Исповедь неполноценного кота

Они вернулись в подвал, когда за окнами уже начало темнеть. Серые, тяжёлые сумерки октября накрыли город своей влажной, давящей тканью, как мокрое одеяло, которое не согревает, а только придавливает к земле, лишая сил и надежды. Даже сквозь зарешеченные, покрытые многолетним слоем грязи и пыли окна было видно, как уличные фонари зажигаются один за другим по всему городу, разгоняя темноту своими тусклыми, жёлтыми, дрожащими огнями. Тэру села на свой старый, продавленный матрас, который пах сыростью, плесенью и ещё чем-то горьким, неуловимым, прижала колени к груди, обхватила их руками и смотрела, как Рико Онидзука, бывший школьный психолог, женщина, которая три года была ей почти матерью, которая приносила ей конфеты и укрывала кардиганом от холода, бродит по подвальному помещению, разглядывая серверы, металлические стеллажи с коробками и старый, покрытый пылью стул у монитора с треснувшим, как паутина, экраном. Рико выглядела потерянной. Не той уверенной, улыбчивой, всегда немного насмешливой Рико, которая шутила над Куросаки, подкалывала его и называла «вонючим уборщиком», которая приносила в класс конфеты в блестящих обёртках и умела разрядить любую обстановку одним своим «о-хо-хо». Сейчас перед ними стояла совсем другая женщина — маленькая, испуганная, сжавшаяся в комок, как еж, который чувствует опасность и сворачивается в колючий шар, пытаясь защитить своё уязвимое брюхо. Она ходила по подвалу, касалась пальцами холодных, металлических стоек, гладила пыльные коробки, проводила рукой по шершавым, потрескавшимся поверхностям, и в её глазах, покрасневших и опухших от слёз, стояла такая глубокая, всепоглощающая тоска, что у Тэру сжималось сердце. — Здесь всё осталось, как при нём, — сказала Рико тихо, почти шёпотом, как будто боялась, что её голос нарушит хрупкую, призрачную тишину этого места. — Даже стул не сдвинули с места ни на сантиметр. Даже пепельницу не выбросили, хотя в ней уже три года лежат окаменевшие окурки. Даже кружка стоит на том же месте, с той же чайной заваркой на дне, которая превратилась в чёрную, сморщенную массу. — Я ничего не трогал, — ответил Куросаки. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, прислонившись спиной к холодной, бетонной стене, и смотрел на Рико без обычной насмешки, без привычного цинизма, который всегда звучал в его голосе. В его взгляде Тэру видела усталость — глубокую, давнюю, въевшуюся в кожу, — и что-то ещё, что она не могла сразу определить. Может быть, сочувствие. Может быть, понимание. Может быть, ту же боль, которую он носил в себе три года. — После смерти Соитиро я пришёл сюда один раз. Через месяц. Включил серверы, проверил, что всё работает, что данные не потеряны. Убедился, что его работа продолжается. И ушёл. Не мог здесь находиться дольше пяти минут. Слишком много воспоминаний. Слишком много всего, что напоминало о нём. — Я понимаю, — Рико остановилась у стола, провела пальцем по поверхности монитора, стирая толстый, серый слой пыли, который лежал на нём, как саван. Под пальцем осталась чистая, блестящая полоса, и в ней отразился тусклый свет лампы. — Я тоже не могла. Долгое время. Я не могла даже проходить мимо этого здания. А потом… потом я пришла к директору. И всё изменилось. Я перестала быть собой. Я стала его тенью. — Расскажи, — попросила Сай. Она сидела на корточках у стены, подобрав под себя ноги, и смотрела на Рико своими пустыми, лазурными глазами, в которых не было ни осуждения, ни жалости. Но сейчас в этой пустоте Тэру чувствовала внимание — острое, напряжённое, как натянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет. — Расскажи, как ты стала его агентом. Как он тебя завербовал. Что ты делала для него все эти годы. Расскажи всё, что знаешь. Без утайки. Рико опустилась на стул, тот самый, на котором когда-то сидел Соитиро, который помнил тепло его тела, его прикосновения, его запах. Она провела рукой по деревянному