Исповедь неполноценного кота

Квартира Куросаки оказалась маленькой, тесной и почти пустой — такое ощущение, что в ней никогда не жили по-настоящему, а только ночевали, как в транзитном пункте на вокзале. Тэру не знала, чего ожидала — может быть, берлоги одинокого волка, заваленной пустыми бутылками, окурками, грязной посудой и старыми компьютерными деталями, как в тех фильмах про гениальных хакеров-затворников, — но здесь было чисто. Слишком чисто. Даже пусто, как будто кто-то специально вымел все следы человеческого присутствия, оставив только голые стены и необходимый минимум мебели. Стены, крашенные бледно-голубой краской, которая местами облупилась и свисала тонкими, хрупкими, почти прозрачными лоскутками, похожими на старую, отслаивающуюся кожу. На одной из стен висело небольшое зеркало в потрескавшейся деревянной раме, в котором отражался тусклый, болезненно-жёлтый свет единственной лампы. Окно выходило во двор, заставленный ржавыми мусорными баками, из которых торчали пакеты с отходами, и через грязное, засаленное стекло с трудом пробивался бледный, водянистый свет уличного фонаря, отбрасывая на пол длинные, искажённые тени. В комнате стояли только стол, два старых, шатающихся стула и старый продавленный диван, на котором, видимо, спал хозяин — одеяло было небрежно скомкано в углу, подушка лежала на полу, а на спинке дивана висела выцветшая, серая футболка. Тэру сидела на одном из стульев, поджав под себя ноги, сжавшись в маленький, испуганный комочек, и прижимала к груди свои колени, как единственное, что могло защитить её от этого холодного, враждебного мира. Она смотрела, как Куросаки заваривает чай, как его руки — крупные, с длинными пальцами, на которых виднелись старые, въевшиеся чернильные пятна и тонкие шрамы от порезов — двигались механически, как у заведённой, хорошо отлаженной машины. Он насыпал сухую, тёмную заварку в старый, потрескавшийся заварочный чайник, залил кипятком из электрического чайника, который загудел и засвистел, выбрасывая струю горячего пара, и поставил на стол, не глядя на неё. Не спрашивал, кто с чем пьёт, не предлагал сахар, не уточнял, нужен ли лимон. Просто делал то, что должен был делать, чтобы чем-то занять руки, чтобы не сидеть без дела в этой гнетущей, давящей тишине. Сай стояла у окна, не двигаясь, застыв как изваяние. Она не села, не прислонилась к стене, даже не опёрлась на подоконник. Просто стояла, прямая, как струна, как натянутая тетива, и смотрела на тёмный, заставленный мусорными баками двор, на голые, чёрные ветки деревьев, которые качались на ветру, на редкие, тусклые огни в окнах соседних домов. Её лицо было бледным, почти прозрачным в жёлтом, дрожащем свете лампы, и Тэру показалось, что она видит, как под тонкой, почти прозрачной кожей пульсирует голубая жилка на виске. Папка с доказательствами лежала на столе — толстая, потрёпанная, перевязанная бечёвкой, с пожелтевшими, выступающими из-под обложки краями бумаг. Никто к ней не прикасался. Никто не решался. Она лежала на столе, как бомба замедленного действия, как змея, которая свернулась в кольца и ждала, когда кто-то сделает неверное движение. Чайник остыл, но никто не налил чай. Пар, который поднимался из носика тонкими, прозрачными струйками, таял в холодном, сыром воздухе, смешиваясь с запахом пыли, старой бумаги и чего-то ещё — едва уловимого, терпкого, похожего на запах страха, который исходил от каждого из них. В квартире было промозгло — батареи не работали, были холодными и безжизненными, как мёртвые металлические змеи, или их никогда не включали, потому что Куросаки привык к холоду, или ему было всё равно. Тэру поёжилась, обхватила себя руками, провела ладонями по замёрзшим плечам, но не попросила одеяло. Не хотела отвлекать Куросаки от его мыслей, не хотела казаться слабой, не хотела показывать, как сильно она замёрзла и как сильно боится. — Нам нужно