Пепел со вкусом бетона.

Утро третьего дня в академии началось для Феликса с того, что Чан разбудил его на двадцать минут раньше обычного. — Вставай, — сказал он, уже одетый, с телефоном в руке. — Сегодня важный день. Феликс сел на кровати, потирая глаза. За окном было ещё серо, солнце только начинало пробиваться сквозь плотные сеульские облака. — Что важного? — спросил он, голос сел. — Объявление конкурса. Ежегодного. — Чан бросил на кровать его форму для танцев. — Лучшие студенты ставят номера, лучшие танцоры попадают в труппу. Это главное событие семестра. — И? — Феликс не понимал, почему это должно его волновать. — И то, что ставить номер будет Хёнджин, — сказал Чан. — А отбор жёсткий. Он никого не жалеет. Готовься. Феликс почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Хёнджин. Тот самый парень с лестницы, который смотрел на него как на призрака. — Мне всё равно, — сказал Феликс, вставая. — Я не боюсь его. — Бояться его не надо, — ответил Чан. — Надо быть готовым к тому, что он скажет. Он не выбирает слова. Чан вышел в коридор. Феликс остался один, сжимая в руках форму. Он не боялся. Но внутри — что-то неприятно клокотало. Как будто он стоял на пороге чего-то, что изменит его. На кухне, за завтраком, Джисон подтвердил слова Чана. — Хёнджин — монстр на репетициях, — сказал он, жуя тост. — Он видит всё. Каждое движение, каждое напряжение в мышцах, каждое сомнение в глазах. И он говорит это вслух. При всех. Минхо, как всегда молчаливый, кивнул. — Он не жесток, — сказал он. — Он просто не умеет говорить мягко. — Какая разница? — фыркнул Джисон. — Когда тебе говорят, что ты танцуешь как робот перед всей студией, жестокость это или нет — больно одинаково. Феликс не участвовал в разговоре. Он смотрел в свой кофе — чёрный, горький, как всё вокруг — и думал. «Я не буду копией Сихо. Я буду собой». Но слова Хёнджина с лестницы всё ещё звучали в голове.

***

Корпус танцевальных студий находился за главным зданием, через внутренний двор, вымощенный старой плиткой. По утрам здесь было пусто — только редкие студенты спешили на репетиции, закутанные в толстовки, с термосами в руках. Феликс пришёл за пятнадцать минут до начала. Студия была большой — метров шестьдесят, с высокими потолками, зеркалами во всю стену и старым деревянным полом, исцарапанным тысячами тренировок. Пахло потом, деревом и чем-то сладким — дешёвым освежителем воздуха. Студенты собирались постепенно. Кто-то разминался в углу, кто-то сидел на полу, листая телефон. Несколько человек перешёптывались, поглядывая на Феликса. Он знал, о чём они говорят. Он был «тем самым», братом «того самого». Он сел у стены, начал разминаться. Шея, плечи, руки. Настроиться. Не слушать. Не обращать внимания. Вошёл Хёнджин. Он был не один — с ним шла девушка из старшего курса, которая помогала с организацией. Но когда Хёнджин переступил порог, всё внимание переместилось на него. Он не был громким. Он не был кричащим. Он просто был — и этого хватало, чтобы в студии стало тихо. Хёнджин оглядел зал. Быстро, без эмоций. — Сегодня отбор, — сказал он. — На музыку, которую вы не слышали раньше. Задача — не повторить хореографию, а создать свою. Прямо здесь. Прямо сейчас. По залу прошелестел вздох. Без подготовки? Сразу? — Это проверка, — продолжил Хёнджин. — На импровизацию. На умение слушать тело. На умение не думать. Он включил музыку. Медленно. Тягуче. С надрывом. Незнакомая. Чужая.

***

Студенты начали двигаться — кто-то неуверенно, кто-то слишком резко, кто-то старался делать красиво, забывая о музыке. Хёнджин ходил по залу, не вмешиваясь, просто смотря. Феликс закрыл глаза. Он не старался быть оригинальным. Не старался быть техничным. Он просто слушал. Музыка была грустной. Не драматичной — грустной. Как осень. Как воздух перед дождём. Как голос человека, который прощается, но не плачет. Феликс начал двигаться. Медленно. Плавно. Каждое движение — продолжение звука, каждой дыхание — часть мелодии. Он не думал. Он просто был. Когда музыка стихла, он открыл глаза. Хёнджин стоял напротив него. Смотрел. — Хорошо, — сказал он. — Садись. Феликс не знал, что это означало. Хорошо для всех? Или хорошо для Хёнджина? Он сел у стены, прислонившись спиной к холодной поверхности зеркала.

