Fledgling Fiends

На следующий день Рен прибыла в дом Крейнов, крепко сжимая коробку с медовым печеньем, которое её кухарка настояла отправить с ней. Ладони у неё вспотели даже в перчатках, пока парадная дверь со скрипом открывалась. Но спина оставалась прямой. Она напоминала себе, пока лакей проводил её в холл, что честность — не то, чего стоит бояться. Бояться стоит лишь последствий её отсутствия. Аманда ждала в гостиной, устроившись на подоконнике. — Ты пришла! — радостно воскликнула она, вскочив так резко, что едва не запуталась в складках платья. — Я сказала отцу, что жду гостью, и он сразу решил, что тебя нужно немедленно утащить в оранжерею. Но я сказала ему: нет, сначала чай. Она моя. Рен тихо рассмеялась и протянула коробку с печеньем. Пальцы оставались напряжёнными, пока Аманда не приняла её с радостным видом. — Твоя собственническая натура льстит. Они устроились у камина, с тарелками на коленях и чашками чая между ними. Рен помешивала чай, едва заметно дрожащей рукой. — Мне нужно кое-что тебе сказать, — произнесла она, стараясь выровнять дыхание. Аманда подняла взгляд и мягко улыбнулась. — Ты уже писала об этом в своём письме. — Это касается моей матери… и твоей. Аманда чуть наклонила голову, и кудри скользнули ей на щёку. — Продолжай. Рен медленно выдохнула, чувствуя, как сжимается грудь под тяжестью того, что она собиралась сказать. — Ты знаешь мою мать как Пенелопу Деблинг, но раньше она была Пенелопой Фезерингтон. Пауза. Взгляд Аманды сузился, затем резко расширился, будто смысл сказанного наконец настиг её. Чашка в её руках слегка дрогнула. — Та самая Пенелопа Фезерингтон? Рен кивнула. — Бывшая леди Уистлдаун. Рот Аманды приоткрылся от изумления, затем закрылся, затем снова открылся. Наконец она шумно выдохнула и откинулась на подушки. — Чёрт возьми. Рен напряглась, колени сжались вместе, словно она уже готовилась к удару. — Я понимаю, если это всё меняет. Но Аманда лишь выглядела задумчивой. Её взгляд медленно скользнул по лицу Рен, словно она видела её заново. — Теперь понятно, почему твоя мать так пишет. Её книга… — она коротко, недоверчиво усмехнулась и покачала головой, кудри подпрыгнули. — Всё встаёт на свои места. — Ты не злишься? Аманда пожала плечами, хотя пальцы её теперь нервно теребили нитку на рукаве. — Моя мать никогда не говорит о том, что произошло тогда. Но намёки были. Я слышала обрывки разговоров, которые мне не предназначались. Я никогда не понимала, почему она напрягается при упоминании Фезерингтон, или почему у нас в семье внезапно замолкают при определённых именах. Но я не хочу, чтобы это стало между нами. Огромное облегчение накрыло Рен так внезапно, что её плечи буквально опустились под весом исчезнувшего напряжения. — Спасибо. — Ты мне нравишься, Рен. Очень. И мне всё равно, что произошло двадцать лет назад. В этот момент дверь тихо скрипнула, и Аманда обернулась, мгновенно оживившись. — Мама! Рен поднялась почти автоматически, поправляя складки платья. Пальцы снова дрожали — теперь уже от ожидания неизвестного. Элоиза Крейн вошла в гостиную с охапкой писем, зажатых под локтем. Её выражение было тёплым и спокойным. Она была высокой, уверенной, и всё же в ней читалось нечто от женщины, когда-то острой на язык и непокорной. — Должно быть, это та самая замечательная новая подруга, о которой Аманда не перестаёт говорить, — сказала она мягко. Она шагнула вперёд и протянула руку. — Рада познакомиться. Рен выпрямилась, несмотря на то, как сердце бешено колотилось в груди. Она заставила себя улыбнуться и приняла руку. — Леди Крейн… меня зовут Рен Деблинг. Пальцы Элоизы замерли на середине рукопожатия. Взгляд мгновенно поднялся к лицу Рен. Что-то в её выражении дрогнуло. — Деблинг? — повторила она. — В смысле… — Да, — осторожно ответила Рен. — Я дочь лорда Альфреда и леди Пенелопы. Надеюсь, это не станет проблемой. Лицо Элоизы всё ещё сохраняло подобие улыбки, но взгляд стал отстранённым — таким, словно она смотрела на что-то, видимое только ей одной. — Да, конечно, — сказала она спустя мгновение, хотя голос её заметно потускнел. — Всё… в порядке. Её руки чуть сложились на груди, прижимая письма плотнее, будто внезапно понадобилась защита. Она слегка развернулась, отводя плечо. — Прошу прощения… я вдруг вспомнила, у меня есть срочное дело. Голос звучал ровно, но уход её был стремительным. Дверь закрылась мягко, однако тишина, оставшаяся после неё, прозвучала оглушающе. Аманда смотрела на дверь, нахмурившись. — Она никогда так себя не ведёт. — Она не ожидала меня, — тихо сказала Рен, всё ещё глядя туда, где только что стояла Элоиза. — Или… призрака, который я с собой принесла. Аманда помолчала. — Она не выглядела злой. Просто… грустной. — Они с моей матерью когда-то были лучшими подругами, — сказала Рен. — А потом перестали ими быть. Аманда аккуратно поставила чашку на блюдце. — Ну, так не пойдёт. Рен подняла взгляд. — Что? — Она несчастна из-за этого. Твоя мать, наверное, тоже. А мы здесь, потомки разрушенной дружбы, и у