Как украсть чужую жизнь

Дни тянулись медленно и скучно, словно проклятие этого города никто и не думал снимать. Хотелось приключений, новой магии, очередного конца света, который нужно предотвратить — хоть чего-нибудь, что могло бы встряхнуть это сонное царство. Вместо этого Эмма занималась самым неблагодарным делом на свете: наблюдала. Она наблюдала за Реджиной. Как та по крупицам, по осколкам собирает себя заново. Как пытается снова научиться жить, дышать, управлять городом, который всё ещё видел в ней чудовище. Это было медленное, почти незаметное со стороны восстановление. И оно было... завораживающим. Однажды, сидя на крыше своего «жука», припаркованного через дорогу от парка, Эмма стала невольным свидетелем их разговора. Генри сидел на скамейке, угрюмо пиная камешки. Реджина подошла неслышно и осторожно опустилась рядом. - Знаешь, я всё сделаю, чтобы завоевать твоё доверие, - её голос был тихим, почти надломленным. - Я снова стану доброй. Генри даже не повернул головы. Он был слишком зол, слишком упрям. - Надо было раньше быть доброй, - буркнул он, вскакивая со скамейки. И прежде чем Реджина успела что-то ответить, он убежал, оставив её одну. Эмма видела всё. Видела, как плечи женщины опустились. Как она закрыла лицо руками. А потом... она не сдержалась. Она не стала прятаться или вытирать слёзы украдкой. Она отдалась порыву. Её плечи затряслись от беззвучных рыданий. И эта картина была такой пронзительно красивой и трогательной в своей беззащитности, что у Эммы защемило сердце. Ей до дрожи в пальцах захотелось подойти, обнять эту сильную женщину, смахнуть все её слезы и сказать, что всё будет хорошо. Но она не могла. Ей нельзя было. Её место было с сыном. Она догнала Генри и мягко взяла его за руку — тёплую, детскую, немного потную ладошку. - Твоя мама старается, - сказала она тихо. - Ты - моя мама, - сказал он наивно и упрямо. Эмма остановилась, присела перед ним на корточки и посмотрела прямо в глаза. Она улыбнулась своей самой невинной и понимающей улыбкой. - Нет, милый. Она тоже твоя мама. Она тебя воспитала. Она вложила в это все свои силы. Всю свою жизнь. А я... я приехала уже на готовое. Она видела, как в голове у Генри что-то щёлкнуло. Как маленький огонёк сомнения и понимания зажёгся в его глазах. Это была первая трещина в его детской обиде и первая ступенька к прощению. Эмма смотрела вслед убегающему сыну и чувствовала странное, горько-сладкое облегчение. Она только что сделала самую правильную вещь в своей жизни... и самую болезненную для себя. Она только что добровольно отдала часть его сердца, которую так хотела забрать себе. *** Город окутан густым, неестественным туманом. Он не просто влажный, он — плотный, почти осязаемый. Он заглушает звуки, искажает свет фонарей, превращая их в тусклые, размытые ореолы. Эмма стоит на крыльце своего дома. Она вдыхает этот туман, и впервые за долгое время чувствует не скуку, а знакомый трепет. Предвкушение. Воздух буквально гудит от магии. Рядом с ней стоит Реджина. Она напряжена, как струна. Её взгляд устремлён в пустоту. - Ты это чувствуешь? - тихо спрашивает она. - Магия... она не просто вернулась. Она поёт. В этот момент туман впереди начинает сгущаться, формируя человеческие силуэты. Они выходят из белой мглы медленно, бесшумно. Десятки фигур. Мужчины и женщины в старинных, истлевших одеждах. Их глаза закрыты. Они открывают рты. И город наполняется звуком. Это не просто пение. Это Песнь. Гипнотическая, сводящая с ума мелодия, которая проникает прямо в душу. Она обещает покой. Забвение. Конец всем тревогам. Она шепчет: «Сдайся. Отпусти. Иди к нам». Жители Сторибрука начинают выходить из своих домов. Их лица пустые, глаза стеклянные. Они, словно лунатики, поворачиваются на звук и начинают идти к докам. Генри выбегает из дома Дэвида и Мэри Маргарет. Его глаза широко распахнуты. - Мама! Они... они забирают людей! Что это?! Эмма чувствует, как мелодия пытается оплести её сознание, убаюкать. Но она Спасительница. Она умеет бороться с магией. Она встряхивает головой, сбрасывая наваждение. - Это Сирены! - кричит Реджина, её лицо искажено от усилия, она тоже пытается противостоять песне. - Проклятие забвения! Они утащат всех