поговорить, — наконец сказал Куросаки, нарушая тишину, которая висела в комнате, как плотная, тягучая паутина. Он сидел на диване, положив локти на колени и сцепив пальцы в замок, так сильно, что побелели костяшки. Глаза его были опущены, он смотрел в пол — на потрескавшийся, выцветший линолеум с разводами от старой воды, на грязные, некрашеные половицы, на свои собственные босые ноги. Ботинки он снял у порога, поставил аккуратно, как солдат, как человек, который привык к порядку, даже если вокруг хаос. — Надо разобраться, что мы знаем, чего не знаем и что будем делать дальше. Времени у нас немного. Директор не дурак. Он быстро поймёт, что Рико нас отпустила, и начнёт охоту. — Я знаю одно, — сказала Сай, не оборачиваясь от окна. Голос её был тихим, почти безжизненным, лишённым интонаций, как у человека, который говорит во сне, но в нём слышалась сталь — тонкая, острая, как лезвие бритвы. — Рико Онидзука — не главный враг. Она — пешка. Такая же, как и мы. Её использовали. Кто-то заставил её взять пистолет и пойти на нас. Кто-то, кого она боится больше, чем правосудия. Кто-то, кто держит её на коротком поводке. — Директор, — сказал Куросаки. Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение, как приговор, вынесенный на основе неопровержимых доказательств. — Всё указывает на него. Соитиро собирал на него дело. Он работал с криминальной группировкой, которая крышевала торговлю людьми, оружием, наркотиками. Он убивал, подставлял, заметал следы, подкупал следователей, судей, журналистов. А Рико… Рико была его агентом внутри школы. Она следила за Тэру, за мной, за всеми, кто мог что-то знать или приблизиться к правде. — Но она любила моего брата, — Тэру подняла голову, и в её голосе, несмотря на усталость и страх, прозвучала твёрдость. Глаза её покраснели и опухли от слёз, щёки были мокрыми и блестели в жёлтом свете лампы, но голос звучал ровно, как струна. — Она сказала, что любила его. Что была готова умереть за него. Разве можно любить и предавать одновременно? Разве можно целовать и тут же наводить на него пистолет? Куросаки посмотрел на неё. В его взгляде смешались боль и нежность, что-то такое, чего Тэру никогда раньше в нём не видела. Он смотрел на неё как на младшую сестру, которую нужно защитить, как на что-то хрупкое, драгоценное, что может разбиться от одного неосторожного движения. — Можно, Тэру, — сказал он тихо, и в его голосе послышалась горечь, как у человека, который слишком хорошо знает цену предательству. — Можно, если ты считаешь, что предательство — это тоже любовь. Если ты думаешь, что, предав одного, спасёшь другого. Если ты убеждаешь себя, что делаешь это ради высшей цели. Рико выбрала директора, потому что боялась. Боялась за себя, за свою жизнь, за ту маленькую, хрупкую иллюзию безопасности, которую он ей подарил. Она думала, что если она будет с ним, то он не тронет её. Что она сможет выжить. — Или она выбрала его, потому что хотела отомстить, — добавила Сай, наконец поворачиваясь от окна. Её лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом, дрожащем свете лампы, и она казалась призраком, явившимся из другого мира. — Она сказала, что Соитиро использовал её. Что он не ответил на её чувства. Может быть, она решила, что если не может быть с ним, то пусть он не достанется никому. Даже жизни. Даже памяти. Даже правде. Тэру закрыла лицо руками, чувствуя, как горячие, солёные слёзы снова текут по щекам, как они обжигают кожу, как дыхание перехватывает от рыданий, которые она пытается сдержать. Ей хотелось плакать, кричать, бить кулаками по столу, разбивать стёкла, крушить всё вокруг — но сил не было. Только пустота. Та самая пустота, о которой говорила Сай, о которой писал Дадзай, которая жила в каждом из них, как чёрная дыра, пожирающая свет. — А вы? — спросила Тэру, не убирая рук от лица, чувствуя, как её собственный голос звучит глухо, приглушённо, как