубоко я увяз, как далеко зашёл в этом притворстве. Тэру не нашлась, что ответить. Она стояла и смотрела на Киёси, на его сжатые, побелевшие губы, на его тонкие пальцы, которые впились в подоконник, на его напряжённые плечи, и чувствовала, как внутри разрастается странная, тяжёлая пустота. Пустота, которая была так знакома, так близка, так болезненна. *Он прав*, — думала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — *Исповедь не спасает. Она только называет боль по имени, вытаскивает её на свет, заставляет смотреть на неё. Но боль от этого не становится меньше. Она просто становится другой. Более реальной. Более осязаемой.* — Мне пора, — сказал Киёси, поправляя очки, которые и так сидели идеально, ровно посередине переносицы. — У меня следующий урок — математика. Не хочу опаздывать. Учительница строгая, не любит, когда приходят после звонка. Он улыбнулся — своей обычной, безобидной, ничего не значащей улыбкой — и пошёл по коридору, лавируя между учениками, которые толпились у дверей классов. Его спина была прямой, плечи расправлены, шаги уверенные. Тэру смотрела ему вслед, и ей казалось, что она видит, как под его одеждой, под его кожей, под его маской пульсирует что-то живое, что-то настоящее, что-то, что он прячет ото всех. Особенно от себя. --- После уроков Тэру собиралась домой, но на выходе из школы столкнулась с Рико. Психолог стояла у двери, прислонившись спиной к холодной, выкрашенной в бледно-зелёный цвет стене, и смотрела в экран своего телефона, подсвечивая лицо голубоватым, неестественным светом. Увидев Тэру, она убрала устройство в карман своего строгого, тёмно-синего пиджака и улыбнулась — устало, вымученно, с едва заметной горечью в уголках губ. — Тэру-тян, — сказала она, и голос её звучал тихо, почти заговорщицки. — Ты не могла бы задержаться на несколько минут? Мне нужно кое-что тебе показать. — Конечно, — Тэру удивилась, но согласилась, чувствуя, как внутри закрадывается лёгкая тревога. — А что именно? — Пойдём, увидишь. Это не для посторонних ушей. Рико повела её по коридору, потом вверх по скрипучей, старых деревянных ступеней лестнице, которая стонала под ногами, как живое существо, потом в боковое крыло, которое Тэру считала заброшенным уже много лет. Здесь было темно, пыльно и пахло сыростью — тем специфическим, затхлым запахом, который бывает в местах, куда годами не заглядывает человеческий глаз. Лампы не горели, только тусклый, серый свет из маленьких, запылённых окон пробивался сквозь грязные стёкла, выхватывая из мрака старые, обшарпанные стены и поломанные стулья, сложенные в углу. — Куда мы идём? — спросила Тэру, чувствуя, как по спине пробегает холодок, как волосы на руках встают дыбом от напряжения. — В библиотеку, — ответила Рико, не оборачиваясь. — В старую библиотеку. Её закрыли пять лет назад, после того как там случился пожар. Но ключи у меня есть. Они остановились перед массивной, дубовой дверью, покрытой слоем пыли и паутины. Рико достала из кармана связку ключей, долго перебирала их, звеня металлом о металл, наконец нашла нужный — старый, ржавый, с выщербленными краями. Замок щёлкнул с глухим, металлическим звуком, который эхом разнёсся по пустому коридору. Дверь открылась со скрипом — долгим, протяжным, как стон старого, больного дерева. Внутри было темно. Густая, непроглядная тьма, которая, казалось, имела физическую плотность. Рико включила фонарик на телефоне, и узкий, жёлтый луч разрезал темноту, осветив первый ряд стеллажей. Тэру ахнула, не в силах сдержать изумления. Библиотека была огромной — стеллажи из тёмного, потемневшего от времени дерева уходили вверх до самого потолка, заставленные книгами в потрёпанных, выцветших переплётах. Воздух пах пылью, старой бумагой, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как запах увядающих, засушенных цветов, которые