Пепел со вкусом бетона.

Ночь была тёмной, безлунной. Феликс шёл по пустому кампусу, чувствуя, как ветер бьёт в лицо холодными, жёсткими порывами. Осенние листья шуршали под ногами, срывались с веток и кружились в воздухе, как маленькие, беспокойные призраки. Чан шёл рядом, сжимая в кармане ключ-карту, которую раздобыл для архива, — теперь она пригодилась для другого корпуса. — Ты уверен, что это та дверь? — спросил Чан, косясь на тёмный силуэт старого здания. — Сынмин сказал, что он заходил туда. Я ему верю. — Я не о том. Я о том, что мы делаем. — Ищем правду, — ответил Феликс. Чан не спорил. Старый корпус возвышался перед ними — тёмный, заброшенный, с выбитыми окнами и облупившейся краской на стенах. Когда-то здесь были репетиционные залы и мастерские, но теперь здание стояло пустым, ожидая сноса или ремонта, на который у академии не было денег. Феликс обошёл здание сбоку, туда, где, по словам Сынмина, была дверь в подвал. Чан шёл за ним, стараясь ступать бесшумно. Дверь оказалась приоткрытой. — Он здесь, — прошептал Феликс. — Или был. — Узнаем. Он толкнул дверь. Старые петли жалобно скрипнули, и в лицо пахнуло сыростью, плесенью и чем-то кислым, затхлым. Феликс включил фонарик на телефоне — луч света выхватил из темноты бетонные ступени, уходящие вниз. — Идём, — сказал он.

***

Лестница скрипела под ногами. Каждая ступенька жаловалась на их вес, и каждый скрип казался Феликсу оглушительным. — Если он здесь, он уже нас слышит, — прошептал Чан. — Значит, будем быстрее. Они спустились вниз. Подвал оказался огромным — луч фонарика терялся в темноте, не достигая противоположной стены. Пахло здесь ещё сильнее, чем наверху: гнилью, старыми тряпками, мышами. Воздух был тяжёлым, влажным, липким, как старая простыня. Феликс повёл фонариком по сторонам. Остатки декораций: старые ширмы, расписанные вручную, с облупившейся краской; сломанные стулья с оторванными ножками; куски ткани, сваленные в углу, некогда пышные костюмы, а теперь — просто тряпьё. — Сюда реквизит стаскивали, — сказал Чан. — Лет пять назад, наверное. — А теперь здесь живёт человек. Феликс направил луч в дальний угол. Спальник. Старый, потрёпанный, серый, с вылезшими нитками. Рядом — несколько банок из-под еды, пустые, смятые. Пепельница, полная окурков. Дешёвые сигареты, без фильтра. — Он здесь ночует, — сказал Феликс. — Или жил. Может, уже ушёл. — Нет. Пепел свежий. Чан подошёл ближе, наклонился. — Ты прав. Сегодняшний. Они переглянулись. — Давай быстрее, — сказал Чан. — Найдём, что нужно, и уйдём. Феликс кивнул.

***

Они обыскивали подвал несколько минут. Феликс перебирал старые коробки — в них были только истлевшие программы выступлений, афиши, газетные вырезки. Ничего полезного. Чан осматривал стеллажи с остатками декораций, заглядывал в каждый угол. — Здесь, — сказал он. Феликс подошёл. Чан держал в руках стопку бумаг — исписанные листы, некоторые в файлах, другие просто сложенные в папку. Листы были мятыми, на некоторых — пятна, похожие на кофе или на что-то другое. Феликс взял бумаги, начал листать. Почерк был мелким, аккуратным, почти каллиграфическим. Даты. Имена. События. Джихун вёл записи, как журналист — сухо, отстранённо, без эмоций. «15 сентября. Конкурс. Джувон занял второе место. Был зол. Сказал, что Сихо мешает ему дышать». «2 октября. Вечер. Джувон и Сихо разговаривали на лестнице. Слышал крики. Джувон сказал: "Ты пожалеешь". Сихо не ответил». — Читай, — сказал Чан. — Я читаю. Феликс листал дальше. Страница за страницей, месяц за месяцем. «Январь. Джувон сказал, что ненавидит его. Сказал, что если Сихо не уйдёт сам, он ему поможет». «Февраль. Сихо выглядит плохо. Не спит. Бледный. Джувон улыбается чаще обычного». И последняя запись — та, от которой у Феликса похолодело внутри. «Выпускной. Лестница. Сихо упал. Джувон стоял наверху. Я был там. Я всё видел. Джувон был спокоен. Это правильно». Феликс сжал бумаги в кулаке. — Он был там, — сказал он. — Джихун? — Да. Он всё видел. — Но не записал, что Джувон его толкнул. — Не записал. Но он был там. И он знает. Чан положил руку ему на плечо. — Уходим. Это уже что-то. Феликс кивнул, сунул бумаги в рюкзак. — Ещё минуту. Он осветил фонариком спальник. Внутри — ничего. Под спальником — ничего. Пепельницу он отодвинул ногой — под ней лежал старый ключ, похожий на тот, что открывал двери в корпусах академии. — Заберём? — спросил Чан. — Нет. Он заметит пропажу. Феликс положил ключ обратно. — Уходим.