нас, похоже, больше здравого смысла, чем у наших старших. Рен тихо рассмеялась, хотя сердце всё ещё было сжато, но уже начинало отпускать. — Ты предлагаешь вмешаться? Аманда улыбнулась — в этой улыбке было и озорство, и твёрдость. — Я предлагаю исправить то, что они сломали. Пауза. Затем Рен медленно улыбнулась. — Ладно. Но нам нужен план. — У меня есть библиотека романов твоей матери и сундуки с прошлым моей мачехи, — глаза Аманды блеснули. — Между этим мы что-нибудь обязательно придумаем. — «Операция: Примирение»? — предложила Рен. — Нет, — Аманда задумчиво постучала пальцем по губам. — Слишком очевидно. Как насчёт… — она ухмыльнулась. — «Проект Пенелоиза». Рен не выдержала и рассмеялась. — Это ужасно. — Это идеально. Аманда потянула её за собой вверх по лестнице, затем через узкий коридор для слуг. Её лицо светилось азартом заговорщицы. — Чердак? — шёпотом спросила Рен, хватаясь за перила, пока они поднимались по скрипучим ступеням. — Конечно, — ответила Аманда через плечо. — Там хранятся сундуки. Всё, от чего она не смогла избавиться. Если от их дружбы что-то и осталось — оно точно там, под слоями пыли. Дверь со стоном поддалась, когда Аманда толкнула её. Перед ними открылось тесное, затемнённое пространство с покатыми потолками, где в воздухе медленно кружились пылинки в угасающем свете. Аманда быстро двинулась вперёд, стянула с кресла старое лоскутное одеяло и бросила его на пол, устроив импровизированную «рабочую зону». — Давай, помоги с этим сундуком. Рен опустилась рядом, пока Аманда открывала крышку деревянного сундука с латунной фурнитурой. Петли протестующе заскрипели. Внутри оказались стопки платьев, пожелтевшие кружевные перчатки, ленты, сборники эссе и связка театральных программ, перевязанных бечёвкой. Аманда фыркнула. — Любительские постановки в Обри-Холле. Традиция до сих пор жива. Мама их терпеть не может, но обожает костюмы. Следующий сундук оказался тяжелее. Когда они открыли его, их встретил запах роз и старой бумаги. — О… — выдохнула Аманда. Внутри были аккуратно сложенные письма и пожелтевшие брошюры с надписью «Светские записки леди Уистлдаун». На них легла странная тишина — словно они наткнулись не просто на вещи, а на чью-то память, историю и незажившую боль. Там же лежали десятки небольших книг: одни в потрескавшихся кожаных переплётах, другие в выцветшей ткани, некоторые перевязанные лентами. Рен осторожно взяла одну. На внутренней стороне обложки было выведено имя: Элоиза Бриджертон. Они сели на пол, скрестив ноги, и открыли первую попавшуюся страницу. Почерк принадлежал куда более юной Элоизе — чернила местами расплывались от спешки и эмоций. — Её дневники… — прошептала Аманда. _____________ 6 марта Пенелопа Фезерингтон — лучший человек из всех, кого я знаю. Когда я сказала, что хочу сбежать из пансиона и стать королевой пиратов, она предложила нарисовать карту сокровищ и найти книги, которые научат нас убедительно ругаться. Я не нашла в себе силы умерить её восторг и признаться, что Бенедикт уже познакомил меня с более чем достаточным количеством ругательств. Я люблю её больше, чем чёртовы сконы. Элоиза _____________ Аманда перелистнула страницу. _____________ 23 марта Мы заключили договор. Когда-нибудь, если ни одна из нас не найдёт любви, мы купим маленький домик и станем скандальными старыми девами: будем писать романы, откажемся от корсетов и пить шерри в саду. Я принесу чернила, она — остроумие. Я знаю, нам не понадобится этот план, но всё равно было приятно его придумать. Элоиза _____________ 1 апреля Пенелопа сегодня плакала из-за того, какие жестокие у неё сёстры. Из-за того, что они заставляют её чувствовать себя обузой, которую никто не хочет. Я сказала ей совершенно прямо: «Ну, я люблю тебя, и теперь ты моя сестра». Она посмотрела на меня так, будто я процитировала поэзию вместо простой правды. Надеюсь, она знает, что я это всерьёз. Я всегда буду. Элоиза _____________ Они посмотрели друг на друга. — Они любили друг друга, — тихо сказала Рен. — Любили, — так же тихо согласилась Аманда. — И, думаю, до сих пор любят. Просто всё, что случилось потом, оказалось сильнее. Вина, разбитое сердце, гордость… На мгновение между ними повисла тяжесть чужой истории. А затем Рен резко выпрямилась, в глазах вспыхнула решимость. — А если мы им напомним? — Напомним? Рен медленно улыбнулась. — Что, если мы оживим эти воспоминания? Воссоздадим их. Губы Аманды приоткрылись, затем она медленно улыбнулась в ответ. — Как живой дневник… Они ещё час разбирали дневники, сортируя страницы как кураторы выставки: сцены, воспоминания, обрывки прошлого. К тому моменту, как они спустились с чердака, их уже охватило почти лихорадочное возбуждение. В коридоре Рен остановилась и посмотрела на Аманду. — «Проект Пенелоиза» начинается завтра? Аманда ухмыльнулась. — Завтра. С хаосом и лёгким безумием. Они сцепили руки, закрепляя молчаливое соглашение двух смелых и слегка безрассудных девушек, готовых исправить то, что время и молчание оставили сломанным.