стояли в вазе на подоконнике. — Зачем вы меня сюда привели? — спросила Тэру, оглядываясь по сторонам, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, как ладони покрываются липким, холодным потом. — Затем, — Рико подошла к одному из стеллажей, провела пальцами по корешкам книг, словно искала что-то, и наконец достала книгу — толстую, в чёрной, потрескавшейся кожаной обложке без каких-либо надписей или опознавательных знаков — и протянула её Тэру. — Затем, что эту книгу я нашла сегодня утром. На учительском столе. Вместе с теми тремя тетрадями, которые ты видела в первый день. Тэру взяла книгу дрожащими руками. Она была тяжёлой — намного тяжелее, чем обычный учебник или тетрадь. Кожаный переплёт был потрескавшимся и вытертым на углах, кое-где обложка была прожжена — как будто на неё упала сигарета или горячая спичка. От книги пахло старым табаком и ещё чем-то горьким, неприятным, что трудно было идентифицировать. — Что это? — спросила Тэру, не решаясь открыть, чувствуя, как внутри поднимается волна ледяного страха. — Четвёртая тетрадь, — ответила Рико, и голос её стал тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится, что его подслушают. — Вернее, дневник. Кто-то оставил его здесь сегодня ночью, пока в школе никого не было. Я пришла на работу раньше обычного — в шесть утра, потому что не могла уснуть — и нашла на столе. Такая же чёрная обложка, такой же странный рисунок внутри. Тот самый, который ты видела. Тэру открыла книгу. Пальцы её дрожали так сильно, что она едва справлялась с тяжёлым, грубым переплётом. Первая страница была пустой. Вторая — тоже. На третьей — рисунок. Тот самый рисунок, который она видела в первой тетради в тот самый первый день: мальчик на крыше, без лица, с белым, пустым пятном вместо черт, стоящий на краю пропасти. Но внизу была приписка. Другим почерком — не детским, не ученическим, а взрослым, с сильным нажимом, который продавливал бумагу и оставлял на следующей странице бороздки. *«Я знаю, кто убил брата Тэру Курэбаяси».* У Тэру перехватило дыхание. Мир вокруг неё поплыл, потерял чёткость, как будто кто-то выключил фокус в старом фотоаппарате. Брат. Соитиро. Его смерть, которая случилась три года назад. Дождь, который шёл в тот день. Звонок из больницы. Пустая квартира, в которой она сидела одна, затыкая окна тряпками, чтобы вода не заливала пол. — Это шутка? — прошептала она, чувствуя, как голос срывается, как слова застревают в горле, как воздух отказывается входить в лёгкие. — Кто-то надо мной издевается? Кто-то решил поиграть с моими чувствами? — Я не знаю, — Рико положила руку ей на плечо, сжала ободряюще, но в этом жесте чувствовалась неуверенность. — Но я думаю, что это связано с Иматори. И с Куросаки. И с тем человеком, который приходил сегодня утром. Всё это не случайно, Тэру. Слишком много совпадений за последние четыре дня. Тэру перелистнула страницу. Дальше шли рисунки — странные, пугающие, выполненные неумелой, дрожащей рукой, но с такой тщательностью, с такой болезненной детализацией, что каждый штрих казался криком, вырвавшимся из глубины души. Вот школьный коридор. Длинный, пустой, с выключенным светом. В конце коридора — фигура человека в чёрном. Лица нет, только тень, которая, казалось, жила своей собственной жизнью, пульсировала на бумаге, как сердце. Вот классная комната. Учительский стол, на котором лежит стопка тетрадей. Рядом — рука, тянущаяся к ним. Рука тонкая, с длинными, нервными пальцами, с чернильным пятном на указательном пальце — тем самым, которое Тэру видела у Сай в первый день. Вот окно. Распахнутое настежь, с развевающимися на ветру шторами. На подоконнике — чьи-то следы. Обувь маленькая, школьная, с грязными подошвами. За окном — темнота, в которой ничего не видно. Тэру перелистывала страницу за страницей, и с каждым новым рисунком сердце билось всё быстрее, а в груди разрастался холод, который, казалось, проникал в самые кости. Потом пошли записи. Не связные, обрывочные, словно автор писал их в спешке, между делом, впопыхах, боясь, что его прервут, что его уличат, что он не успеет. *«Они следят за мной. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду. Я чувствую их взгляды за спиной, когда иду по коридору, когда сижу в классе, когда закрываю глаза. Они ждут. Они знают, что я знаю. Они хотят, чтобы я замолчал».* *«Я знаю, кто убил его. Я видел это своими глазами. Но я не могу сказать. Если скажу — меня убьют. Так же, как убили его. Я не хочу умирать. Я слишком молод. Но я не могу молчать. Молчание — это тоже преступление».* *«Он был хорошим. Он пытался помочь. Он хотел сделать мир лучше. И его убили за это. Его отравили. Медленно, по капле, как змеиный яд. И никто не заметил. Никто не захотел заметить».* *«Тэру, прости. Я должен был сказать тебе раньше. Три года назад. Когда это случилось. Я боялся. Я был трусом. Но теперь я больше не боюсь. Сегодня я скажу правду. Сегодня всё закончится».* Тэру захлопнула книгу, чувствуя, как руки дрожат, как колени подкашиваются, как в ушах шумит кровь. Она прислонилась к холодному, пыльному стеллажу, чтобы не упасть. — Кто это написал? — спросила она, глядя на Рико широко раскрытыми, перепуганными глазами. — Вы знаете, кто автор этих записей? — Нет, — Рико покачала головой, и её лицо стало серым, уставшим, как у человека, который несёт тяжёлый груз. — Но я думаю, что автор этих записей — ученик. Кто-то, кто учился здесь три года назад. Кто-то, кто знал твоего брата лично. Кто-то, кто был рядом, когда всё случилось, и кто видел то, что другие не хотели замечать. — Соитиро не учился в этой школе, — сказала Тэру, чувствуя, как её голос дрожит. — Он уже закончил университет, когда… когда всё случилось. У него была работа, была своя жизнь. Он не ходил в школу. — Я знаю, — перебила Рико, и в её голосе появилась твёрдость, сталь, которую Тэру никогда раньше не слышала. — Но он часто сюда приходил. К Куросаки. И к кому-то ещё. К кому-то, кто всё ещё здесь. Кто-то, кто видел его последним. Тэру смотрела на чёрную обложку, на потрескавшуюся кожу, на прожжённые, обугленные края. Внутри неё что-то оборвалось, как старая, истлевшая верёвка. Три года она жила с мыслью, что смерть брата — несчастный случай, трагическое стечение обстоятельств, болезнь, которую не заметили вовремя. Рак желудка, который протекал бессимптомно, пока не стало слишком поздно. А теперь… теперь кто-то писал, что его убили. Что его отравили. Что он знал правду и погиб из-за неё. — Мне нужно показать это Куросаки, — сказала она твёрдо, чувствуя, как внутри поднимается волна решимости. — Он должен это увидеть. Он был другом моего брата. Он должен знать. — Я знаю, — Рико кивнула, и в её глазах мелькнула грусть. — Я потому и позвала тебя. Он должен это увидеть. Но не здесь. Не сейчас. — А где? Когда? — Сегодня. В полночь. В этой же библиотеке. Тэру похолодела. Внутри всё сжалось, а по позвоночнику пробежал холодный, липкий страх, который парализовал мышцы и заставил сердце биться где-то в горле. — Полночь? — переспросила она, чувствуя, как голос срывается на шёпот. — Зачем так поздно? Почему не сейчас? — Потому что тот, кто оставил тетрадь, придёт сегодня, — ответила Рико, и её голос стал ещё тише, почти беззвучным. — Он написал об этом на последней странице. Он сказал, что хочет всё рассказать. Лично. Только нам. И никому больше. Рико открыла книгу на последнем развороте. Там, в самом низу страницы, мелким, почти нечитаемым, дрожащим почерком, было выведено: *«Сегодня. Полночь. Старая библиотека. Я скажу всё. Приходите одни. Без учителей. Без полиции. Иначе я не приду»*. --- Тэру не помнила, как добралась до дома. Ноги несли её