Исповедь неполноценного кота

Выстрел разорвал тишину, как удар грома в безоблачном, ясном небе, как хлыст, которым стегнули по напряжённому воздуху. Звук был оглушительным, резким, он врезался в барабанные перепонки, заставив Тэру вздрогнуть всем телом и инстинктивно зажмуриться. Она не успела закрыть глаза, не успела вскрикнуть, не успела даже понять, что происходит, — время замедлилось, растянулось, превратилось в тягучую, вязкую, липкую массу, в которой каждое движение казалось неестественно плавным, как в замедленной съёмке, каждое мгновение — бесконечно длинным, как целая вечность. Она видела, как Куросаки резко, с нечеловеческой реакцией дёрнулся в сторону, как его тело развернулось, увлекая её за собой, как он заслонил её собой, как пуля — маленький, свинцовый, смертоносный кусочек металла — пронзила воздух там, где только что была её голова, оставляя за собой едва заметную, призрачную дымку. Она почувствовала, как воздух сдвинулся от движения пули, как он обжёг её щёку, — или это ей просто показалось в этом безумном, ирреальном мгновении? Пуля ударила в книжный стеллаж с глухим, тяжёлым, хлёстким звуком, похожим на удар молотом по дереву. Старые, рассыпающиеся от времени, источенные книжным червём книги взметнулись в воздух, их страницы, пожелтевшие и ломкие, как сухие листья, разлетелись по библиотеке, как стая испуганных белых птиц, и медленно, почти грациозно, кружась в воздухе, начали опускаться на пол, на столы, на стулья, на головы стоящих людей. Запахло пылью — густой, старой, въевшейся в каждую страницу, — и чем-то ещё, острым, металлическим, едким, что резало ноздри и заставляло кашлять. Порох. Тэру никогда в жизни не нюхала порох, но сейчас узнала этот запах сразу, инстинктивно, как животное узнаёт запах опасности. Он врезался в память, как клеймо, как раскалённое железо, которое оставляет шрам на всю жизнь. Тэру не могла пошевелиться. Ноги приросли к полу, словно их залили цементом, руки повисли плетьми, безжизненные и тяжёлые, как у тряпичной куклы, дыхание перехватило, горло сжалось спазмом, не пропуская воздух в лёгкие. Она смотрела на Рико — на женщину, которую знала три года, которая приносила ей конфеты в блестящих обёртках, которые она так любила, которая укрывала её тёплым, вязаным кардиганом от пронизывающего октябрьского холода, которая называла её «Тэру-тян» мягким, ласковым, почти материнским голосом. В руке этой женщины, которая всегда была такой доброй и заботливой, был пистолет. Чёрный, блестящий, с длинным, холодным стволом, направленный прямо на них. На неё. На Куросаки. На Сай. — Рико-сан… — прошептала Тэру, и её голос прозвучал чужим, далёким, искажённым, как будто говорил не она, а кто-то другой, кто-то, кто наблюдал за этой страшной сценой со стороны, отстранённо и безучастно. — Зачем? Зачем вы это делаете? Мы же… мы же были друзьями. Рико улыбнулась. Но это была не та улыбка, которую Тэру знала. Не мягкая, не игривая, не та насмешливая улыбка с прищуром, от которой у учеников бежали мурашки по спине. Эта улыбка была кривой, злой, отчаянной, как у человека, который зашёл слишком далеко и не видит пути назад. В ней не было ни тепла, ни заботы, ни той привычной, уютной безопасности — только холодная, расчётливая пустота, которая пробирала до костей, до самого нутра. — Прости, Тэру-тян, — сказала Рико, и голос её звучал так же ласково, как всегда, отчего становилось ещё страшнее, ещё жутче. — Ты хорошая девочка. Добрая. Отзывчивая. Ты не заслужила этого, правда. Но ты слишком много знаешь. Все вы слишком много знаете. Вы все видели то, чего не должны были видеть. Вы все узнали то, что должны были забыть. Куросаки медленно выпрямился, по-прежнему заслоняя Тэру собой, своим телом, своей жизнью. Его лицо было бледным — бледнее обычного, почти серым, как