***

Хёнджин подозвал по одному. Говорил тихо, но так, что слышали все. — Ты не чувствуешь музыку. Ты её считаешь. Это не танец — это математика. — Ты копируешь чужие движения. Они красивые, но они не твои. — Ты боишься. Видно за метр. Расслабься или уходи. Слова были резкими, но не жестокими. Просто фактами. Холодными. Точными. Студенты опускали головы, кивали, обещали исправиться. Никто не спорил. Когда дошла очередь до Феликса, Хёнджин подошёл ближе, чем к другим. Почти вплотную. — Ты танцевал хорошо, — сказал он. — Чисто. Технично. С чувством. Феликс не успел обрадоваться. — Но ты двигаешься как копия своего брата. Та же пластика. Те же жесты. Те же ошибки. Феликс замер. — Ты не он, — продолжил Хёнджин, не повышая голоса. — И никогда им не станешь. Но ты пытаешься им быть. И это твоя главная ошибка. По залу пронёсся шёпот. Кто-то отвернулся, кому-то стало неловко. — У тебя нет своего голоса, — сказал Хёнджин. — Ты здесь только потому, что он умер. Без его фамилии ты бы не прошёл. В студии стало тихо. Так тихо, что Феликс слышал, как стучит его сердце.

***

Он не помнил, как оказался рядом с Хёнджином. Кровь стучала в висках. В груди горел огонь. Слова Хёнджина не просто задели — они прожгли насквозь. Феликс ударил первым. Кулак в челюсть — резко, сильно, со всей злостью, которую он копил полгода. Смерть брата. Мамины слёзы. Чужие взгляды. Слово «соболезную», от которого хотелось выть. Всё это выплеснулось в одном ударе. Хёнджин не увернулся. Не подставился — просто не успел. Или не захотел? Он отступил на шаг, пошатнулся, коснулся губы. Кровь. Студенты замерли. Кто-то ахнул. Кто-то крикнул: «Прекратите!» Феликс замахнулся снова — его перехватили чьи-то сильные руки. — Хватит! — голос Минхо. Он держал Феликса за плечи, не давая двинуться. Джисон стоял рядом, бледный, с открытым ртом. Чан вышел вперёд, заслоняя собой Хёнджина. — Разойдитесь, — сказал он. — Все. Быстро. Студенты начали выходить — кто-то молча, кто-то шёпотом переговариваясь. Друзья Джувона задержались у дверей, ухмыляясь. Джувон стоял в углу, прислонившись плечом к зеркалу, скрестив руки на груди. Он не улыбался. Не выглядел удивлённым. Просто смотрел. С холодным, оценивающим взглядом. Феликс перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Хёнджин стоял в трёх шагах от него, вытирая губу тыльной стороной ладони. Кровь размазалась по коже, оставляя красный след. — Успокойся, — сказал Хёнджин ровно, без страха, без злости. — Это ничего не изменит. — Иди ты, — прошипел Феликс, пытаясь вырваться из рук Минхо. — Феликс, — Чан подошёл к нему вплотную. — Прекрати. Сейчас же. Они смотрели друг на друга — Феликс и Хёнджин. Через головы других студентов. Через тишину. Феликс медленно выдохнул. Плечи опустились. — Отпусти, — сказал он Минхо. — Всё. Я в порядке. Минхо отпустил. Но остался рядом, на всякий случай. Хёнджин повернулся и вышел из студии. Не оглянулся.