сами, не спрашивая разрешения, автоматически поворачивая на знакомых улицах, переходя через дороги, обходя лужи. Она вошла в пустую, холодную квартиру, где пахло пылью и одиночеством, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно, как подкошенная, сползла на пол, чувствуя, как холодный линолеум проникает сквозь тонкую ткань джинсов. Внутри было пусто. Так пусто, что, казалось, эхо разносилось по всем углам её души, отражаясь от стен и возвращаясь обратно, усиливаясь и разрастаясь. Она сидела в прихожей, на полу, глядя на облупившуюся, потрескавшуюся краску на стенах, на старую, деревянную вешалку, на которой до сих пор висело пальто брата — серое, шерстяное, с оторванной пуговицей, которую он так и не пришил, — и не могла думать. Мысли путались, разбегались, как испуганные птицы, сталкивались друг с другом и рассыпались в прах. *Сегодня в полночь. Библиотека. Я скажу всё.* Кто этот человек? Что он знает? Почему он молчал три года? Почему не пришёл раньше, когда это могло что-то изменить, когда полиция ещё искала свидетелей, когда Тэру ещё надеялась, что кто-то скажет ей правду? Тэру закрыла глаза. Перед внутренним взором встало лицо Соитиро — улыбающееся, с чуть прищуренными карими глазами, в которых всегда горел живой, озорной огонёк, с вечно растрёпанными, непослушными волосами, которые он постоянно приглаживал ладонью, но они всё равно торчали в разные стороны. Он был старше неё на восемь лет. Когда умер отец — внезапно, от сердечного приступа, — Соитиро заменил ей и мать, и отца, и друга. Он водил её в зоопарк, покупал мороженое, которое она так любила, читал сказки на ночь, когда она боялась темноты, сидел с ней, когда у неё была температура. А потом ушёл. Не попрощался. Просто перестал быть. *Почему ты не сказал мне?* — думала Тэру, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, как они обжигают щёки, как губы начинают дрожать. — *Почему не попрощался? Почему оставил меня одну? Ты знал, что умираешь. Ты знал, что тебя убивают. И ты ничего не сказал. Ты ушёл, оставив мне только вопросы. И пустоту.* Она не заметила, как начала плакать. Слёзы текли по щекам, капали на колени, на руки, на пол, оставляя тёмные, влажные пятна на пыльном линолеуме. Тэру не вытирала их. Она сидела и плакала — впервые за три года. Не сдерживаясь, не прячась, не притворяясь, что всё хорошо. Позволяя боли выходить наружу, заполнять собой пустоту, которая жила внутри неё так долго. В семь часов вечера, когда за окном уже стемнело и зажглись жёлтые, тусклые фонари, позвонил Куросаки. Телефон завибрировал в кармане, и Тэру, вздрогнув, достала его. — Тэру, — сказал он без приветствия, без всяких формальностей, его голос был резким, с металлическими нотками. — Рико мне всё рассказала. Ты идёшь сегодня в библиотеку? — Да, — ответила она, чувствуя, как голос хрипит, как слова даются с трудом. — Я должна. Я хочу знать правду. — Я не пущу тебя одну. Не надейся. Там может быть опасно. Кто-то, кто убил твоего брата, может быть там. — Я знаю. — Встречаемся у чёрного входа в половине двенадцатого. Не опаздывай. Я буду ждать. Он повесил трубку, и в телефоне раздались короткие гудки. Тэру убрала устройство в карман, чувствуя, как холодный пластик касается её пальцев, и медленно, с трудом поднялась с пола, чувствуя, как затекли ноги, как онемели мышцы. Надо было поесть — сил не было совсем, внутри была только пустота, но она заставила себя пойти на кухню. Включила свет, который ослепил её на мгновение, открыла холодильник, где было пусто, кроме старого, засохшего риса и бутылки воды. Съела несколько ложек, не чувствуя вкуса, запила водой, не чувствуя жажды. Потом долго сидела у окна, глядя, как темнеет небо, как зажигаются жёлтые, электрические фонари, как пустеют улицы, как редкие прохожие торопятся домой, укрываясь от холода. В голове было пусто. Только одна мысль пульсировала, как больной зуб, как открытая рана, которая не заживает: *сегодня я узнаю правду. Какую бы она ни была. Какой бы страшной она ни оказалась. Я должна узнать, кто убил моего брата. И почему.