***

16 апреля Вышивание — это проклятие. Тихое, колющее, повторяющееся упражнение в безумии, замаскированное под леди-искусство. Сегодня мать настояла, чтобы мы с Пенелопой “всего на час” сели практиковать стежки. Она уверена, что это учит терпению. Я же считаю, что если медленная потеря крови от постоянных уколов не убьёт тебя, то убьёт ужасная тишина. — Леди должна иметь ловкие руки, — сказала она, положив пяльцы нам на колени, словно кандалы. Пенелопа посмотрела на меня тем самым взглядом, который означает: давай не будем вести себя прилично. Мы вышивали молча, а мать сидела напротив с чаем, периодически поднимая взгляд, будто ожидая признака, что её «женский эксперимент» работает. И тогда Пенелопа слегка толкнула меня локтем. Я посмотрела на её работу. Там была вышита совершенно прекрасная роза… пока я не присмотрелась внимательнее. Роза росла из ночного горшка. Изящного фарфорового, с голубой каймой — но безошибочно ночного горшка. А под ним аккуратной строчкой было вышито: «Всё ещё полезнее дебютантки». Я фыркнула. Громко. Мать нахмурилась поверх чашки. — Что там такого смешного? — Ничего, — хором ответили мы. Пенелопа Фезерингтон — тихая, скромная, воплощение добродетели в лимонном муслине — только что совершила идеальный акт вышивального бунта. Кажется, я её обожаю.