подлокотнику, как будто пыталась ощутить тепло его пальцев, которого уже не было, как будто надеялась, что он каким-то чудом вернётся и сядет рядом с ней. — Это было через полгода после его смерти, — начала она, и голос её звучал глухо, с хрипотцой, как у человека, который долго плакал и потерял голос. — Я не могла есть, не могла спать. Каждую ночь мне снился он. Живой. Улыбающийся. С его вечно растрёпанными волосами и смешливым взглядом. А потом я просыпалась, и понимала, что его нет. Никогда не будет. Что я никогда больше не услышу его голос, не увижу его улыбку, не почувствую его руку на своей щеке. И мне хотелось умереть. Я даже пыталась. Резала вены. Принимала таблетки. Меня откачивали дважды. Меня вытаскивали с того света, возвращали к жизни, которую я ненавидела. Тэру вздрогнула, чувствуя, как холод пробегает по спине, как волосы на руках встают дыбом. Она не знала этого. Никто не знал. Рико всегда казалась такой сильной, неуязвимой, почти бессмертной, такой, которую ничто не может сломать. А на самом деле она была такой же сломанной, как и все они, такой же пустой, такой же потерянной. — В третий раз, когда я собиралась это сделать, когда я уже держала в руках нож и смотрела на свои запястья, позвонил директор, — продолжила Рико, и её голос стал тише, как будто она рассказывала самую страшную тайну. — Сказал, что знает о моих попытках. Что знает о моей боли. Сказал, что может помочь. Я не поверила, но он приехал. Привёз с собой врача. Психиатра. Дорогого, из частной клиники, с золотым дипломом и безупречной репутацией. Меня пролечили. Вытащили из депрессии. А потом директор сказал: «Ты мне нужна. Я знаю, что ты была близка с Соитиро. Ты знаешь его секреты. Ты знаешь, где он прятал свои файлы. Помоги мне, и я позабочусь о тебе». Я согласилась. Потому что мне было всё равно. Потому что я хотела забыть. Потому что я ненавидела себя за то, что не смогла его спасти, и хотела наказать себя ещё больше. — Ты стала его шпионом, — сказал Куросаки. Это прозвучало не как обвинение — скорее, как констатация факта, как приговор, который она вынесла себе сама. — Ты следила за Тэру. За мной. За всеми, кто мог что-то знать о смерти Соитиро. Ты доносила на нас директору. — Да, — Рико опустила голову, и её волосы, тёмные и спутанные, упали на лицо, скрывая глаза. — Я следила. Доносила. Помогала заметать следы. Я знала, что директор убил Соитиро. Я знала, что он убивал и других — учителей, учеников, журналистов, которые подходили слишком близко. Я знала всё. Но я ничего не делала. Потому что боялась. Потому что привыкла. Потому что забыла, кто я такая. — А потом пришла я, — сказала Сай, и в её голосе впервые послышалась мягкость. — И ты поняла, что время пришло. — Да, — Рико подняла голову, и её глаза, красные и опухшие, смотрели прямо на Сай. Слёзы текли по её щекам, оставляя на коже влажные, блестящие следы, но она не вытирала их. — Когда я увидела тебя, Сай, я сразу поняла. Ты — та, кто нужен. Та, кто не боится. Та, кто доведёт дело до конца. Я хотела тебе помочь. Но я не знала как. Я была слишком глубоко в дерьме, слишком сильно опутана паутиной лжи, которую сама же сплела. Слишком сильно боялась потерять то, что у меня было — даже если это была всего лишь иллюзия безопасности. — А теперь? — спросила Тэру. Она встала с матраса, чувствуя, как затекли ноги, как онемели мышцы, подошла к Рико, села на корточки рядом с ней, заглянула в её заплаканные, красные глаза, в которых отражался тусклый свет лампы. — Ты всё ещё боишься? — Боюсь, — честно ответила Рико, и в её голосе слышалась такая искренность, такая боль, что у Тэру сжалось сердце. — Но больше я боюсь того, что стану с тобой, если не сделаю это. Я уже три года живу во лжи. Я уже три года смотрю в зеркало и не узнаю себя. Я больше не могу. Я хочу быть свободной. Даже если свобода будет стоить мне жизни. Она протянула руку, взяла Тэру за пальцы — холодные, дрожащие, с тонкой, бледной кожей, сквозь