***

В коридоре их догнал администратор — пожилой мужчина в очках, который вечно ходил с планшетом в руках. — Вы двое, — сказал он, глядя на Феликса и Хёнджина. — Завкафедрой ждёт. Живо. Путь до кабинета был долгим — через весь корпус, мимо аудиторий, из-за дверей которых доносилась приглушённая музыка. Феликс шёл впереди, Чан — сзади. Минхо и Джисон остались в студии. Феликс не смотрел на Хёнджина. Хёнджин не смотрел на Феликса. Кабинет завкафедрой оказался на втором этаже, с тяжёлой дубовой дверью и табличкой с именем: «Кан Хёсон». Женщина лет пятидесяти, короткая стрижка, без макияжа, в строгом костюме. Она не подняла головы, когда они вошли. — Садитесь, — сказала она, указывая на стулья. Они сели. Феликс напротив стола, Хёнджин — чуть сзади, как будто не хотел быть в поле зрения. — Драка в первый же месяц, — сказала она, наконец поднимая глаза. — Хёнджин, ты старший. Что случилось? — Я спровоцировал конфликт — ответил он, смотря в пол. Феликс дёрнулся. — Нет, это я... — Молчи, — отрезала завкафедрой. — Дай ему сказать. — Я публично оскорбил студента Ли Феликса, задев память о его покойном брате. Это было непрофессионально и недопустимо. Вину признаю. Готов понести наказание. — он поднял взгляд. Феликс не верил своим ушам. Хёнджин брал на себя всю вину — без колебаний, без попытки оправдаться. — Ли Феликс, — обратилась к нему завкафедрой. — Это правда? Феликс помолчал. — Он сказал, что я здесь только из-за смерти брата. И что у меня нет своего голоса. Завкафедрой вздохнула. Постучала пальцами по столу. — Хёнджин, ты знаешь правила. Оскорбление памяти погибшего — особенно такого талантливого студента — это серьёзное нарушение. — Знаю, — ответил Хёнджин. — Ли Феликс, — она повернулась к нему. — Удар тоже нарушение. Но учитывая провокацию... я вынесу предупреждение вам обоим. Хёнджин, плюс выговор. Идите. Феликс открыл рот, чтобы возразить, но Чан — который стоял у двери — покачал головой. Они вышли в коридор.

***

Феликс не знал, что сказать. Злость ещё не прошла, но к ней добавилось что-то ещё — непонимание. Они остановились у окна. Внизу, во дворе, студенты играли в волейбол на самодельной сетке. Мирные, спокойные, не знающие, что наверху только что решилась чья-то судьба. — Зачем ты это сделал? — спросил Феликс. Хёнджин смотрел в окно. — Зачем ты ударил? — Потому что ты говорил гадости. — А я потому, что хотел, чтобы ты меня ударил. Феликс не понял. — Ты псих? — Возможно, — Хёнджин повернулся к нему. В свете дневных ламп его лицо выглядело бледным, под глазами — тени, губа разбита. — Но теперь на меня будут смотреть. А на тебя — нет. Это то, что нужно, если ты хочешь здесь выжить. Он ушёл. Феликс остался стоять у окна, сжимая кулаки. Он не понимал Хёнджина. Не понимал его мотивов, его поступков, его холодных слов и странной защиты. Но одно он знал точно: этот человек не враг. Враг был другой. Внизу, в волейбольной сетке, мяч ударил в лицо кому-то из студентов. Все засмеялись. Джувон сидел на скамейке, смотрел наверх, туда, где стоял Феликс. И улыбался.

***

Чан вёл Феликса через кампус молча. Только когда они зашли в общежитие, он заговорил. — Он специально тебя спровоцировал, — сказал Чан. — Я понял, — ответил Феликс. — Он делает так, когда хочет кого-то защитить. Странным способом, но... это он. — От кого защитить? — От Джувона. Чем больше внимания на Хёнджине, тем меньше — на тебе. Они поднялись на третий этаж. В коридоре было тихо — все были на парах или тренировках. Феликс открыл дверь комнаты, сел на кровать. Чан достал из шкафа аптечку — старую, потрёпанную, с красным крестом, наклеенным на крышку. — Дай руку, — сказал он. Феликс протянул. Костяшки были сбиты, кожа содрана. Он даже не заметил, когда это произошло. Чан смочил ватку перекисью. Шипение. Феликс не поморщился. — Он говорил о тебе, — сказал Чан, аккуратно обрабатывая раны. — До того, как ты приехал. — Кто — Хёнджин? — Да. Спрашивал, когда ты приедешь, как ты, похож ли на брата. — Зачем? Чан промолчал. Заклеил ссадины пластырем — широким, бежевым, без рисунка. — Может, он чувствует вину, — сказал Чан наконец. — Может, не хочет, чтобы ты повторил судьбу Сихо. Феликс сжал кулак. Пластырь натянулся, но не отклеился. — Он был там? — спросил Феликс. — Когда Сихо упал? Чан не ответил. — Чан. — Не сегодня, — сказал Чан и вышел, закрыв за собой дверь.