***

Встреча с дочерью Элоизы, переступившей порог её дома, казалась Пенелопе чем-то почти нереальным. Она, конечно, готовилась к этому дню. Знала, что Аманда — лучшая подруга Рен, знала, что их дружба началась ещё в самом разгаре сезона, и испытывала за это только благодарность: грехи одного поколения не перетекли в следующее так легко, как могли бы. И всё же, когда Аманда Крейн вошла в гостиную с яркой улыбкой, у Пенелопы дрогнуло сердце — не от воспоминаний, а от узнавания. Вот она. Дочь Марины Томпсон. И всё же не только Марины. Аманду воспитала её бывшая лучшая подруга — та самая женщина, которую она когда-то считала семьёй. Аманда была живым переплетением их обеих: глаза Марины, резкий, уверенный голос Элоизы; изящество Марины, нетерпеливые движения Элоизы. От этого у Пенелопы что-то сжалось внутри. Но всё же, когда Аманда впервые вошла в гостиную поместья Деблингов, Пенелопа встретила её тепло — так, словно в этом мире не существовало ничего, что могло бы её поколебать. — Аманда, — сказала она, делая шаг навстречу и искренне улыбаясь. — Добро пожаловать. Мы очень рады вас видеть. Голос не дрогнул, даже если внутри всё сжалось. Аманда сделала реверанс, её взгляд был живым и любопытным. — Спасибо, леди Деблинг. Здесь очень красиво. В её голосе была та же уверенная твёрдость, что когда-то принадлежала Элоизе. — Пожалуйста, прошу, называй меня Пенелопой, — быстро сказала она. — У нас здесь не принято столько формальностей. Чувствуй себя как дома. Рен позаботится о том, чтобы тебе не было скучно. Она ласково посмотрела на дочь и добавила с лёгкой усмешкой: — Хотя я, пожалуй, на время украду у вас мою дочь. У неё удивительный талант быть совершенно очаровательной… если только она не пишет очередное язвительное письмо в Королевское общество с требованием принять её туда в качестве почётного члена. — Мама, — простонала Рен, мягко толкнув её локтем. Пенелопа тихо рассмеялась. — Ладно, оставляю вас вдвоём. Её рука на мгновение задержалась на плече Аманды. — И правда, чувствуй себя как дома. Аманда улыбнулась, и на мгновение Пенелопа застыла, будто оказалась между изяществом настоящего и тяжестью прошлого. Когда-то она держалась за эту зарождающуюся дружбу дочери как за спасательный круг — потому что так оно и было. Единственный, что у неё оставался. Когда сёстры насмехались. Когда появилась Марина. Когда из теней одиночества родилась Леди Уистлдаун. И когда всё было раскрыто. Скандалы, разрушившие всё. Марина. Колин. Элоиза. Она всё ещё помнила лицо Элоизы — неверие, боль, предательство. А потом — пустоту. Пенелопа медленно выдохнула и отвернулась. Нет смысла застревать в этом. Прошлое не изменится, сколько бы она ни возвращалась к нему мыслями. Она отступила в свой кабинет и села за письменный стол, но слова не приходили. Перо зависло над бумагой, как задержанное дыхание. И вдруг по коридору донёсся смех — прерывистый, звонкий, и тот самый, с лёгким хрипом, который обычно означал одно: они что-то затеяли. Заинтригованная, она отложила перо и пошла на звук. Уже у самой двери в гостиную она остановилась, и на лице её появилось недоумённое, почти ошарашенное выражение. Внутри Рен и Аманда устроились на диване, склонив головы друг к другу, раскрасневшиеся от смеха. На подушках валялись катушки ниток, а в руках у них были пяльцы, иглы мелькали с таким видом, будто вот-вот объявят независимость от здравого смысла. — Вы… вы что, вышиваете? Обе девушки вздрогнули, смех оборвался, как будто кто-то задул свечу. Рен подняла взгляд, широко распахнув глаза. — Мама! Мы… мы не слышали, как ты вошла… Аманда выпрямилась, пытаясь выглядеть прилично, что лишь заставило Рен снова захихикать. Пенелопа вошла в комнату полностью, всё ещё не веря своим глазам. — Я даже не знала, что ты умеешь вдевать нитку в иголку. — Я и не умею, — призналась Рен с ухмылкой. — Аманда в основном выполняет всю тяжёлую работу. Я здесь для творческого руководства и моральной поддержки её безумия. — Я её учу. Ну, точнее, пытаюсь, — сказала Аманда. — Моя бабушка Вайолет настояла, чтобы я научилась в детстве. Говорила, что это воспитывает терпение и характер. Хотя подозреваю, ей просто хотелось, чтобы я хоть раз посидела спокойно. — Да… это на неё похоже, — мягко отозвалась Пенелопа. Её сердце сжалось — и одновременно странно потеплело. — Твоя бабушка Вайолет… — повторила она, и имя вызвало в памяти женщину, которая когда-то пыталась, по-своему, любить её как свою. — Она учила и твою маму, — добавила Пенелопа тише. — Когда-то. Аманда подняла взгляд. — Она тоже ненавидела это так же, как я? — О, с большой страстью, — улыбнулась Пенелопа. — Хотя была при этом удивительно искусна… особенно в том, чтобы с яростью протыкать иголкой ткань. Рен ухмыльнулась. — Ты никогда не учила меня вышивке, мама. Пенелопа чуть склонила голову. — Наверное, я просто не думала, что тебе будет интересно. — Мне и не интересно, — честно ответила Рен. — Но… это весело. — Весело? — переспросила Пенелопа. — Я не помню, чтобы оно когда-либо было весёлым. Аманда протянула ей пяльцы с заговорщической улыбкой. Пенелопа взяла их, ожидая увидеть несколько кривых стежков, неудачный цветок — что угодно. Но вместо этого на ткани была вышита пара шёлковых перчаток — на первый взгляд совершенно обычных. Но при более внимательном взгляде оказалось, что вокруг запястий были вышиты крошечные слова. На одной перчатке: «Для рукопожатий, о которых я не собираюсь вспоминать». На другой: «Чтобы возвращать здравый смысл в светское общество — пощёчиной». Пенелопа прижала ладонь ко рту, а затем рассмеялась — неожиданно, глубоко, почти из самой груди, как давно не смеялась. — Боже правый, — сказала она, касаясь ткани кончиками пальцев. — Это… это на самом деле очень хорошо. — Мы старались сделать элегантно, — серьёзно сказала Рен. — Но с намёком на бунт. — О, — выдохнула Пенелопа, вытирая уголки глаз. — Это просто восхитительно дерзко. Элоиза будет в восторге. — Думаешь? — спросила Аманда. — Уверена, — ответила Пенелопа. — Поверьте, ваши матери в своё время тоже умели быть «плохими» в вышивке. Я помню несколько весьма скандальных работ. Глаза Рен засияли. — Правда? А что ты вышивала? Пенелопа театрально вздохнула. — Я могла вышить ночной горшок с надписью: «Всё равно полезнее, чем дебютантка». Она улыбнулась себе, словно воспоминание ожило прямо сейчас — смех Элоизы, разрывающий напряжённую тишину гостиной, и то, как они обе хохотали до слёз, пока Вайолет бросала на них тот самый взгляд, который обещал им долгую лекцию. Пенелопа посмотрела на девушек, и сердце её потянуло сразу в несколько сторон — в прошлое, в настоящее и в то, что только начинало зарождаться. Аманда ахнула от восторга. — Мы обязательно должны попробовать это в следующий раз. — Нет, — с притворной строгостью сказала Пенелопа, — по крайней мере, пока ты не освоишь тамбурный шов. Она села рядом, осторожно подняла моток тёмно-синих ниток. Посмотрела на Аманду, и её улыбка стала мягче. — Я рада, что у Рен есть ты. И очень рада, что ты здесь. Аманда просияла. — Как думаешь… может быть, в следующий раз я тоже смогу к вам присоединиться? Рен удивлённо подняла взгляд. — Ты хочешь вышивать? Пенелопа тихо улыбнулась, и в её взгляде промелькнуло что-то далёкое, тёплое. — Я бы хотела… просто вспомнить.