которую просвечивали синие вены. — Прости меня, Тэру-тян, — прошептала она, и голос её дрогнул, срываясь на всхлип. — Прости за всё. За то, что не сказала правду. За то, что предала твоего брата. За то, что стреляла в вас. Я была слепа. Я была глупа. Я была трусихой. Но я хочу это исправить. Если ты позволишь. Если ты сможешь меня простить. Тэру смотрела на неё, и внутри неё боролись две силы. Одна — злая, обжигающая, как раскалённый металл, кричала: «Не верь ей! Она предательница! Она хотела тебя убить! Она предала Соитиро!». Другая — тихая, печальная, как шелест сухих листьев, шептала: «Она страдала. Она любила твоего брата. Она заслуживает прощения». — Я прощаю вас, — сказала Тэру, и слёзы потекли по её щекам, горячие и солёные, смешиваясь с холодным потом на коже. — Не за него. За себя. Чтобы не носить в сердце ненависть. Чтобы не стать такой же, как директор. Чтобы не потерять себя. Рико разрыдалась. Она упала на колени перед Тэру, обхватила её руками, прижала к себе так крепко, как будто боялась, что та исчезнет, растворится в воздухе, как призрак. И они стояли так — две женщины, две сломанные души, два человека, которые потеряли всё, но нашли друг друга, — и плакали, не стесняясь, не прячась, позволяя боли выходить наружу. Куросаки отвернулся к стене, уставился в одну точку на сером бетоне, где виднелась трещина, похожая на молнию. Сай опустила глаза, уставившись в пол, в старый, вытертый кафель. Даже им было неловко смотреть на эту сцену — слишком личную, слишком настоящую, чтобы быть зрелищем. Когда Рико успокоилась, когда её рыдания стихли и превратились в тихие, судорожные всхлипы, Сай достала телефон. Экран засветился голубоватым, холодным светом, отражаясь в её лазурных глазах. — Я звоню журналистке, — сказала она, и в её голосе снова появилась сталь. — Её зовут Морита Рэйко. Она работала во многих крупных изданиях, пока не начала расследовать коррупцию в образовании. Её статьи запрещали, её увольняли, её заносили в чёрные списки, ей угрожали, на неё нападали. Но она не сдалась. Сейчас она ведёт свой блог. У неё есть подписчики, доверие, влияние, репутация. Если она опубликует нашу историю — от неё не отмахнутся. — Ты уверена, что ей можно доверять? — спросил Куросаки, и в его голосе послышалась настороженность. — Что она не сдаст нас директору? — Соитиро доверял, — ответила Сай, и в её голосе прозвучала уверенность, как у человека, который не сомневается в своём выборе. — Этого достаточно. Она набрала номер, и в тишине подвала раздались долгие, монотонные гудки. Один. Два. Три. Тэру считала их, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Трубку взяли после четвёртого гудка. — Морита-сан, — сказала Сай, и её голос стал твёрдым, как сталь. — Это Иматори. Та, о которой вам говорил Соитиро Курэбаяси. В трубке что-то зашуршало, потом раздался женский голос — низкий, хриплый, с металлическими нотками, как у человека, который много курил или много кричал. Голос, который привык к угрозам и не боялся их. — Иматори? — переспросила журналистка, и в её голосе послышалось удивление, смешанное с настороженностью. — Та самая, которую уволили за смерть ученика? Ту, которую три года травили и преследовали? — Да, — ответила Сай. — И которая теперь знает, кто убил Соитиро Курэбаяси. Которая держит в руках доказательства, способные разрушить целую коррупционную сеть. Пауза. Тэру слышала, как на том конце провода кто-то дышит — тяжело, прерывисто, с присвистом. — Встретимся, — сказала Морита, и в её голосе послышалась решимость. — Где и когда? — Завтра. В полдень. На старом кладбище, у входа. — На кладбище? — голос журналистки дрогнул, и Тэру услышала, как она перевела дыхание. — Почему там? — Потому что там нас никто не будет искать. Потому что мёртвые не болтают. Потому что нам нужно место, где нас не найдут. Приходите одна. Без съёмочной группы, без ассистентов, без оружия. Иначе встреча не состоится. — Хорошо, — после