на дно моря! Эмма хватает Генри за руку и оттаскивает его назад, в дом. - Оставайся здесь! Никуда не выходи! Она смотрит на Реджину. На одну секунду их взгляды встречаются. В глазах мэра — паника и ярость от собственного бессилия. В глазах шерифа — чистый, незамутнённый азарт. - Как их убить?! - кричит Эмма, перекрывая сводящую с ума мелодию. - Их нельзя убить! - орёт в ответ Реджина. - Они уже мертвы! Нужно разорвать их связь с туманом! Найди источник их силы! Эмма кивает. Улыбка трогает уголки её губ. Это оно. То, чего она ждала. Она выхватывает пистолет и срывается с места, бегом направляясь прямо в толпу зачарованных горожан и призрачных Сирен. Реджина остаётся стоять на крыльце. Она поднимает руки к небу, пытаясь создать защитный купол над домом, но магия тумана слишком сильна и хаотична. Её трясёт от ярости и страха. - Эмма! - кричит она в пустоту, где уже исчезла светлая макушка Спасительницы. - Будь ты проклята! Не смей быть героиней без меня! И она бросается следом, в туман, готовая использовать любую магию, чтобы спасти город... и ту безумную блондинку, которая только что вернула ей смысл жизни. Воздух в подвале мэрии всё ещё пахнет озоном и жжёным сахаром — остатками мощного заклинания. Пентаграмма на полу, начерчанная Реджиной для снятия проклятия, всё ещё слабо светится тусклым фиолетовым светом. Проклятие пало. Город спасён. Но цена была высока. Эмма сидит на ступенях лестницы, ведущей из подвала. Она без куртки, в простой майке. Её плечи опущены от усталости. Рядом с ней, привалившись к стене, сидит Реджина. В отличие от Эммы, Реджина выглядит так, будто прошла через ад. Её волосы в полном беспорядке, на щеке сажа, а под глазами залегли тёмные тени. Но самое главное — её руки. Костяшки пальцев сбиты в кровь. Она использовала магию на пределе своих возможностей. Между ними висит тишина. Не напряжённая, а... уставшая. Общая. Эмма медленно поворачивает голову и смотрит на руки Реджины. Затем переводит взгляд на её лицо. - Сильно больно? - её голос тихий, почти шёпот. Реджина не смотрит на неё. Она лишь слабо пожимает плечами, и этот жест выглядит невероятно уязвимым. - Терпимо. Это... приятная боль. Означает, что я всё ещё жива и могу колдовать. Эмма несколько секунд молчит, обдумывая её слова. Затем, не говоря ни слова, она поднимается со ступеней и подходит к Реджине. Та напрягается, ожидая чего угодно, но только не этого. Эмма опускается на колени перед ней. Она берёт одну из окровавленных рук Реджины в свои ладони. Её прикосновение удивительно нежное. Реджина наконец поднимает взгляд. В её глазах смесь удивления и настороженности. - Что ты делаешь? - Молчи, - тихо, но твёрдо говорит Эмма. Она достаёт из кармана джинсов чистый платок (откуда он у неё взялся — загадка) и, смочив его водой из стоящей рядом бутылки, начинает аккуратно промывать сбитые костяшки. Реджина вздрагивает от первого прикосновения холодной ткани к ране, но не отдёргивает руку. Она просто смотрит, как Эмма сосредоточенно и методично очищает её кожу от крови и грязи. В этом простом действии было больше интимности, чем в любом страстном поцелуе. Это был акт заботы. Чистой, бескорыстной заботы о том, кто ещё вчера был твоим врагом. Закончив с одной рукой, Эмма поднимает взгляд. - Вторую. Реджина молча протягивает вторую руку. Теперь она смотрит на Эмму иначе. В её взгляде больше нет привычного льда или яда. Там есть что-то новое. Уважение? Благодарность? И что-то ещё... опасливое любопытство. Когда Эмма закончила и отпустила её руки, Реджина не спрятала их. Она просто смотрела на свои чистые ладони, а затем снова на Эмму. - Спасибо, - искренне произносит она. Эмма кивает и поднимается на ноги, отряхивая колени. - Обращайся... если что. Она уже собирается уйти, но на секунду останавливается в дверях и оборачивается. Их взгляды встречаются. В этом взгляде больше не было вызова или ненависти. Только взаимное истощение и хрупкое, только что зародившееся понимание: они — команда. И, возможно, это только начало. Реджина кивает ей в ответ — едва заметно, но искренне. А затем медленно сжимает и разжимает кулаки, чувствуя боль и... странное тепло от чужого прикосновения. Рассвет окрашивает небо в бледно-розовые