***

Феликс не спал. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как Чан дышит во сне. Ровно. Спокойно. Как будто ничего не случилось. Феликс поднялся, натянул толстовку, вышел в коридор. Свет горел через один — тускло, как всегда. На лестнице было темнее. Он поднялся на полпролёта — туда, где стоял у окна в первую ночь. Хёнджин сидел на ступеньках. Не стоял, не курил у окна — сидел, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Рядом — потушенная сигарета в банке из-под колы. Феликс колебался. Секунду. Две. Потом сел рядом. Не вплотную — на расстоянии, чтобы можно было уйти, если станет невыносимо. — У тебя губа опухла, — сказал Феликс. — У тебя костяшки сбиты, — ответил Хёнджин. — Я не жалею, что ударил. — Я тоже. — Ты не жалеешь, что ударил? — Я не жалею, что сказал то, что сказал, — ответил Хёнджин. — Ты должен был понять. — Понять что? — Что если ты хочешь здесь остаться — нужно быть жестче. Или у тебя сломают хребет. Феликс смотрел на него. В тусклом свете лампы лицо Хёнджина выглядело чужим — и в то же время знакомым. — Почему тебе не всё равно? — спросил Феликс. — Почему ты лезешь? Хёнджин молчал долго. Так долго, что Феликс уже не ждал ответа. Потом Хёнджин сказал: — Потому что твой брат был моим другом. Единственным, кому я верил. И я не смог его спасти. Феликс замер. — Что значит «не смог»? Хёнджин покачал головой. — Не сейчас. Он встал, взял банку с окурками. — Если хочешь выжить здесь — не доверяй никому. И забудь, что я сказал тебе сегодня в студии. Это была правда, но не вся. Он ушёл. Феликс остался сидеть на холодных ступеньках. В голове крутились слова. «Я не смог его спасти». Почему? Что он знает? Что скрывает? Феликс не знал ответов. Но знал одно: он не отступит. Он сидел на лестнице до тех пор, пока за окном не начало светать.

***

Чан уже проснулся, когда Феликс вошёл. — Гулял? — спросил он без интереса. — Курил, — ответил Феликс. — Ты не куришь на лестнице. — Сегодня курил. Чан не стал спорить. Встал, потянулся. — Сегодня у тебя практика по современному танцу. Не опаздывай. Феликс кивнул. Он сел на кровать, обхватил колени руками. Спать не хотелось — мысли бешено крутились в голове, не давая расслабиться. Хёнджин, его слова, его странная защита, его разбитая губа. Джувон, который наблюдал из угла и улыбался. Чан, который знал, но молчал. — Чан, — сказал Феликс. — Мм? — Ты сказал, что Хёнджин спрашивал обо мне до моего приезда. — Да. — Что именно он спрашивал? Чан помолчал, завязывая шнурки на кроссовках. — Он хотел знать, когда ты приедешь. Как ты выглядишь. Похож ли на Сихо. — Зачем? — Я не знаю, — Чан поднял голову. — Может, он хотел подготовиться. А может, боялся. — Чего? — Что ты, увидев его, сразу поймёшь что-то. Что он не смог тебе сказать. Феликс сжал челюсть. — Он знает, что случилось с Сихо? Чан долго смотрел на него. — Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал он. — Не потому, что не хочу. Потому что это должен сказать он сам. Чан вышел, оставив Феликса одного. Феликс сидел на кровати, сжимая край покрывала. Внутри всё бурлило — гнев, обида, страх, надежда. Он встал, подошёл к окну. За стеклом занимался новый день — серый, холодный, сеульский. Где-то внизу уже слышались голоса студентов, смех, звуки шагов по асфальту. Феликс провёл ладонью по запотевшему стеклу. — Я узнаю, — сказал он тихо. — Чего бы это ни стоило. Он взял форму, полотенце, вышел в коридор. Впереди был новый день. И новая битва.