***

Они уже направились к лестнице, когда сверху послышался звук. Скрип двери. Шаги. Феликс замер. Чан схватил его за руку и потянул назад, в темноту, за старые декорации. — Не дыши, — прошептал он. Феликс затаил дыхание. Шаги приближались. Кто-то спускался по лестнице — не торопясь, уверенно, будто делал это сотни раз. Каждый скрип ступеньки отдавался у Феликса в позвоночнике. Луч фонарика метнулся по стене — чужой фонарик. Свет скользнул по ширмам, по стульям, по кускам ткани, за которыми они спрятались. — Ты здесь? — голос был тихим, хриплым, без интонации. Джихун. Он не ждал ответа. Он просто спросил, как будто знал, что здесь кто-то есть. Или надеялся. Феликс замер. Даже дышать перестал. Джихун прошёл к спальнику, постоял несколько секунд, потом повернулся и пошёл обратно к лестнице. Шаги затихли. Дверь скрипнула. — Уходим, — прошептал Чан.

***

Они ждали ещё пять минут. Потом десять. Феликс считал удары своего сердца — слишком громкие, слишком частые. — Пора, — сказал Чан. Они вышли из-за декораций, поднялись по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Дверь была закрыта — Джихун запер её снаружи или просто притворил? Чан толкнул — дверь поддалась. Они выскользнули наружу. Ночь встретила их холодом и тишиной. Феликс глубоко вдохнул — впервые за последние полчаса. — Бегом, — сказал Чан. Они побежали к общежитию.

***

Феликс и Чан вернулись в свою комнату. Чан закрыл дверь, прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Феликс сел на кровать, снял рюкзак, положил его на колени. — Ты как? — спросил Чан. — Нормально. — Врёшь. Феликс не ответил. Он смотрел на рюкзак, в котором лежали записи. Перед глазами всё ещё стояла темнота, шаги Джихуна, его голос: «Ты здесь?» — Чан, — сказал он. — Мм? — Я хочу пойти к Хёнджину. Показать ему это. Чан отлепился от двери, подошёл, сел на свою кровать напротив. — Сейчас? Ночь? — Да. — Зачем? — Он знает этого человека лучше нас. Он может понять то, чего не видим мы. Чан помолчал. — Феликс, — сказал он тихо. — Что между вами происходит? Феликс поднял голову. — В каком смысле? — В прямом. Я не слепой. Ты сам мне рассказал про поцелуй. И я вижу, как вы смотрите друг на друга. Что это? Феликс сжал лямку рюкзака. — Я не знаю, — сказал он. — Честно. Не знаю, что это. Не знаю, как назвать. Не знаю, куда это ведёт. — Но ты идёшь к нему. — Потому что он нужен мне. Для дела. Для Сихо. — Только для Сихо? Феликс не ответил. Чан смотрел на него долго. Потом кивнул. — Ладно. Иди. Но будь осторожен. — В каком смысле? — Во всех. Феликс встал, взял рюкзак, вышел в коридор.

