Как украсть чужую жизнь

Всеми неведомыми силами её затянуло в этот чёртов городок. Да, она загадывала желание — отчаянное, пьяное, брошенное в пустоту вселенной: «Я просто не хочу быть одна». Но чтобы так? Чтобы её собственный сын, плод одной-единственной ошибки юности, свалился как снег на голову из ниоткуда? Первые дни были сущим кошмаром. Мальчишка нёс какой-то бред про сказки, а она смотрела на элегантную стерву-мэра и думала: «Злая королева? Серьёзно?» Реджина Миллс была змеёй, о да. Элегантной, ядовитой гадюкой в дорогущем костюме. Она душила Генри правилами и ожиданиями, но представить её с отравленным яблоком у рта? Это было бы слишком... театрально. Слишком сказочно для этого унылого места. Но игра за сына Эмме нравилась. О, как же ей это нравилось! Это был азарт, чистый адреналин. Каждый их разговор с мэром был дуэлью на ядовитых шпагах. Что сегодня выкинет мадам мэр? Какую новую интригу сплетёт, чтобы очернить её в глазах мальчика? Их противостояние заставляло кровь кипеть, прогоняя липкую тоску одиночества. На этом поле боя они сражались, и призом был Генри. Пожив немного в Сторибруке и узнав сына поближе, она отметила, что малой очень умный и хороший мальчик. И чем дольше она смотрела на него, тем сильнее видела в нём отражение себя: ту же настороженность во взгляде, ту же колючую независимость. Он был её кровью. Её продолжением. И тогда пришло понимание, острое и болезненное, как лезвие: им нужно объединиться. Если они хотят для сына хорошую жизнь, эту холодную войну пора заканчивать. Но именно в тот момент, когда хрупкий мир начал обретать форму, всплыла правда. Не из книги Генри. А из тёмных глубин памяти самой Реджины. Эмма увидела это. Увидела всё. Не специально. Нет. Та, Реджина, настоящая Злая Королева, поставила на кон всё. Она хотела совершить гнусный поступок — отравить ее. Стереть с доски единственную угрозу. И в этой слепой, эгоистичной ярости она случайно дала яд своему сыну. Единственному существу, которое любила. Мир Эммы рухнул. Азарт сменился ледяным ужасом. Игры кончились. Перед ней стояла не элегантная стерва, а сломленная женщина, способная уничтожить всё вокруг ради обладания своим ребёнком. Безумие матери оказалось страшнее любого проклятия из книжки Генри. И теперь Эмме предстояло решить: позволить ли этому безумию повториться? Её родители... они её не бросали. Они стали жертвами. Игрушками в жестокой игре сломленной королевы, которая так отчаянно хотела ребёнка, что готова была уничтожить мир. Эта правда выжигала изнутри, смешиваясь с чувством вины за годы, прожитые в обиде на пустоту. Теперь эта пустота обрела лицо — холодное, прекрасное и смертельно опасное лицо Реджины Миллс. Хотелось начать новую жизнь. Сбросить старую шкуру беглянки и сироты, стать просто матерью. Но разве она могла? Сторибрук держал её крепче любых цепей. Горожане видели в ней не женщину, а символ. Живое спасение от «злой королевы». Они лепили из неё миф, идола, жертву, отказываясь видеть правду. А потом они пришли. Окружили особняк тёмной, гудящей толпой. В их глазах горел фанатичный огонь праведного гнева. Они принесли факелы, словно вышли прямиком из сказки, которую так ненавидели. Они кричали её имя, требуя справедливости, требуя крови той, кого считали чудовищем. Сердце Эммы, слишком доброе для этого гнилого мира, разрывалось на части. Она смотрела на эти лица — знакомые, искажённые ненавистью, — и понимала, что стоит между ними и Реджиной. Она знала правду. Знала, что настоящая битва ещё впереди, и поддаваться сейчас этому безумию толпы означало проиграть всё. - Хватит! - её голос прорезал ночь, хриплый и властный, совсем не похожий на её обычный. Она вышла на крыльцо, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. - Расходитесь