старая, выбеленная солнцем бумага, как пепел, оставшийся после пожара. Но глаза горели. В них не было страха — только ярость. Холодная, сдерживаемая, смертельно опасная ярость, которую он копил годами и которая сейчас, казалось, готова была вырваться наружу, как лава из жерла вулкана. — Рико, — сказал он, и голос его был ледяным, как зимний ветер, как остриё ножа, как сталь, закалённая в ледяной воде. — Убери пистолет. Сейчас же. Пока я не сделал что-то, о чём мы оба пожалеем. У тебя есть три секунды. — О-хо-хо, — Рико покачала головой, и в этом звуке вдруг проступило что-то знакомое, почти родное, отчего Тэру затошнило, а к горлу подступила горькая, кислая желчь. — Куросаки-кун, ты всегда был таким… самоуверенным. Думаешь, ты сможешь меня остановить? Голыми руками? Без оружия? Ты — уборщик. Просто уборщик. А я — тот, кто три года ждала этого момента, кто три года готовился, кто три года вынашивал этот план. — Ты ждала момента, чтобы убить нас? — спросила Сай. Она стояла у стеллажа, не двигаясь, прямая, как струна, и смотрела на Рико своими пустыми, лазурными глазами, в которых не было ни страха, ни гнева, ни даже удивления. Только тихая, спокойная констатация факта, как у судьи, который выносит приговор. — Зачем, Рико? Зачем ты это делаешь? Что движет тобой? Ненависть? Желание мести? Или страх, что правда выйдет наружу? — Зачем? — Рико рассмеялась. Смех был резким, истеричным, срывающимся на всхлип, и в нём слышались слёзы — настоящие, горькие, солёные слёзы, которые текли по её щекам, оставляя на коже мокрые, блестящие следы. — Ты спрашиваешь меня, зачем, Сай? Ты, которая знает всё, которая читает души, как открытые книги? Я делаю это ради него. Ради Соитиро. Ради того, чтобы его смерть не была напрасной. Ради того, чтобы те, кто убил его, понесли наказание. Даже если для этого мне придётся стать убийцей. Тэру вздрогнула, как от удара током. Имя брата прозвучало в этой тёмной, пыльной, пропитанной запахом пороха и старой бумаги библиотеке как пощёчина, как удар хлыста по лицу. Соитиро. Тот, кого она любила больше жизни. Тот, кто оставил её одну. Тот, чья смерть, как выяснилось, не была случайностью, не была болезнью, не была трагическим стечением обстоятельств. — Что ты знаешь о моём брате? — спросила Тэру, и голос её, вопреки ожиданию, прозвучал твёрдо, с металлическим звоном. Она сделала шаг вперёд, выходя из-за спины Куросаки, чувствуя, как её собственное тело дрожит, но не останавливаясь. Тот попытался её остановить, положил руку на плечо, сжал пальцы, но она мягко, но настойчиво сбросила её. — Что ты знаешь о нём, Рико-сан? Ты была его девушкой, я знаю. Я помню, как ты приходила к нам домой, как он улыбался, когда ты входила. Но ты никогда мне о нём не рассказывала. Никогда. Только приносила конфеты и говорила, что всё будет хорошо. А теперь ты целишься в меня из пистолета. Объясни. Я хочу понять. Я имею право знать правду. — Понять? — Рико опустила пистолет — не убрала, просто направила в пол, в старый, вытертый кафель, но пальцы её по-прежнему сжимали рукоятку с такой силой, что костяшки побелели, а на коже выступили вены. — Ты хочешь понять, Тэру-тян? Хорошо. Я расскажу. Тебе, и никому больше. Но ты должна будешь запомнить каждое моё слово, потому что второго раза не будет. Она помолчала, собираясь с мыслями, переводя дыхание. В библиотеке стало тихо — так тихо, что Тэру слышала, как потрескивает керосиновая лампа, как где-то далеко, за толстыми, старыми стенами, воет ветер, как хлопает незакрытая дверь на первом этаже, как бьётся её собственное сердце — глухо, надрывно, как птица в клетке, которая пытается вырваться на свободу. — Твой брат был не просто программистом, — начала Рико, и голос её стал тише, почти шёпотом, как у человека, который рассказывает страшную тайну. — Он был гением. Настоящим