***

30 апреля Нас с Пенелопой лишили права на чтение после того, как Энтони застал нас в приступе хохота над анатомическим атласом, тайком извлечённым из его кабинета. Тогда мы пересели на подоконник и развлекали себя тем, что придумывали истории о прохожих за окном. Сегодня мы решили, что леди Прайс — похитительница драгоценностей, а её лакей тайно страдает по ней. — Увы, — с трагическим видом заявила Пенелопа, — его чувства остаются без ответа, ибо леди Прайс совершенно не интересуют его… весьма скромных размеров камни. Мы так разразились смехом, что я свалилась с подушки, разбила вазу и ушибла себе… всё. Веселье, безусловно, стоило последующей долгой лекции от моего брата, которую мне пришлось выслушивать в весьма неудобном положении. Элоиза

***

Дождь шёл тихо. Не драматичный ливень, достойный созерцания у окна с видом на собственные страдания, а скорее морось — почти туман, осевший на стекле. В доме Крейнов Элоиза стояла чуть поодаль от дверного проёма гостиной, пока незамеченная, с чашкой уже давно остывшего чая в руке, который окончательно утратил всякий смысл своего существования. Она пришла, чтобы найти девушек, но вместо этого увидела их — устроившихся на подоконнике, силуэты которых вырисовывались в сером дневном свете. Они показывали пальцами на прохожих внизу, как будто мир за окном был их личной сценой. Рен удерживала Аманду за плечо, шепча что-то, от чего обе тут же захихикали. — Лорд Карроуэй хранит черепа своих жён в подвале, — прошептала Рен. Аманда ахнула, прижав руку к груди. — И он был женат шесть раз! Они снова рассмеялись — легко, беззаботно, до боли знакомо. Элоиза сделала шаг назад, прежде чем они могли её заметить, и прижала ладонь ко рту — не чтобы заглушить звук, а чтобы удержать то, что поднималось внутри. Потому что вместе с этой сценой пришло воспоминание. Они с Пенелопой. Такие же глупые. Придумывающие истории про лакеев и воров драгоценностей, будто мир действительно можно было переписать шуткой. Они ведь правда так верили когда-то, разве нет? И теперь — их дочери. В том же самом смехе, в той же наклонённости друг к другу, в той же готовности падать с подушек, не замечая, как опрокидывается корзина с шитьём. И это было не только узнавание. Это была боль. Пенелопа была той самой другой половиной того подоконника. Вторым голосом в каждой выдуманной истории. Даже когда они спорили — а они спорили часто — это никогда не останавливало их полностью. Пока однажды не остановило. Пока Пенелопа не выбрала тайну, а она — праведность, и всё между ними не рассыпалось в тихое, горькое одиночество. Она вошла обратно уже собранной. — Вы обе неправы, — сказала она, и девушки резко обернулись на звук. — Лорд Карроуэй не хранит черепа своих жён в подвале. Он держит их на каминной полке, потому что он ужасно сентиментален. Девушки захихикали от восторга, сразу подвинувшись, освобождая ей место. — Мама, — сказала Аманда, широко раскрыв глаза. — Ты же должна быть в кабинете. — Была, — ответила Элоиза, устраиваясь рядом с ними на подоконнике, пока дождь шептал по стеклу. — Но я услышала, что здесь происходит повествование. Она посмотрела в окно и указала на женщину с тяжёлым зонтом и решительной походкой. — Вот это, — сказала она, — кузина леди Прайс. И она приехала, чтобы продолжить семейную традицию кражи драгоценностей. Но чего она не знает — так это того, что её лакей на самом деле двойной агент Короны. Рен изобразила драматический вздох, а Аманда вцепилась в руку Элоизы. И на мгновение — всего на одно короткое мгновение — Элоиза уже не сидела рядом ни с дочерью… с Пенелопой. Она снова была в доме Бриджертонов, на том самом подоконнике, рядом со своей самой дорогой подругой — и они обе смеялись так, что не могли вдохнуть, пока мир снаружи складывался из придуманных ими историй и правил, а две умные девочки с острыми глазами и ещё более острым умом переписывали его прямо на ходу.