* --- В половине двенадцатого Тэру вышла из дома. Ночь была холодной, ветреной, безлунной, и только редкие, тусклые фонари разгоняли тьму, выхватывая из мрака мокрый, блестящий асфальт, глубокие лужи, в которых отражались жёлтые огни, и голые, чёрные ветки деревьев, которые качались на ветру, как скелеты. Она шла быстро, почти бежала, не чувствуя холода, хотя ветер пронизывал насквозь и заставлял кожу покрываться мурашками. Школа встретила её темнотой — огромное, мрачное здание, похожее на спящего зверя, который притаился в ожидании добычи. Чёрный вход был открыт — дверь была приоткрыта на несколько сантиметров, и в щели виднелась густая, непроглядная темнота. Кто-то взломал замок — или у кого-то были ключи. Тэру вошла внутрь. Коридор был тёмным, только тусклый, больничный свет аварийного освещения пробивался сквозь решётки на окнах, отбрасывая на стены и пол длинные, искажённые тени. Она знала дорогу — идти до старой библиотеки через всё здание, мимо пустого, тёмного спортзала, где слышалось эхо её собственных шагов, мимо столовой, где пахло сыростью и дешёвым моющим средством, мимо класса, где сегодня утром она писала исповедь, выворачивая душу наизнанку. На втором этаже её ждал Куросаки. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел в темноту, в чёрное, беззвёздное небо. Увидев Тэру, он повернулся и кивнул, не говоря ни слова. — Ты одна? — спросил он, и голос его звучал тихо, почти шёпотом. — Да, — ответила Тэру, чувствуя, как её голос дрожит от холода и страха. — Хорошо. Пошли. Не отставай. Они пошли дальше, молча, не включая свет, стараясь ступать как можно тише. Только скрип старых, рассохшихся половиц нарушал тишину, только шёпот их дыхания и биение их сердец, которые колотились в унисон. Тэру чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют, как холодеют кончики пальцев, как страх сковывает мышцы, но не даёт остановиться. *Страшно*, — думала она, идя за Куросаки по тёмному, пыльному коридору. — *Очень страшно. Но я должна. Я должна узнать правду. Ради себя. Ради Соитиро. Ради того, чтобы наконец-то понять.* Старая библиотека встретила их запахом пыли, сырости и старой бумаги. Кто-то уже был здесь — дверь была открыта, и в щели, в образовавшуюся узкую полоску, пробивался слабый, жёлтый, мерцающий свет. Тэру толкнула дверь. Вошла. Затаив дыхание. Внутри горела лампа — старая, керосиновая, с закопчённым стеклом, которую кто-то принёс с собой. При её свете, дрожащем и неверном, она увидела фигуру, сидящую за столом. Фигуру, которая была ей так знакома, так близка, но которая сейчас казалась чужой, пугающей. Сай Иматори. Она сидела прямо, сложив руки перед собой на столе, и смотрела на Тэру своими лазурными, холодными глазами, в которых отражался дрожащий свет керосиновой лампы. На столе перед ней лежали три тетради — те самые, чёрные, которые она забрала в первый день, и четвёртая, которую Рико нашла сегодня утром. — Ты пришла, — сказала Сай, и голос её был ровным, без эмоций, как всегда. — Вы… вы тот, кто написал? — Тэру не могла поверить. — Это вы оставили эту книгу? Это вы написали про моего брата? — Нет. Не я. Сай подвинула тетради к Тэру. Открыла первую. Там, на первой странице, тем же почерком, что и в четвёртой книге, было написано: *«Я знаю, кто убил брата Тэру Курэбаяси. И я должен сказать правду, пока не стало слишком поздно»*. — Их написал Соитиро, — сказала Сай, и в её голосе, впервые за всё время, Тэру услышала что-то живое. Боль. Скорбь. — Твой брат. За месяц до смерти. Он знал, что его убьют, и оставил улики. Тэру покачнулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Куросаки подхватил её за локоть, не давая упасть. — Что? — прошептала она, не веря своим ушам. — Но… как? Зачем? Почему он ничего не сказал мне? — Он хотел защитить тебя, — продолжила Сай, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Он знал, что если ты узнаешь правду, тебя тоже убьют. Поэтому он молчал. Но он оставил эти тетради, чтобы правда восторжествовала, когда он уже не сможет её защитить. И он знал, что я приду за ними. Что я закончу то, что он начал. — Кто вы? — спросил Куросаки, и голос его был ледяным, как сталь, как остриё ножа, направленное на врага. — Кто вы на самом деле, Сай Иматори? И какое отношение вы имеете к смерти Соитиро? Сай посмотрела на него. В её глазах, впервые за всё время, Тэру увидела что-то живое. Не боль. Не скорбь. Гнев. Глубокий, древний, всепоглощающий гнев, который она прятала под маской пустоты целых три года. — Я — учительница, которую уволили за то, что она пыталась спасти ученика, — сказала она, и каждое слово её было как удар молота. — Я — женщина, которую три года травили, обвиняли, преследовали за преступление, которого она не совершала. Я — тот, кто знает правду о смерти Соитиро Курэбаяси. И я пришла в эту школу, чтобы эта правда восторжествовала. Чтобы тот, кто убил его, понёс наказание. Она встала из-за стола, отодвинув стул с тихим, шаркающим звуком. Подошла к стеллажу, стоящему у стены. Отодвинула несколько книг — и за ними оказалась ниша, скрытая от посторонних глаз. Там лежала папка — толстая, потрёпанная, перевязанная бечёвкой, с пожелтевшими страницами, выступающими из-под обложки. — Здесь, — сказала Сай, беря папку и протягивая её Тэру, — доказательства того, что ваш брат не умер от рака. Его отравили. Медленно, в течение нескольких месяцев. Подсыпали яд в лекарства, которые он принимал. А когда он узнал правду, когда он начал подозревать — его убили. Инсценировали остановку сердца. Но яд остался в его крови. В тканях. В костях. Я нашла это в старом медицинском отчёте, который кто-то попытался уничтожить. Тэру смотрела на папку, на пожелтевшие страницы, и не могла дышать. Внутри неё всё рухнуло, разбилось на тысячи осколков, которые впились в душу острой, невыносимой болью. — Кто? — выдавила она, чувствуя, как голос срывается на крик, как слёзы текут по щекам. — Кто это сделал? Кто убил моего брата? Кто отравил его? Сай повернулась к ней. Взяла за руку — холодной, тонкой, дрожащей рукой. Посмотрела в глаза. — Тот, кого ты знаешь, — сказала она, и голос её стал тихим, как шёпот ветра. — Тот, кто рядом с тобой каждый день. Кто улыбается тебе и желает добра, а сам готовит тебе гибель. Твой враг ближе, чем ты думаешь, Тэру. Намного ближе, чем ты можешь себе представить. В этот момент дверь библиотеки скрипнула. Тихий, ледяной звук, который разнёсся по комнате, как выстрел. Тэру обернулась. В дверях стояла Рико Онидзука. С пистолетом в руке — чёрным, блестящим, направленным прямо на них. — О-хо-хо, — сказала она, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у учеников мороз по коже. — Кажется, я вовремя. Вы уже всё выяснили? Как хорошо. Сэкономили мне кучу времени. Куросаки шагнул вперёд, заслоняя Тэру своим телом, становясь между ней и стволом пистолета. — Рико, — сказал он тихо, и в его голосе не было страха. Только холодная, спокойная сталь, которую он закалял годами. — Что ты делаешь? Опусти оружие. — То, что должна была сделать три года назад, — ответила Рико, и её улыбка стала шире, жестче, безжалостнее. — Убираю свидетелей. Всех, кто знает правду. Всех, кто мог бы рассказать её полиции. Я не могу позволить, чтобы моё имя было вскрыто. Она нажала на курок. Выстрел разорвал тишину. Громкий, хлёсткий, как удар хлыста. Грохот эхом разнёсся по библиотеке, отражаясь от высоких, заставленных книгами стен. Тэру закричала.