гением, каких мало. Он создал систему, которую использовали для слежки. Не для школьной, не для городской — для государственной. Его код проник в каждую базу данных, в каждый сервер, в каждый компьютер. За ним охотились. И те, кто хотел купить его талант, заплатить любые деньги за его систему, и те, кто хотел его уничтожить, потому что он знал слишком много. Он знал это. Он знал, что долго не проживёт. Он говорил мне об этом. Он готовился к смерти, как к неизбежности. — Он знал? — Тэру сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя на коже глубокие, болезненные полумесяцы. — Он знал, что его убьют, и ничего не сказал? Не предупредил меня? Не попросил помощи? Не обратился в полицию? — Он пытался защитить тебя, — сказала Рико, и в её голосе послышалась горечь, как у человека, который давно смирился с потерей. — Каждый день, каждую минуту, каждый час. Он отдал свою жизнь, чтобы тебя не тронули, чтобы ты жила спокойно, чтобы ты могла ходить в школу, встречаться с друзьями, смеяться. А ты… ты даже не знала. Ты думала, он просто бросил тебя. Умер от рака, оставив одну, без денег, без поддержки, без надежды. Но это не так, Тэру-тян. Он сражался за тебя до последнего вздоха. И я… я помогала ему. Я была его правой рукой. Я была его щитом. Куросаки сделал шаг вперёд, его глаза сузились, а в голосе зазвенела сталь. Тэру видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки, как ходят желваки на скулах, как под тонкой тканью рубашки перекатываются мышцы, готовые к бою. — Ты помогала ему, — повторил он, и каждое слово его было как удар хлыста. — Ты помогала ему, а потом убила? Или ты была с ним заодно с самого начала? Или ты ждала, пока он сделает своё дело, чтобы забрать его код себе? — Я была с ним заодно, — ответила Рико, и в её глазах — впервые за всё время — Тэру увидела слёзы. Настоящие, живые, человеческие слёзы, которые текли по её щекам, оставляя на коже влажные, блестящие следы. — Я любила его. Я любила его так сильно, что готова была умереть за него, убить за него, пойти на всё за него. Но он… он любил только Тэру. И свою работу. И свою дурацкую, безумную идею — спасти мир. А меня… меня он просто использовал. Как инструмент. Как куклу. Как марионетку, которая выполняет его приказы. И я была готова на это. Я была готова быть его тенью, его голосом, его руками. Но он не нуждался во мне. Он нуждался только в своей сестре. — И ты решила отомстить? — спросила Сай. Голос её был ровным, как поверхность замёрзшего озера, как сталь, отполированная до зеркального блеска. — Ты убила его за то, что он не ответил на твои чувства? За то, что он был слеп к твоей любви? — Нет! — Рико вскинула пистолет, и Тэру увидела, как дрожит её рука, как ствол описывает нервные, хаотичные круги. — Я не убивала его! Я пыталась его спасти! Когда я узнала, что ему подсыпают яд в лекарства, когда я увидела, как он слабеет день ото дня, я побежала к нему. Я хотела предупредить. Я хотела остановить это. Но он… он уже знал. Он знал и ничего не делал. Он сказал: «Пусть будет так. Так будет лучше для Тэру. Если я умру, меня перестанут искать. Она будет в безопасности. Она сможет жить нормальной жизнью». И я… я не смогла его переубедить. Я стояла и смотрела, как он умирает. Каждый день. По чуть-чуть. По капле. И ничего не могла сделать. Ничего. Она замолчала. Слёзы текли по её щекам, капали на пистолет, на одежду, на пол, оставляя тёмные, влажные пятна на старом, вытертом кафеле. Тэру смотрела на неё, и внутри неё смешивались жалость, страх, ненависть и ещё что-то — странное, тёплое, почти прощение, которое она не хотела чувствовать, но которое росло в ней с каждым мгновением. — А те люди, — сказала Тэру тихо, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, как желе. — Которые подсыпали яд. Кто они? Кто убил моего