из-под толстого слоя ваты. — Иматори-сэнсэй. Вы… вы тоже что-то скрываете. Вы пришли в эту школу не случайно. Вы знали о тетрадях. Вы знали о Рико. Вы знали о директоре. Откуда вы всё это знали? Кто вы на самом деле? Сай помолчала. Она смотрела на Тэру, на её дрожащие плечи, на её руки, которые закрывали лицо, на её тонкие, бледные пальцы, сжимающие голову, и впервые за всё время на её лице появилось выражение. Не улыбка, не сочувствие — скорее, усталость. Глубокая, давняя, выжженная усталость человека, который слишком долго нёс слишком тяжёлый груз, который слишком долго шёл по дороге, ведущей в никуда. — Три года назад, когда меня уволили из школы, где погиб Ёсики, я уехала из города, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом, как будто она рассказывала не им, а самой себе, как будто она пыталась собрать воедино обрывки своей собственной, разбитой жизни. — Я думала, что всё кончено. Что я начну новую жизнь, забуду прошлое, перестану видеть во сне лицо мальчика, который выбросился из окна, который смотрел на меня пустыми глазами за секунду до того, как шагнуть в пустоту. Но прошлое не отпускало. Оно преследовало меня, как тень, как запах, который не выветривается. Через год мне позвонили. — Кто? — спросил Куросаки, и в его голосе послышалась настороженность, как у человека, который привык ждать подвоха от каждого звонка. — Человек, который представился адвокатом Соитиро Курэбаяси, — ответила Сай. — Он сказал, что Соитиро перед смертью оставил пакет документов. Завещание. В нём было указано, что я должна получить эти документы, если с ним что-то случится. Я не поверила. Я подумала, что это розыгрыш, что кто-то издевается надо мной, что это очередной удар от судьбы, которая уже столько раз била меня по лицу. Но адвокат прислал копию завещания. С подписью. С печатью, заверенной нотариусом. Я проверила — всё было настоящим. Тэру опустила руки. Её глаза, красные и опухшие, смотрели на Сай широко раскрытыми, удивлёнными, почти испуганными глазами. — Мой брат… знал вас? — спросила она, и голос её дрогнул. — Он знал о вас? Он говорил с вами? — Нет, — Сай покачала головой, и её светлые, почти белые волосы качнулись, отражая тусклый свет лампы. — Мы никогда не встречались. Он не знал меня лично. Но он знал обо мне. Он знал о деле Ёсики. Он изучал его — как программист, как аналитик, как человек, который хотел понять, почему система, которая должна защищать детей, ломает их, убивает, превращает в пустые оболочки. Он хотел понять, почему одни выживают, а другие шагают в пустоту. Он пришёл к выводу, что виноваты не отдельные люди, не учителя, не родители, а целая сеть, коррупционная схема, в которой замешаны чиновники, полицейские, врачи, судьи. И директор вашей школы, Тэру, был одним из ключевых звеньев этой сети. Он был тем, кто держал всё в своих руках. — Поэтому он собирал доказательства, — тихо сказал Куросаки, и в его голосе послышалась боль. — Поэтому он рыл землю носом, лез в такие дыры, откуда не возвращаются. Поэтому он не спал ночами, работал до изнеможения, не обращал внимания на угрозы. Поэтому его убили. — Да, — кивнула Сай. — Его убили, потому что он был слишком близок к правде. Потому что у него были доказательства, которые могли уничтожить всех. Но перед смертью он успел передать документы адвокату. И оставил распоряжение: если через три года дело не будет раскрыто, нужно найти меня и передать всё мне. — Почему вам? — спросила Тэру, чувствуя, как внутри неё поднимается волна боли, смешанной с недоумением. — Почему не полиции, не журналистам, не мне? Я его сестра. Я имела право знать. Сай посмотрела на неё — долго, пристально, как будто видела впервые, как будто пыталась разглядеть что-то в глубине её глаз. — Потому что, — сказала она, и голос её стал твёрже, — Соитиро знал, что полиция продажна. Что журналисты боятся. Что ты, Тэру, слишком молода и слишком