***

14 мая Сегодня днём мы с Пенелопой позаимствовали фехтовальные рапиры Бенедикта из стойки в галерее (я по-прежнему считаю, что если он оставляет такие соблазны на виду, он не вправе жаловаться, когда они исчезают). Мы провели добрый час в саду, сражаясь на “саблях” по самому важному вопросу дня: можно ли считать мистера Б. из Памелы искупимым или же он просто нуждается в аккуратном ударе в рёбра. Пенелопа утверждала, что я слишком нетерпима и равнодушна к самодовольным мужчинам в литературе, а я обвинила её в слабости к “моральным проектам перевоспитания”, замаскированным под женихов. Мы как раз скрестили клинки, когда Бенедикт влетел на лужайку, словно рыцарский турнир уже начался без него, выкрикивая что-то про “испорченные лезвия” и “невыносимых сестёр”. Следом прибежал Колин, крича «En garde!» и явно намереваясь присоединиться. Мы завизжали и рассыпались в разные стороны. Пенелопа скрылась в зарослях с Бенедиктом на хвосте, а я нырнула прямо в розарий, едва увернувшись от попытки Колина подставить мне трость. Моя нижняя юбка не пережила этой кампании, но спор я всё же выиграла — поскольку Пенелопа уронила меч и сбежала в самый разгар своей аргументации. А победа над Пенелопой в литературной дуэли, безусловно, заслуживает сноски в истории. Элоиза

***

В саду Деблингов Аманда и Рен стояли друг напротив друга, пока Джей и Линнет прятались за живой изгородью, едва сдерживая смех. Их «дуэль» была полна театрального пафоса и язвительных реплик — как словесных, так и почти сценических. — Ты смеешь утверждать, что Байрон более революционен, чем Уоллстонкрафт? — ахнула Рен, касаясь веером плеча Аманды так, будто это была рапира. — Я утверждаю, — торжественно заявила Аманда, — что твои феминистские взгляды закончатся тем, что ты останешься старой девой, живущей в продуваемом ветрами коттедже и объясняющей свои гениальные теории стае равнодушных котов! Пенелопа вышла с подносом лимонада как раз в тот момент, когда Рен рухнула на траву с веером на груди в притворной агонии. Аманда тут же опустилась рядом, задыхаясь от смеха. — Что… что здесь происходит?.. — пробормотала Пенелопа, обернувшись к Альфреду, который как раз вышел с ней на веранду. — Какая-то драматическая дуэль, — сдержанно пояснил он, явно забавляясь. — Наша дочь, кажется, умирает от идеологической чистоты. Пенелопа улыбнулась, прикрыв глаза ладонью от солнца, как раз в тот момент, когда Джей, не выдержав, выскочил из кустов с палкой и закричал: — В атаку! Линнет последовала за ним с визгом смеха, размахивая кривой садовой лопаткой. Аманда и Рен завизжали в ответ и бросились в разные стороны по лужайке, роняя веера. — Как думаешь, нам стоит вмешаться? — спросила она, слегка прижимаясь к Альфреду, с глубокой теплотой и едва заметной ностальгией во взгляде. Он покачал головой, обнимая её за талию и притягивая чуть ближе. — Только если кто-то потеряет конечность. Она рассмеялась. — Тогда у нас есть примерно ещё пять минут. Альфред посмотрел на неё — с той самой смесью насмешки и обожания, которая всегда выбивала у неё почву из-под ног. — Ты вообще понимаешь, что это всё — твоё влияние? — Безупречный словарный запас и отличный вкус в литературных оскорблениях? — она приподняла бровь. — Я принимаю всю заслугу. Хотя, возможно, не всю. Все те горячие споры с Элоизой, их бесконечные обсуждения романов и поэзии — всё это тоже оставило след. Она до сих пор слышала их смех, заговорщический, почти преступный, когда семьи выдавали им деньги просто чтобы выдворить их из дома на несколько блаженных часов тишины. В этот самый момент с террасы раздался крик. — РЕВОЛЮЦИЯ НА ЛУЖАЙКЕ! Ларк, за которой следовали Спэрроу и Старлинг, ворвались в сад, размахивая ложками, куклами и чем-то, подозрительно похожим на остатки перьевой метёлки. Джей с воодушевлением присоединился к ним, отбросив свою палку. Аманда спряталась за кустом. Рен стояла прямо, прижав руку к сердцу, провозглашая что-то о защите письменного слова любой ценой. — О, нет, только не это, — начала она, уже делая шаг вперёд. Но Альфред перехватил её руку и потянул назад с откровенно дерзким, почти разбойничьим выражением. — Поздно, — сказал он, глаза его блеснули. — Я беру тебя в плен, пока стража отвлечена. — Что… Альфред! — засмеялась она, когда он втащил ее в дверь и завел обратно в дом. — Тише, — пробормотал он, уже прижимая ее к стене коридора с такой ухмылкой, что у нее подкосились колени. Его руки быстро нашли ее талию, уверенно и непринужденно скользя по изгибу бедра, затем еще ниже, пока она тихо не ахнула ему в губы. — Это переворот. У начитанных повстанцев нет ни единого шанса. Она затаила дыхание, когда он наклонился к ней, его соблазнительный голос звучал у ее уха. Одна его рука уперлась в ее голову, другая скользнула под складки ее платья, чтобы с властным сжатием обхватить ее ягодицы, отчего у нее заколотилось сердце. — А мне весь день хотелось тебя увести. — Тогда, пожалуйста, — прошептала она, вцепившись пальцами в его лацкан пиджака, — заставьте меня сдаться вашему могучему мечу, мой господин. Его губы жадно прильнули к её губам, пока её колени совсем не подкосились, и только его тело удерживало её на ногах. Её пальцы запутались в его волосах, когда он прижался ближе, и она ахнула, прижавшись губами к его губам, когда его рука отпустила её ягодицы и вместо этого нашла тепло между её бёдер, дразня её, пока её голова не откинулась назад к стене с отчаянным стоном. Он не торопился, лишь неторопливо кружил и ласкал её, словно у него не было ничего важнее на свете, чем распутать её прямо здесь, в коридоре, на виду у всех. И она позволила ему. Что она могла сказать? Ей всегда больше нравились злые мужчины в книгах, и особенно их мужья.