брата? — Тот, кто заказал убийство, — ответила Рико, вытирая слёзы свободной рукой, размазывая их по щекам, — сейчас в этой школе. Он всегда был здесь. Он следил за тобой всё это время, ждал, когда ты вырастешь, когда станешь достаточно взрослой, когда ты сможешь занять место брата. — Чтобы что? — спросил Куросаки, и его голос был ледяным. — Чтобы занять место брата, — закончила за Рико Сай, и её голос прозвучал тихо, как шёпот ветра. — Тэру — наследница его системы. Его кода. Его гения. Она не просто его сестра. Она — ключ. Ключ ко всему, что он создал. К его сети. К его алгоритмам. К его правде. Она — его последний проект. Тэру смотрела на Сай, потом на Рико, потом на Куросаки. В голове шумело, мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, как испуганная птица. — Я — ключ? — повторила она, не веря своим ушам. — Я — обычная школьница. Я ничего не знаю о программировании. Я не умею даже… — Ты умеешь больше, чем думаешь, — перебила Сай, и в её голосе впервые послышалась твёрдость, почти резкость. — Соитиро оставил тебе не только телефон с контактом Дейзи, не только эти тетради, не только папку с доказательствами. Он оставил тебе своё наследие. В твоей голове. В твоей памяти. В твоих генах. Ты — его продолжение. Его код. Его последняя надежда. Тэру покачнулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как мир теряет чёткость, расплывается, как акварель на мокрой бумаге. Куросаки подхватил её за локоть, удержал, не дал упасть. — Не слушай их, — сказал он тихо, почти шёпотом, наклоняясь к её уху. — Сейчас не время для этого. Сейчас надо выбираться отсюда. Живыми. Мы поговорим обо всём потом, когда будем в безопасности. — Выбираться? — Рико усмехнулась, и в усмешке её снова проступило безумие — холодное, расчётливое, всепоглощающее. — Никто отсюда не выберется. Снаружи — люди директора. Они окружили школу. Ждут сигнала. Как только я нажму на курок — они войдут. И тогда уже никто не задаст вопросов. Никто не будет искать правду. Всё спишут на несчастный случай. На пожар. На взрыв газа. На то, что вы сами подожгли библиотеку, пытаясь уничтожить улики. Они уже всё подготовили. — Ты сошла с ума, — прошептал Куросаки, и в его голосе звучала не ярость, а усталость. Усталость человека, который слишком долго боролся и начал терять веру. — Возможно, — согласилась Рико. — Но меня это устраивает. Это единственное, что осталось мне от него. От Соитиро. Его безумие. Его страсть. Его одержимость. Она подняла пистолет. Навела на Куросаки. Её рука не дрожала. — Прощай, Тасуку. Ты был хорошим… уборщиком. — Стойте! — Тэру шагнула вперёд, встала между пистолетом и Куросаки, раскинув руки в стороны, как крылья. — Не стреляйте! Я сделаю всё, что вы скажете. Только не стреляйте. Я пойду с вами. Я отдам вам код, систему, всё. Только не убивайте его. — Тэру, уйди, — Куросаки попытался отодвинуть её, схватил за плечо, но она не двигалась, стояла как вкопанная. — Нет. Я не позволю вам убивать друг друга. Хватит смертей. Хватит. Мой брат умер. Ещё кто-то умрёт. А я… я не хочу больше терять людей. Я не хочу быть одна. Рико смотрела на неё. Пистолет в её руке дрожал — мелко, нервно, предательски. Тэру видела, как борются в ней противоречия, как сражаются ненависть и любовь, боль и надежда, отчаяние и что-то ещё — маленькое, слабое, почти угасшее, но ещё живое. — Ты похожа на него, — сказала Рико, и голос её вдруг стал мягким, почти нежным, как у матери, которая смотрит на своего ребёнка. — Точь-в-точь. Та же упрямая складка между бровей. Тот же взгляд. Те же слова. «Не надо больше смертей». Он тоже так говорил. Перед самым концом. Когда я держала его за руку. Когда он уходил. Она опустила пистолет. Медленно, как будто каждое движение давалось ей с трудом, с болью. — Уходите, — сказала она. — Уходите сейчас, пока