по домам! Здесь нет никакого шоу для вас! Она стояла одна против всех, защищая ту, кого поклялась уничтожить ради сына. Ирония судьбы была настолько горькой, что сводила скулы. Она стала щитом для своего врага. Начался новый этап. Самый сложный из всех. Этап лжи во спасение. Однажды она просто не выдержала. Напора толпы с факелами у ворот, напора собственных мыслей и разъедающей душу совести. Кого она защищает? Ту, что сломала столько жизней? Ту, что сломала её жизнь? Этой ночью сон не шёл. Город спал, укутанный туманом, но Эмма была как натянутая струна. Ей нужны были ответы. Не для города. Для себя. Чтобы подкрепить свою правоту, убедиться, что всё делает правильно, защищая сына от этого монстра. Она купила бутылку самого дорогого вина, которое смогла найти — бессмысленная попытка заглушить внутренний хаос алкоголем. И позвонила в дверь особняка мэра посреди ночи. Пока все жители Сторибрука мирно спали, она шла к женщине, которую все ненавидели. За дверью послышались тяжёлые, сонные шаги. Щёлкнул замок, и на пороге появилась Реджина. На ней был лишь один фиолетовый шёлковый халат, который едва держался на плечах и распахивался при каждом движении, открывая взгляду длинную, стройную шею и ключицы, покрывшиеся мурашками от ночного холода. Эмма оглядела её с ног до головы медленным, оценивающим взглядом, задержавшись на очень сексуальных ногах. В этом было что-то запретное, неправильное. Она видела перед собой не мэра, не врага, а просто женщину. - Мадам Мэр, - вызывающе сказала Эмма, протягивая бутылку вина и нагло переступая порог, вторгаясь в личное пространство Реджины. Женщина явно спала. Её волосы были слегка растрепаны, а взгляд затуманен сном, который, без сомнения, был куда интереснее того, что происходило сейчас наяву. Сон, где не было никакой Эммы Свон, разрушившей её покой. - Шериф, - прошипела Реджина сквозь зубы, инстинктивно запахивая халат плотнее. Чувство уязвимости злило её. - Не поздно ли? - Я считаю, самое время поговорить, - отрезала Эмма, проходя вглубь дома, оставляя мокрые следы на паркете. Реджина издала тихий, раздражённый цокающий звук. Ей отчаянно хотелось сбежать, переодеться во что-то строгое и обезоруживающее — в свой любимый деловой костюм, броню, которая вернула бы ей контроль над ситуацией. Но вместо этого она лишь сжала челюсти и достала из бара два хрустальных бокала. Они устроились в кабинете. Воздух между ними искрил от напряжения. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев в камине. Реджина сидела прямо, словно проглотив аршин, а Эмма вольготно развалилась в кресле напротив, закинув ногу на ногу, и крутила в руках бокал, наблюдая за игрой света в вине. Халат на Реджине немного распахнулся, обнажая гладкое бедро, и этот вид отвлекал сильнее любых слов. Эмма молчала, обдумывая каждое слово. Любой неверный шаг, любая колкость — и Реджина захлопнется, как ракушка, выставив наружу острые края. Ей нужно было пробиться к той, что пряталась глубоко внутри. Нужна была не правда из книги Генри, а её правда. Чистая. Искренняя. - Зачем ты это сделала? - наконец спросила Эмма. Её голос был лишён привычного осуждения. В нём звучало что-то другое: тёплое любопытство, смешанное с болезненным сочувствием. Это было так неожиданно, так неуместно в их вечной войне, что глаза Реджины распахнулись шире. На долю секунды маска ледяного безразличия сползла, обнажив растерянность. Она поняла: вот он. Единственный человек, который хочет разобраться, а не просто вынести приговор. Но ответ застрял где-то глубоко в горле. Годы практики, инстинкты выживания взяли верх, выплюнув вместо правды привычную колкость. - Вас это не касается, шериф. Я сделала то, что сделала. Она