близка к нему — тебя убьют, как только ты начнёшь копать. Как убили его. А я… я уже была сломлена. Меня уже уволили, обвинили, уничтожили. Мне нечего было терять. Я была идеальным инструментом. Таким же, как Рико. Только с другой стороны баррикад. Куросаки встал с дивана, подошёл к столу, взял папку. Подержал в руках, взвешивая на ладони — как будто пытался угадать, сколько боли и крови, сколько сломанных судеб и разрушенных жизней хранится между этими пожелтевшими, тонкими, как сухие листья, страницами. — Что здесь? — спросил он, и голос его был глухим, напряжённым. — Всё, — ответила Сай, и в её голосе послышалась торжественность, как у человека, который открывает последнюю дверь в лабиринте. — Имена. Даты. Номера счетов в офшорных банках. Расшифровка переписки. Фотографии встреч. Доказательства того, что директор не только убил Соитиро, но и участвовал в торговле детьми, отмывании денег, организации подставных смертей. Он — не просто коррумпированный чиновник, не просто взяточник. Он — убийца. Многократный убийца. И у нас есть шанс доказать это. Единственный шанс. Тэру смотрела на папку, и ей казалось, что она видит, как от неё исходит холод. Физический холод, как от куска льда, приставленного к виску, как от металлической двери морозильной камеры. Она смотрела на старую, потёртую обложку, на бечёвку, которая когда-то была белой, а теперь стала серой от времени, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается. — Если это правда, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, как шёпот, — если всё это правда, почему вы не пошли в полицию сразу? Почему пришли в школу? Почему устроили всё это представление с уроками, с Дадзаем, с исповедями? Зачем вы тянули время? — Потому что мне нужно было время, — ответила Сай, и в её голосе послышалась усталость, как у человека, который слишком долго бежал без остановки. — И потому что я хотела увидеть вас. Проверить. Понять, кому можно доверять, а кому — нет. Соитиро доверял Куросаки. Он доверял Рико. Я должна была убедиться, что его доверие не было ошибкой, что он не ошибся в людях, которым отдал свою жизнь. — И как? — спросил Куросаки, и голос его звучал глухо, на грани хрипоты, как у человека, который боится услышать ответ. — Мы прошли проверку? Мы оказались теми, кому можно доверять? Сай посмотрела на него. Впервые за всё время в её глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. Не насмешливую, не торжествующую — тёплую. Почти человеческую, почти живую. — Ты вышвырнул из класса мужчину с пистолетом, — сказала она. — Ты прикрыл Тэру собой, когда Рико стреляла. Ты привёл нас в свою квартиру, хотя мог бы сбежать один, залечь на дно, переждать, исчезнуть, как ты делал раньше. Ты прошёл. С честью. Куросаки опустил глаза, и Тэру увидела, как он покраснел — впервые за всё время, которое она его знала. Ему было неудобно от похвалы, от того, что его поступки заметили, оценили, назвали правильными. Он сжал челюсти, напряг плечи, но ничего не сказал. — А Тэру? — спросил он, переводя взгляд на девушку, которая сидела на стуле, сжавшись в комок. — Ты её проверила? Ты убедилась, что она не предатель? — Тэру не нужно было проверять, — ответила Сай, и голос её стал мягче, почти нежным. — Она — сестра Соитиро. В ней живёт его душа. Она не могла стать предательницей. Даже если бы захотела. Даже если бы её пытали. Тэру почувствовала, как слёзы снова наворачиваются на глаза — не от боли, не от страха, а от тепла, которое внезапно разлилось в груди. Она не знала, плакать ей или улыбаться. Внутри боролись стыд, благодарность, страх и ещё что-то — странное, тёплое, похожее на надежду, которую она считала давно утраченной. — И что теперь? — спросила она, вытирая щёки ладонями, чувствуя, как слёзы смешиваются с холодным потом на коже. — У нас есть доказательства. У нас есть свидетель. Рико — она жива, она может подтвердить, что директор