я не передумала. Пока я ещё могу думать. Пока я ещё не потеряла себя окончательно. Куросаки не заставил себя ждать. Схватил Тэру за руку, сжал её пальцы, потянул к двери. Сай подхватила папку с доказательствами, прижала к груди, как самое дорогое, что у неё было, и пошла следом, бесшумно, как тень. У порога Тэру обернулась. В свете керосиновой лампы она увидела Рико, стоящую посреди библиотеки, с опущенным пистолетом в руке, с мокрыми от слёз щеками, с пустым, потерянным взглядом. — Рико-сан… — позвала Тэру. — Вы придёте с нами? Вы можете всё объяснить. Мы сможем помочь вам. Рико покачала головой, и этот жест был таким знакомым, таким родным, что у Тэру сжалось сердце. — Мне некуда идти, Тэру-тян. Моя война закончена. Я проиграла. Осталось только… дождаться конца. Искупить свою вину. Она села на пол, прислонившись спиной к старому, пыльному стеллажу, и закрыла глаза. Пистолет выпал из её руки и покатился по полу, звеня металлом о кафель, и замер у ножки стула. Тэру хотела что-то сказать, хотела крикнуть, хотела побежать к ней, обнять, спасти, но Куросаки потянул её за руку сильнее, почти грубо. — Не сейчас, — сказал он, и в его голосе послышалась сталь. — Потом. Если мы выживем. Если она ещё будет жива. Они выбежали в коридор. Тэру слышала, как за спиной щёлкнул замок — Рико заперлась изнутри. Ключ повернулся в скважине с глухим, металлическим звуком, который эхом разнёсся по пустому коридору. — Что она будет делать? — спросила Тэру, едва поспевая за Куросаки, чувствуя, как ветер от бега обжигает лёгкие, как ноги начинают гореть от напряжения. — Не знаю, — ответил он, не оборачиваясь. — И не хочу знать. Надо уходить. Быстро. Сейчас. Они побежали по тёмному коридору, освещённому только тусклым, больничным светом аварийных ламп. Тэру спотыкалась, задевала плечом стены, чувствовала, как острые углы впиваются в плечо, как ноги начинают неметь от быстрого бега, но не останавливалась. Адреналин кипел в крови, заглушая боль, страх, усталость, превращая её в машину, которая двигалась только вперёд. Сай бежала впереди, освещая путь фонариком на телефоне, который выхватывал из темноты стены, двери, ступеньки. Она двигалась плавно, бесшумно, как тень — как будто всю жизнь только и делала, что убегала от погони. — Сюда, — сказала она, сворачивая в боковой коридор, который вёл к запасному выходу. — Там запасной выход. Через котельную. Если мы сможем пробраться через неё, мы выйдем в парк. Они спустились на первый этаж, пробежали мимо столовой, где пахло сыростью и дешёвым моющим средством, мимо спортзала, где в темноте угадывались очертания баскетбольных колец. В котельной было темно и пахло газом — резким, удушливым, который пробирался в лёгкие, заставлял кашлять и щипал глаза. Тэру закашлялась, закрыла рот рукавом куртки, чувствуя, как ткань пропитывается холодным потом. — Осторожно, — предупредил Куросаки, замедляя шаг. — Не включайте свет. Искра — и мы взлетим на воздух. Здесь утечка. Старые трубы, ржавые соединения. Они пробирались вслепую, на ощупь, чувствуя, как под ногами хлюпает вода, как трубы гудят, как в них переливается что-то тяжёлое и горячее. Тэру чувствовала, как вибрирует пол под ногами, как дрожат стены, как воздух становится всё тяжелее и спёртее. — Здесь, — сказала Сай, останавливаясь перед железной дверью, покрытой слоем ржавчины и старой, облупившейся краски. — За ней — улица. Парк. Оттуда можно уйти в город. Там нет охраны. Они не ждут нас с этой стороны. Куросаки дёрнул дверь. Заперто. Замок не поддавался, только жалобно звякнул металлом. — Чёрт, — выругался он, ударив кулаком по двери. — Ключ нужен. Ключ от этого выхода есть только у директора и у завуча. — У меня есть, — Сай достала из кармана связку ключей, звякнувшую в тишине. Тэру не успела удивиться, откуда они у учительницы, — дверь