тона. Туман рассеялся, оставив после себя лишь влажный запах соли и озона. На пристани царит хаос: очнувшиеся жители с недоумением оглядываются по сторонам, не понимая, как они здесь оказались. Кто-то плачет, кто-то смеётся от облегчения. Посреди этого хаоса стоят две женщины. Они измотаны до предела. Платье Реджины порвано и испачкано сажей, волосы Эммы спутались от тумана. Между ними — несколько шагов дистанции, но эта дистанция уже не враждебная. Она уставшая. Эмма вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя грязный след. Её взгляд падает на Реджину. Та тяжело дышит, опираясь рукой о фонарный столб, чтобы не упасть. Вокруг её пальцев всё ещё вьются последние искорки тёмной магии — остатки заклинания, которым она разорвала связь Сирен с туманом. Их взгляды встречаются. Никаких слов не нужно. В этом взгляде читается всё: «Ты прикрыла мне спину», «Мы это сделали», «Я бы не справилась одна». Это был молчаливый пакт. Доверие, выкованное не в уютных разговорах за чашкой чая, а в горниле общей битвы. Оно было хрупким, как первый весенний лёд, но оно было настоящим. Город гудит. История о ночном происшествии обрастает подробностями с каждым пересказом. Но суть у всех одна: Злая Королева и Спасительница спасли Сторибрук. За столиком сидят Дэвид и Мэри Маргарет. Они смотрят в окно на улицу. - Ты видел? - тихо спрашивает Мэри Маргарет. - Они стояли там вместе... Я думала, такое возможно только в сказках с хорошим концом. Дэвид хмурится, его лицо выражает смесь восхищения и тревоги. - Это меняет всё, Снежка. Люди видели, как она использовала магию во благо. Как она сражалась за них, а не против. На улице Лерой, который всегда ненавидел мэра, кивает головой, слушая рассказчика: - Да, я сам видел! Эта стерва Миллс жахнула их такой фиолетовой вспышкой — любо-дорого смотреть! Если б не она, мы бы все сейчас рыб кормили! Но не все разделяли этот восторг. За другим столом перешёптываются горожане постарше, те, кто дольше всего помнил правление Королевы. - Слишком гладко всё вышло, вам не кажется? - шепчет пожилая женщина своей подруге. - Сначала проклятие, потом спасение. Удобно устроилась. Очередной её коварный план, помяните моё слово. Втереться в доверие, чтобы нанести удар, когда мы меньше всего будем ждать. Сторибрук снова раскололся надвое. Одна половина начала видеть в Реджине не монстра, а сложную, могущественную женщину, способную на добро. Другая же лишь укрепилась в своём недоверии, видя в каждом её шаге скрытый злой умысел. Но самой Реджине было плевать на обе стороны. Вернувшись в свой особняк, она смотрит на своё отражение в зеркале. Усталое, но живое. И впервые за долгое время она думает не о власти или мести, а о том, что ей понравилось чувствовать себя частью команды. Понравилось, что рядом был кто-то, кому не нужно ничего доказывать словами. Тот, кто просто знал. И где-то глубоко внутри неё зажглась крошечная, опасная искра надежды. Утром Реджина отвернулась от зеркала и медленно подошла к окну своего кабинета. Город за стеклом жил своей обычной жизнью: кто-то спешил на работу, кто-то выгуливал собаку, из кафе «У Бабушки» доносился приглушённый гул голосов. Сторибрук зализывал раны после ночной бури, возвращаясь в свой привычный ритм. Но Реджина знала — ничего уже не будет прежним. В её груди всё ещё гудел отголосок мощного заклинания, а на кончиках пальцев покалывало от остатков магии. Но это было не главное. Главное изменение произошло не снаружи, а внутри. Она вспомнила взгляд Эммы там, на причале. Не испуганный, не осуждающий, а полный яростного, живого огня. Взгляд человека, который снова чувствует себя живым благодаря опасности. И этот огонь был направлен не против неё. Он горел рядом с ней. Это было новое, странное чувство. Не одиночество власти, а хрупкое тепло партнёрства. Словно они вдвоём стояли на краю пропасти, и вместо того чтобы столкнуть друг друга вниз, они просто... удержались. На губах Реджины промелькнула тень улыбки — редкий гость на её лице. Это была не торжествующая ухмылка победителя, а тихая, почти удивлённая полуулыбка человека, который позволил себе надеяться. Возможно, именно эта искра надежды и была самым опасным чувством из всех.