долгой, напряжённой паузы ответила Морита, и в её голосе послышалась сталь. — Я приду. Но если это ловушка, Иматори, если ты решила меня подставить, я клянусь… — Это не ловушка, — перебила Сай, и её голос был спокойным, как поверхность застывшего озера. — Это шанс. Для нас всех. Для правды. Она положила трубку и убрала телефон в карман. Повернулась к остальным. — Завтра в полдень, — сказала она, и в её голосе слышалась усталость, которую она больше не пыталась скрыть. — У нас есть время подготовиться. — Подготовиться к чему? — спросила Тэру, чувствуя, как внутри поднимается волна тревоги. — К тому, что после встречи с журналисткой мы объявим войну директору. Обратной дороги не будет. Мы перейдём Рубикон. Мы начнём игру, в которой ставка — наши жизни. Тэру кивнула. Она знала, что обратной дороги нет уже давно. С того самого дня, как Сай Иматори вошла в класс с мелом в руке, с того момента, как она увидела чёрные тетради на учительском столе, с того дня, как она прочитала слова брата: «Я знаю, кто меня убил». --- Ночь прошла в сборах и обсуждениях. Куросаки достал из тайников, спрятанных за старыми коробками и под половицами, оружие — не настоящее, конечно, не пистолеты, которые гремят и убивают, а газовые баллончики, электрошокеры, складные ножи с блестящими, остро заточенными лезвиями. Разложил на столе, как хирург инструменты перед операцией, аккуратно, в определённом порядке. — На всякий случай, — сказал он, заметив испуганный взгляд Тэру. — Лучше иметь и не использовать, чем не иметь и пожалеть. Мы не знаем, что нас ждёт. Рико сидела у стены, перебирала документы из папки, искала самые важные, самые убедительные, те, которые нельзя было оспорить. Сай помогала ей, сортировала бумаги, делала копии на старом принтере, который пыхтел и плевался, но работал, выдавая страницу за страницей. Тэру не могла сидеть без дела. Она встала, подошла к стеллажам, начала перебирать коробки. Старые диски в потрёпанных конвертах, флешки с вытертыми наклейками, какие-то железки, провода, микросхемы. И вдруг, на самом дне одной из коробок, под слоем старой, пожелтевшей газеты, она наткнулась на тетрадь. Она была синей. Не чёрной, как те, что лежали на учительском столе в первый день, а яркой, васильковой, с потрёпанными, замятыми уголками и выцветшей, почти белой обложкой, на которой было выведено дрожащим, детским почерком: «Моё». — Что это? — спросила Тэру, поднимая тетрадь и чувствуя, как внутри неё что-то ёкает. Рико подняла голову, посмотрела на тетрадь, и её лицо побледнело, став почти прозрачным в тусклом свете лампы. — Это… это дневник Соитиро, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я думала, он его уничтожил. Думала, что он сжёг его перед смертью. Тэру открыла тетрадь, и её руки дрожали так сильно, что буквы плясали перед глазами. Почерк брата — мелкий, угловатый, с сильным нажимом, который продавливал бумагу и оставлял бороздки на следующей странице, — заполнял страницы плотным слоем. Она читала, и сердце её колотилось всё быстрее, а в ушах шумела кровь. *«Сегодня Тасуку принёс новый код. Говорит, что это вирус, который он разработал для взлома правительственных серверов. Не знает, что я вставил в него свой модуль. Если когда-нибудь меня убьют, этот модуль активируется и покажет всему миру, кто это сделал. Он будет работать, даже если меня не станет».* *«Тэру сегодня звонила. Голос весёлый, беззаботный, как у ребёнка. Не знает, что я болен. Не надо ей знать. Пусть живёт своей жизнью, радуется, смеётся. Я не хочу, чтобы она видела, как я умираю. Я не хочу, чтобы она страдала вместе со мной».* *«Директор позвонил сегодня утром. Сказал, что знает про мой модуль. Сказал, что если я не отдам ключи, он убьёт Тэру. Я сказал, что ключи у меня в голове, и что он никогда их не получит. Он засмеялся. Сказал, что это легко исправить. Сказал, что он умеет работать с головой».