***

2 июня Сегодня нас с Пенелопой матери силой затащили к модистке, словно это была светская прогулка, а не затяжная пытка булавками и затягиванием платьев, в которых невозможно было дышать. Мадам Женевьева спросила, какой силуэт я предпочитаю, и я ответила: — Тот, который позволяет незаметно ускользнуть, когда патриархат решит снова нанести удар. Она не смеялась. Пенелопа смеялась, но тут же расплакалась, потому что ее мать выбрала другое платье «очень модного оттенка апельсинового мармелада». Мы были настолько потрясены сложившейся ситуацией, что заперлись в гримерной и попытались сбежать через задний вход, одетые только в рубашки и плащи. К сожалению, Пенелопа споткнулась о коробку с чепчиками, и наше прикрытие было раскрыто. Наши мамы были в ярости, но я ни о чём не жалею. Если мне суждено утонуть в оборках и кружевах, то я сделаю это как мученица. Элоиза

***

Элоиза уже научилась жить с ужасом осознания, что стала матерью девочек, унаследовавших не только её ум, но и её характер. Но ничто не могло подготовить её к этой поездке к модистке с Амандой и Рен в состоянии полного, безудержного бунта. — Ни за что! — раздался крик Аманды из-за занавеса. — А хуже ничего нет? А что насчёт того милого зелёного кошмара в углу? Он хотя бы отвратительный. — О, прекрасно. Цитрус. Родовое проклятие матери, — воскликнула Рен. Швея выглядела так, будто была на грани слёз. Элоиза прижала пальцы к виску, испытывая одновременно стыд и — как бы она ни пыталась это отрицать — глубокую ностальгию. Занавес резко распахнулся, и обе девушки вышли наружу. На Рен было надето ослепительно яркое жёлто-оранжевое платье с пышными рукавами и турнюром, который, казалось, бросал вызов законам физики. Её лицо выражало чистое возмущение. — Я выгляжу как громкая труба, — заявила она. — Очень громкая. Аманду же запихнули в бледно-лиловое платье с завышенной талией и десятками крошечных розочек по лифу, а пояс больше напоминал оковы, чем украшение. — Есть ли версия этого наряда, в которой я не выгляжу так, будто меня наказывают за наличие интеллекта? — спросила она. Элоиза смотрела на них, и медленно что-то в ней дрогнуло. Память. Пенелопа — ярко-оранжевая, почти вызывающая, рыдающая в перчатки. Её собственные злые слёзы, когда её затягивали в очередное нелепое платье. Их шёпотом составленные планы побега через чёрный ход. Она моргнула, резко, словно пытаясь отогнать наваждение. Затем тяжело вздохнула. — Вы обе невозможны. Аманда ухмыльнулась. — Вы говорите это так, будто это новая информация. Рен сложила руки на груди. — Мы всегда можем сбежать через задний вход, если вам будет неловко быть с нами на людях. Элоиза коротко рассмеялась — резко, почти неожиданно для самой себя. — Боже правый. Вы буквально как мы когда-то. Она не сказала, кто именно — «мы». Но когда глаза Рен вспыхнули любопытством, а Аманда с важным видом надела на голову перьевую шляпу, будто корону, Элоиза почувствовала это снова. Ту самую боль и нежность. И тихое, упрямое сожаление о том, что всё когда-то распалось по швам.