***

Он поднялся на четвёртый этаж. Коридор был пуст, лампы горели тускло. Феликс постучал. Хёнджин открыл сразу — не спал, сидел в темноте, только ноутбук светился на столе. — Ты? — спросил он без удивления. — Я. — Заходи. Феликс зашёл, закрыл дверь. Сел на стул, положил рюкзак на колени. — Мы были в подвале. Нашли его записи. — Покажи. Феликс достал бумаги, протянул. Хёнджин взял, начал читать. Молчал долго. Так долго, что Феликс услышал, как вентиляция гудит за стеной. — Он записывает всё, — сказал наконец Хёнджин. — Даты, имена, события. — Есть страница про Сихо. Про лестницу. — Вижу. — Он не описывает, как это случилось. Но он был там. Он записал, что Джувон был спокоен после этого. Слишком спокоен. — Это не доказательства. — Я знаю. — Но это начало. — Да. Хёнджин отложил бумаги, посмотрел на Феликса. — Ты дрожишь. — Холодно. — Врёшь. — Все врут. Они смотрели друг на друга. Тишина. В комнате было тихо — только вентиляция гудела за стеной и где-то далеко капала вода. — Зачем ты пришёл? — спросил Хёнджин. — Чтобы ты прочитал. — Только поэтому? Феликс молчал. — Я жду, — сказал Хёнджин. — А что я должен сказать? — Правду. — Правду? — Феликс усмехнулся — горько, нервно. — Ты первый, кто не говорит правду. Ты. Не я. Хёнджин сжал пальцы. — Я говорю, когда нужно. — А сейчас не нужно? — Сейчас нужно, чтобы ты не умер. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который я могу дать. Феликс встал, подошёл к окну. Смотрел в темноту. — Ты боишься, — сказал он. — Чего? — Что я узнаю о тебе что-то, что заставит меня… не знаю. Отвернуться? — Я боюсь, что ты окажешься в могиле из-за меня, — тихо сказал Хёнджин. Феликс развернулся. — Это не твоя вина. То, что случилось с Сихо. — А если моя? — С чего ты взял? — Потому что я должен был быть там. В ту ночь. Я обещал ему, что не оставлю его одного. А меня не было. Феликс смотрел на него. — Ты не виноват в том, что сделал Джувон. — Виноват в том, что не остановил. — Ты не знал. — Знал. Знал, что он на что-то способен. Знал, но думал, что успею. Хёнджин опустил голову, смотрел в пол. — Ты поэтому отталкиваешь меня? — спросил Феликс. — Поэтому молчишь? Поэтому сбегаешь, когда я подхожу? — Я не сбегаю. — Сбегаешь. — Я пытаюсь тебя защитить. — От чего? — От себя. Тишина повисла снова. — А если я не хочу, чтобы меня защищали? — сказал Феликс. — Тогда ты дурак. — Я знаю. Хёнджин поднял голову. В его глазах была усталость — такая глубокая, что Феликсу стало не по себе. — Прочитай записи, — сказал Феликс. — Завтра скажешь, что думаешь. — Завтра скажу. Феликс встал, взял бумаги, протянул Хёнджину. — Оставь себе. Мне нужно, чтобы ты их запомнил. Хёнджин взял бумаги. — А ты? — Я помню главное. Они смотрели друг на друга. — Хёнджин? — Что? — Тот поцелуй… — Я помню. — Он ничего не значил? Хёнджин смотрел на него. Долго. Так долго, что Феликс успел заметить каждую трещинку в его взгляде. — Не знаю, — сказал Хёнджин. — А для тебя? Феликс не ответил. Вышел. В коридоре прислонился к стене, закрыл глаза. Сердце колотилось. «Что я делаю?» — подумал он. — «Зачем я к нему пришёл?» Ответа не было.

***

Феликс вернулся в свою комнату. Чан уже спал — или делал вид. Он лёг на кровать, уставился в потолок. Внутри всё кипело. Разговор с Хёнджином, его взгляд, его слова: «А для тебя?» Феликс закрыл глаза. Перед ними встали записи — те, которые он успел прочитать, пока был в подвале, и те, которые оставил Хёнджину. Даты. Имена. Сухие, отстранённые строки. И одна фраза, которая врезалась в память: «Джувон был спокоен. Это правильно». Он сжал кулаки. За окном светало. Феликс знал — теперь у него есть оружие. Не в руках — в голове. И он будет бить до конца.