уже открылась, и в лицо ударил холодный, свежий ночной воздух, пахнущий мокрой листвой и сырой землёй. Они выбежали на улицу. Небо было чёрным, беззвёздным, как бархат, только редкие, тусклые фонари разгоняли тьму, выхватывая из мрака мокрый асфальт, глубокие лужи, в которых отражались жёлтые огни, и голые, чёрные ветки деревьев, которые качались на ветру, как скелеты. Парк за школой казался бесконечным — деревья, кусты, тропинки, уходящие в темноту и теряющиеся где-то за горизонтом. — Бежим, — скомандовал Куросаки. — Не останавливаться. Не оглядываться. Просто бежать. Они побежали. Тэру не чувствовала ног, не чувствовала холода, не чувствовала, как ветер хлещет по лицу, как слёзы застывают на щеках. Она бежала и смотрела в спину Куросаки, сжимая в руке край его рубашки, чтобы не отстать, чтобы не потеряться в этой темноте. Сай бежала сбоку, легко и быстро, как спортсменка, её дыхание было ровным, а движения отточенными. Папка с доказательствами была прижата к груди, как младенец, как самое ценное, что у неё было. Они пробежали через весь парк, через мокрую, холодную траву, которая хлюпала под ногами, через кусты, которые царапали лицо и руки, оставляя на коже тонкие, болезненные царапины. Выскочили на городскую улицу. Там было пусто — только редкие машины проезжали мимо, их фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, да вдалеке горели жёлтые, тёплые окна круглосуточного магазина. — Сюда, — Куросаки свернул в тёмный переулок, остановился у какой-то неприметной двери, достал из кармана ключи. — Это моя квартира. Временное убежище. Здесь нас не найдут. Они зашли внутрь, в маленькую, тесную прихожую, где пахло табаком, старой мебелью и одиночеством. Тэру прислонилась к холодной, выкрашенной в бледно-зелёный цвет стене и медленно, как подкошенная, сползла на пол, чувствуя, как ноги больше не держат её, как тело дрожит крупной, неостанавливающейся дрожью. Зубы стучали, руки тряслись, из глаз текли слёзы — не от боли, от облегчения. — Мы живы, — прошептала она, чувствуя, как голос срывается, как слова застревают в горле. — Мы живы. Мы выбрались. Куросаки сел рядом на пол, обхватив голову руками, и тяжело, прерывисто задышал. Его плечи вздрагивали, но он не плакал. Сай стояла у окна, глядя на улицу, на пустой, залитый тусклым светом переулок, и молчала, держа папку с доказательствами в руках. — Что теперь? — спросила Тэру, когда смогла говорить, когда дрожь в теле немного утихла. — Теперь, — Куросаки поднял голову, и в его глазах горел холодный, опасный огонь, который она видела только раз — когда он стоял перед Сай в первый день их знакомства. — Теперь мы будем искать правду. И тех, кто её прячет. Он посмотрел на папку в руках Сай, на её потёртую, старую обложку, на бечёвку, которая была развязана. — Что там, в этих бумагах? — спросил он, и голос его был твёрдым, как сталь. Сай положила папку на стол, стоящий посреди комнаты — старый, покрытый царапинами и пятнами от чашек. Развязала бечёвку, которая тут же, с тихим шуршанием, упала на стол. Достала стопку документов — старых, пожелтевших, с выцветшими чернилами, с печатями и подписями, которые уже почти стёрлись от времени. — Здесь, — сказала она, и её голос зазвучал торжественно, как у пророка, который произносит пророчество. — Всё, что нужно, чтобы уничтожить директора. И всех, кто ему помогал. Всех, кто был причастен к смерти Соитиро. Всех, кто знал и молчал. Тэру подошла к столу. Взяла верхний лист. Он был шершавым на ощупь, пах сыростью и старой бумагой. Она прочитала первые строки. И похолодела. Потому что там, в чёрно-белых, официальных строчках документа, было написано то, что переворачивало её жизнь с ног на голову, что разрушало всё, во что она верила последние три года, что открывало правду, которую она так боялась узнать.