* Тэру закрыла тетрадь, чувствуя, как слёзы застилают глаза, как они текут по щекам, капая на старую, пожелтевшую бумагу. Руки дрожали, и она с трудом удерживала тетрадь. — Он знал, — прошептала она, чувствуя, как голос срывается. — Он знал, что его убьют. Знал, что ему подсыпают яд. Знал, что директор угрожает мне. И ничего не сделал. Не убежал, не спрятался, не попросил помощи. Просто сидел и ждал смерти. — Он сделал, — сказала Сай, забирая тетрадь из дрожащих рук Тэру. — Он написал это. Он оставил нам ключ. — Какой ключ? Сай открыла тетрадь на последней странице. Там, в самом низу, под последней записью, которая обрывалась на полуслове, была нарисована схема. Комната. Стол, заставленный мониторами. Компьютер с треснувшим экраном. И надпись, сделанная дрожащей рукой: «Ключ в сервере. Нужен пароль. Пароль — имя того, кто меня убил». — Имя того, кто его убил, — повторил Куросаки, подходя ближе и заглядывая через плечо Сай. — Это имя и есть пароль к серверу? — Да, — Сай кивнула, и в её голосе послышалась уверенность. — Соитиро зашифровал все доказательства. Без пароля серверы бесполезны. Но если мы найдём имя убийцы, мы сможем расшифровать всё. Мы получим доступ ко всем файлам. — Имя убийцы — директор, — сказала Тэру, и в её голосе послышалась горечь. — Но это не пароль. Слишком просто. Слишком очевидно. Соитиро не стал бы использовать очевидное имя, которое знают все. Он был умнее. — Тогда что? — спросила Рико, и в её голосе послышалось напряжение. Тэру задумалась. Смотрела на схему, на знакомый, родной почерк брата, на его рисунки, на его закорючки, на то, как он выводил каждую букву с таким тщанием. И вдруг её осенило. — Имя того, кто его убил, — повторила она медленно, как будто пробуя слова на вкус. — Не того, кто заказал убийство. А того, кто непосредственно убил. Того, кто держал шприц. Того, кто ввёл ему последнюю дозу. Она повернулась к Рико. — Вы знаете, кто это был? Вы знаете имя человека, который держал шприц? Рико побледнела ещё сильнее, и её лицо стало почти серым, как старая, выбеленная временем бумага. — Я… я догадываюсь, — сказала она, и её голос дрогнул. — Но не уверена. Я не видела его лица. — Кто? — спросил Куросаки, и в его голосе послышалась сталь. — Врач. Личный врач директора. Он же подписывал свидетельство о смерти. Он же лечил Соитиро от рака, которого не было. Но рак был не настоящий. Его придумали, чтобы скрыть отравление. Чтобы никто не задавал вопросов. — Его фамилия? — спросила Сай, и в её голосе послышалась настойчивость. — Хатакеяма. Доктор Хатакеяма. Сай подошла к серверу, её движения были быстрыми и уверенными. Набрала на клавиатуре: «Хатакеяма». Компьютер зажужжал, замигал зелёными лампочками, которые пульсировали в такт работе процессора. Экран погас на мгновение, и Тэру показалось, что что-то пошло не так. А потом он засветился снова, и на нём, на чёрном фоне, появилась надпись: «Доступ открыт». — Сработало, — тихо сказала Сай, и в её голосе впервые послышалось облегчение. — У нас есть всё. Доказательства. Свидетель. Ключ. Завтра мы всё закончим. — Завтра мы начнём, — поправил Куросаки. — Закончится всё только тогда, когда директор будет за решёткой. Только тогда, когда правда восторжествует. Тэру смотрела на экран, на котором один за другим открывались файлы — фотографии, документы, записи разговоров, расшифровки, банковские выписки. Всё, что собирал её брат три года. Всё, за что он отдал жизнь. Всё, что он так тщательно прятал. — Спите, — сказала она, поворачиваясь к остальным, и в её голосе послышалась решимость, которой она не чувствовала раньше. — Завтра нам понадобятся все силы. Мы должны быть готовы. Она легла на матрас, накрылась старой, тонкой курткой, закрыла глаза. В голове шумело, перед глазами плыли обрывки фраз, лицо брата, его улыбка, его голос. Но в груди было спокойно. Странное, необъяснимое спокойствие, которое она не чувствовала три года. Потому что теперь она знала: у них есть всё. И они не отступят. Они пойдут до конца. Ради Соитиро. Ради правды. Ради себя.