виновен. Почему бы просто не позвонить в полицию, не отдать им папку и не покончить с этим? — Потому что полиция не приедет, — сказал Куросаки. Он открыл папку, порылся в ней, достал один из документов — старый, пожелтевший лист с выцветшими чернилами — и протянул Тэру. — Посмотри. Это список людей, которые регулярно получали деньги от директора. Видишь эту фамилию? Начальник городского управления образования. А эту? Глава районного отдела полиции. Он купил всех, кто мог бы его тронуть, всех, кто стоял у власти. Если мы позвоним, нам не поверят. Или поверят, но сразу же позвонят ему. И тогда мы трупы. Тэру смотрела на список, и у неё темнело в глазах, а перед внутренним взором плыли тёмные пятна. Фамилии, имена, должности — столько людей, столько предателей, столько лиц, которые улыбались им в школе, в коридорах, на собраниях. Они работали в школах, в больницах, в судах. Они были теми, кому положено защищать, — но они убивали, подставляли, предавали. — Так что же делать? — прошептала она, чувствуя, как голос срывается, как внутри поднимается волна отчаяния. — У нас есть правда, но мы не можем её никому сказать. У нас есть доказательства, но мы не можем их предъявить. Что нам делать? — Есть один человек, — сказала Сай, и в её голосе послышалась уверенность, которая немного успокоила Тэру. — Журналистка. Она расследует коррупцию в образовании уже много лет. Она не боится ни угроз, ни шантажа, ни покушений. Она брала интервью у Соитиро за месяц до его смерти. Он ей доверял. Я нашла её контакты в документах, в личных записях твоего брата. — И вы думаете, она нам поверит? — спросил Куросаки, и в его голосе послышалось сомнение, как у человека, который привык, что мир не даёт подарков просто так. — У нас есть доказательства, — ответила Сай. — Она профессионал. Она проверит, перепроверит, сопоставит факты, и если всё сойдётся — опубликует статью. А потом полиция уже не сможет отмахиваться. Слишком много шума, слишком много внимания. Слишком много вопросов, на которые им придётся отвечать. Куросаки кивнул, и Тэру видела, как его мозг работает, просчитывает варианты, взвешивает риски, рассматривает все возможные пути отступления. Он был не просто хакером — он был стратегом. Человеком, который привык выигрывать, даже когда проигрыш казался неизбежным, даже когда ставки были слишком высоки. — Хорошо, — сказал он. — Свяжись с ней. Завтра же утром. Как только рассветёт. А сегодня… сегодня мы должны решить, где будем ночевать. Моя квартира — не самое безопасное место. Если директор заподозрит, что Рико нас отпустила, если он пронюхает, что она не выполнила приказ, он начнёт прочёсывать город. Он найдёт нас. — Я знаю одно место, — сказала Сай, и в её голосе послышалась уверенность. — Старое убежище Соитиро. Он держал там серверы, но после его смерти всё забросили. Там чисто, сухо и безопасно. Адрес есть в документах. Туда никто не сунется — все думают, что это просто старый, заброшенный склад. — Тогда идём, — Куросаки встал, натянул ботинки, завязал шнурки быстрым, отработанным движением, накинул куртку, проверил карманы. — Тэру, ты как? Сможешь идти? Держаться? Тэру кивнула, хотя внутри неё всё дрожало, как желе. Она была выжата как лимон — ни сил, ни эмоций, ни мыслей, только пустота и холод, которые пронизывали её насквозь. Но надо было идти. Надо было выжить. Ради брата. Ради правды. Ради себя. Они вышли из квартиры, спустились по тёмной, скрипучей лестнице, которая стонала под ногами, как живое существо. На улице было тихо — только ветер шуршал мусором в переулке, перекатывая пустые банки и обрывки газет по асфальту, да где-то далеко, за домами, лаяла собака — глухо, надрывно, как будто чуяла опасность. Небо очистилось от туч, и стали видны звёзды — мелкие, колючие, как осколки разбитого стекла, рассыпанные по бархатному полотну. Тэру посмотрела на звёзды и подумала: *где-то там, наверное, есть душа её брата. Или нет. Она не знала, верит ли в жизнь после смерти, в рай, в ад, в перерождение, в то, что души умерших смотрят на нас с неба. Но ей хотелось верить, что Соитиро видит её. Что он знает: она не сдаётся. Она идёт до конца.