***

Энтони был уже на середине столь необходимого ему напитка и ещё глубже в состоянии «делаю вид, что последний час не спорил со своим старшим сыном Эдмундом о выборе подходящей жены», когда в комнату вошёл его дворецкий. — Леди Элоиза, милорд. Энтони выпрямился, приподняв брови. — Элоиза? — переспросил он. — Она… здесь? Его сестра уже несколько недель не переступала порог его дома, утверждая, что слишком занята управлением светским расписанием Аманды. То, что она явилась без предупреждения, означало, что случилось нечто настолько скандальное, что требовало дипломатии, с которой даже она не могла справиться в одиночку. Она вошла в комнату решительно, с высоко поднятым подбородком. — Я ненадолго, — сказала она так, будто заранее снимала с себя ответственность за любую возможную эмоциональную близость. Энтони поставил бокал и жестом велел слугам выйти. — Это Филипп? Дети? Оливер снова организовал протест за отмену галстуков в школьной форме? — Нет, нет, — она отмахнулась. — Ничего подобного. Он ждал. Элоиза резко вдохнула — как человек, собирающийся сделать что-то неприятное. — Я хочу, чтобы ты направил приглашение Деблингам. Энтони моргнул. — Деблингам? — Альфреду и Пенелопе Деблинг, — уточнила она, и каждое слово прозвучало резко и неуютно. — И их дочери. На семейный бал. Он долго смотрел на неё, пока имя Пенелопы не повисло между ними, как призрак. — Ты… — он прокашлялся. — Ты хочешь, чтобы Пенелопа пришла? — Я не уверена, что она вообще примет приглашение, — быстро сказала Элоиза. — Но наши дочери дружат. С самого начала сезона, если честно. И Рен… мисс Деблинг — она… в общем, она исключительно очаровательна для человека, который знает латинские названия всех растений. — И ты всё это время её знала? — спросил он. Она кивнула. — Ты бы тоже знал, если бы хоть иногда обращал внимание на что-то, кроме контроля романтических перспектив Эдмунда. Энтони прищурился. — Это было лишнее. — Разве? — резко ответила Элоиза. — Потому что на последнем балу я видела, как ты допрашивал его в коридоре о девушке, которая выглядела так, будто упадёт в обморок, как только Гиацинта начнёт задавать свои «неудобные» вопросы. Энтони всплеснул руками. — Я пытаюсь убедиться, что он не совершит ту же ошибку, которую чуть не совершил я! — Ты про сестру Кейт? Энтони помрачнел. — Да, спасибо, я всё ещё помню детали своего почти катастрофического ухаживания. Я прекрасно знаю, как мне повезло, что всё закончилось именно так. Именно поэтому я не могу просто позволить Эдмунду врезаться в что-то, основанное на очаровательной улыбке и принятой за совместимость покладистости. — Ему двадцать, Энтони, — сказала она уже тише. — Может, стоит позволить ему самому разобраться, без давления твоего наследия, нависающего над ним, как тёмная туча. Он отвёл взгляд. — Ты не ошибаешься, что переживаешь, — мягко добавила она. — Но пытаться контролировать исход, чтобы он не пострадал… это не любовь. Это страх. Энтони вздохнул и потер переносицу. — Я просто… я вижу в нём себя. И это меня пугает. — Ты забываешь, что он тоже видит тебя, — сказала Элоиза. — И он либо вырастет в твоей тени, либо вырастет, отдалившись от тебя совсем. На мгновение повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием огня в камине. Потом Элоиза тише добавила: — Я всё время вижу что-то из прошлого в Рен и Аманде. Нас с Пен. До того, как всё разрушилось. Энтони усмехнулся, несмотря на себя. — Значит, они проблемные. — Ещё какие, — согласилась Элоиза. — Но они… молодые. И яркие. И умные ровно так же, как мы когда-то, когда были вместе. Улыбка Энтони померкла, он снова потянулся за бренди. — Я думал написать. Извиниться. Но убеждал себя, что уже слишком поздно. Элоиза встретилась с ним взглядом. — Может, и поздно. Но это не значит, что не стоит пытаться. Он медленно кивнул, затем поднялся и подошёл к письменному столу, где лежали приглашения на бал рядом с его гербом и печатью. — Я займусь этим сам, — пообещал он. — Хорошо, — ответила Элоиза. — Я бы предпочла не объяснять Аманде, почему её лучшую подругу не допускают в зал, полный людей, которые до сих пор ничего не исправили. Он криво улыбнулся. — Ты не ошибаешься. — Я редко ошибаюсь, — сказала она, поправляя перчатки. Когда она уже направилась к выходу, он окликнул её: — Элоиза. Она остановилась. — Я горжусь тобой, — тихо сказал он. Она чуть задержала дыхание, её осанка едва заметно смягчилась. — Ну что ж. Не привыкай. И уже через плечо добавила: — Уверена, я скоро вернусь с каким-нибудь новым скандалом, который тебе придётся разгребать.