элегантно глотнула вина, пытаясь вернуть себе самообладание. При этом шёлковый халат небрежно соскользнул с плеча, обнажая ключицу и край кружева ночной сорочки под ним. Грудь была прикрыта, но лишь наполовину, оставляя простор для воображения. Эмма сглотнула, чувствуя, как по спине пробегает жаркая волна, совершенно неуместная сейчас. Реджина заметила этот взгляд. И на мгновение её собственная броня дала ещё одну трещину. - Я не осуждаю, - тихо повторила Эмма, заставляя себя отвести взгляд и посмотреть Реджине прямо в глаза. - Я лишь хочу понять, что именно я защищаю. В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Этот вопрос повис в воздухе между ними, острый и опасный, как отравленный кинжал. Реджина медленно поставила бокал на столик. Её рука едва заметно дрожала. - Ты... защищаешь его, - прошептала она, и в её голосе впервые за всё время прозвучала не сталь, а глухая, бесконечная боль. - Моего сына. Она подняла голову, и Эмма утонула в этой бездне отчаяния. Это был взгляд матери, которая потеряла всё и пошла на преступление ради одного-единственного шанса вернуть своего ребёнка. В этом взгляде не было ни злобы, ни высокомерия — только всепоглощающая, разрушающая любовь. И Эмма поняла. Поняла окончательно. Она защищает не мэра. Не «злую королеву». Она защищает эту сломленную, отчаянную женщину от самой себя. Потому что эта любовь к сыну была единственным доказательством того, что в ней осталось что-то человеческое. Любовь, которая стала её проклятием. Воздух в кабинете сгустился, стал тяжёлым и вязким, как патока. Напряжение между ними больше не было враждебным. Оно изменилось. Стало осязаемым, почти болезненным. Это была чистая, незамутнённая химия, рождённая из ненависти, боли и запретного знания чужих тайн. Эмма медленно встала с кресла, не разрывая зрительного контакта. Сделав один бесшумный шаг, она сократила расстояние между ними. Теперь их разделяло всего несколько дюймов. Она чувствовала жар, исходящий от тела Реджины, и пьянящий аромат её духов — горький шоколад и что-то ещё, дикое и первобытное. Её взгляд упал на обнажённое плечо Реджины, на тонкую бретельку ночной сорочки под халатом. - Я вижу тебя, - выдохнула Эмма, её голос был низким и хриплым. - Настоящую тебя. Реджина замерла, словно боясь пошевелиться или спугнуть момент. Её грудь вздымалась от частого дыхания, но она не отступила. Вместо этого она подняла руку, остановив её в миллиметре от щеки Эммы. Она не коснулась, лишь обжигала кожу теплом своей ладони. В глазах Реджины промелькнуло что-то тёмное, опасное и невероятно притягательное. Смесь страха и желания. - Тогда ты видишь монстра, шериф, - прошептала Реджина, наклоняясь так близко, что Эмма могла чувствовать её дыхание на своих губах. - Может быть, - так же тихо ответила Эмма, борясь с желанием сократить оставшийся миллиметр. - Но я хочу понять его... Время остановилось. Весь мир сжался до этой точки пространства, где воздух можно было резать ножом. Их взгляды сцепились в молчаливой борьбе: кто первый сдастся? Кто отвернётся? Сердце Эммы колотилось о рёбра так сильно, что это отдавалось болью. Она осознала, что стоит на краю пропасти. Один неверный вдох — и она полетит вниз, теряя всё: сына, здравый смысл, свою жизнь. Эта мысль ледяной водой окатила сознание, приводя в чувство. С глухим стоном, похожим на рычание, Эмма резко отшатнулась назад, разрывая контакт. Она смотрела на Реджину — растрёпанную, с горящими глазами и приоткрытыми губами — и понимала, что только что заглянула в собственную бездну. Не говоря ни слова, она развернулась и, спотыкаясь, бросилась прочь из кабинета, а затем и из особняка, оставляя Реджину одну в звенящей тишине, посреди осколков её самообладания.