* Они шли по пустынным, тёмным улицам, прижимаясь к стенам, сторонясь фонарей, прячась в тени домов. Город спал, погружённый в тишину и темноту, и только их тени скользили по мокрому асфальту — три тени, три разбитых сердца, три человека, которые потеряли всё, но не потеряли друг друга. Сай шла впереди, уверенно, как будто знала каждый закоулок, каждый переулок, каждую тропинку этого города. Она не оглядывалась, не сбавляла шага, не сомневалась. Куросаки замыкал шествие, то и дело оглядываясь, проверяя, нет ли слежки, нет ли преследования, не светят ли фары в переулке. Тэру шла посередине, сжимая в руке телефон с единственным контактом — Дейзи. Он молчал. Но она знала: он рядом. Он всегда рядом. Они прошли через весь город, мимо вокзала, где тускло горели дежурные огни и редкие пассажиры дремали на скамейках, мимо реки, в которой отражались огни набережной, мимо старых фабричных цехов, превращённых в склады и гаражи. Наконец Сай остановилась перед железной дверью, вросшей в бетонную стену, покрытую слоем старой, облупившейся краски и граффити. — Здесь, — сказала она, и голос её эхом разнёсся по пустому переулку. Куросаки подошёл, осмотрел замок — старый, ржавый, с выщербленными краями. Кивнул. Достал из кармана связку отмычек, блеснувших в тусклом свете уличного фонаря, и Тэру даже не удивилась, откуда они у него. Куросаки всегда был готов ко всему. Замок щёлкнул с глухим, металлическим звуком. Дверь открылась, пропуская запах сырости, пыли и старой электроники — тот специфический запах нагретых микросхем, озонной свежести и древней, осевшей на оборудование пыли. — Заходите, — сказал Куросаки, пропуская Тэру вперёд. Она шагнула внутрь. В темноте что-то зажужжало — старый сервер, который всё ещё работал спустя три года после смерти хозяина, который гудел, как живое сердце, как напоминание о том, что Соитиро продолжал жить в своих машинах. Тэру закрыла глаза. Ей показалось, что она слышит голос брата. Тихий, смешливый, чуть хрипловатый, с той особенной интонацией, с которой он разговаривал только с ней. *«Ты справишься, Тэру. Ты всегда справлялась. Даже когда думала, что не справишься. Даже когда хотела сдаться. Ты сильнее, чем думаешь».* Она открыла глаза. Внутри было пусто. Но пустота уже не казалась страшной. Она не была концом. Она была началом. — Здесь мы будем ждать, — сказала Сай, закрывая дверь на тяжёлый, железный засов. — Завтра утром, как только рассветёт, я свяжусь с журналисткой. Мы передадим ей доказательства. А сейчас… сейчас поспим. Нам всем нужен отдых. Мы не сможем бороться, если не будем спать. Тэру кивнула. Нашла в углу старый, пыльный матрас, брошенный кем-то из рабочих. Он был жёстким, продавленным, с пятнами от сырости, но она не обращала на это внимания. Легла, свернулась калачиком, накрылась своей тонкой курткой, которая почти не грела. Куросаки сел рядом, прислонившись спиной к холодной, бетонной стене. Он не лёг, не закрыл глаза — смотрел на дверь, на тёмный, безмолвный коридор, который вёл наружу. — Спи, Тэру, — сказал он тихо, почти шёпотом, и в его голосе послышалась забота. — Я посторожу. Я не дам им войти. Тэру закрыла глаза. Сквозь дрёму, сквозь туман, который окутывал её сознание, она слышала, как шуршит за стеной ветер, проникая в щели, как гудит сервер, как дышит Сай на другом конце комнаты. И ей было спокойно. Странно, непонятно, нелогично, необъяснимо — но спокойно. Потому что она была не одна. Потому что у неё были они. Потому что война только начиналась, но они уже выиграли первый бой. Самый трудный бой — с собственным страхом, с собственным отчаянием, с собственным желанием сдаться. И они выиграли.