Fledgling Fiends

Конверт кремового цвета лежал на серебряном подносе так, будто это было обычное приглашение. Но это не было обычным приглашением. Имя Пенелопы было выведено знакомым почерком — слишком узнаваемым, чтобы ошибиться. Леди Деблинг. Никто не называл её так в контексте приёма у Бриджертонов… по крайней мере, никогда. Пенелопа смотрела на конверт так, словно он мог исчезнуть, если она моргнёт. Она не двигалась — она даже не была уверена, что дышит. Просто стояла и смотрела, пальцы едва заметно подрагивали. Рен уже была на полпути через гостиную, стягивая перчатки с тем возбуждением, которое бывает только у тех, кто не провёл юность в роли изгоя. — О, оно пришло! Это же так волнительно, мама! Но Пенелопа не слышала толком её слов — голос дочери доносился будто издалека, приглушённый памятью и тревогой. Альфред поднял взгляд от бумаг по имению, над которыми сосредоточенно работал. — Это снова от семьи Аманды? Рен уже потянулась за письмом с нетерпением, но голос Пенелопы прорезал тишину. — Не надо. Рен замерла, её пальцы остановились в нескольких дюймах от приглашения. Пенелопа наконец протянула руку и взяла конверт сама. Он был настоящим. Она перевернула его и убедилась, что печать с пчелой и гербом Бриджертонов — безошибочна. В горле застрял глубокий вдох. — Это от Энтони, — прошептала она. — Виконта Бриджертона. Вся семья устраивает бал в доме Бриджертонов. Я уверена, Аманда упоминала Рен, и, должно быть, поэтому нас и пригласили. Рен просияла, её лицо засияло радостью. — Тогда мы должны пойти! Аманда говорит, там будет её тётя Дафна, герцогиня. Мама, они увидят всё, что ты построила, и кем ты стала. Пенелопа не могла ответить. Горло сжалось слишком сильно. Она провела большим пальцем по плотной бумаге, словно пытаясь заземлиться в её текстуре. — Они уже видели, кем я была, — тихо сказала она, с отчаянием. Улыбка Рен дрогнула. — Ты тогда не была собой. Пенелопа встретила взгляд дочери. — Им этого хватило, чтобы считать меня жестокой. Или коварной. Или лгуньей. Или всем сразу. Ты не понимаешь, дорогая… быть рядом с ними снова — это как открыть рану только для того, чтобы проверить, кровоточит ли она ещё. Рен пересекла комнату и опустилась на колени перед креслом матери. — Мама, тебе не за что стыдиться. Позволь им увидеть, что ты исцелилась. Пенелопа посмотрела на Альфреда, который отложил бумаги и подошёл к ним размеренными шагами. Он опустился рядом с ней на корточки, убрав прядь волос с её виска. — Ты всегда была самой сильной женщиной, которую я знал, — сказал он мягко, и в его голосе растаяло её сомнение. — Я видел, как ты поднялась из пепла своего прошлого с большей грацией, чем кто-либо имел право от тебя требовать. Если ты решишь войти в тот бальный зал, ты сделаешь это с поднятой головой. И я буду рядом с тобой. Она закрыла глаза. Искушение отказаться всё ещё было — оно пряталось в самой хрупкой части её сердца, которая так и не простила себя до конца. Но глаза Рен сияли решимостью, а рука Альфреда оставалась твёрдой и надёжной в её ладони. Она вспомнила последний раз, когда входила в дом Бриджертонов. Это была её помолвка — наполненная смехом, играми, тостами за будущее, в которое она позволила себе поверить. Всего одну ночь, короткую и сияющую, она была окутана их теплом. Принята не как соседка или подруга младшей сестры, а как семья. Даже Элоиза — при всей напряжённости, что уже тогда существовала между ними, — позволила хрупкому примирению начать складываться в тот вечер. А затем, в течение одного-единственного вдоха, она перестала быть семьёй. Перестала быть желанной. Просто снова Пенелопа Фезерингтон. Нежеланная. Одинокая. Она пережила это. Построила жизнь после этого. Теперь её любили. Её дети росли и расцветали. И Рен заслуживала мать, которая не прячется в тени собственного прошлого. Она открыла глаза. — Тогда мы пойдём, — сказала она. Рен взвизгнула от радости и крепко обняла мать за талию. Альфред наклонился и поцеловал её в волосы. — Мы пойдём, — повторил он. — И у них не будет выбора, кроме как увидеть, какими глупцами они были, отпустив тебя. И впервые почти за два десятилетия она позволила себе подумать, что та юная девушка, которая когда-то неразлучно сидела рядом с Элоизой, прячась ради одобрения, всё ещё может иметь место в том мире. Даже если этот мир однажды отвернулся от неё.

***

Энтони Бриджертон стоял у окна своего кабинета. За стеклом слуги суетились во дворе Бриджертон-хауса, развешивая фонари на кованых крюках, а флористы вносили ящики с розами и лавандой, вплетая их в арки, которые должны были украсить входы и парадные лестницы, превращая весь дом в иллюзию радости. Он же сам уже несколько дней не спал как следует. Позади него дверь открылась с той тихой достоинственной мягкостью, на которую была способна только Вайолет Бриджертон. — Мне сообщили, что она приняла приглашение, — сказала его мать. Голос её был нарочито тихим, словно слишком громкий звук мог разорвать ту хрупкую нить, что ещё удерживала их всех вместе. Лёгкий ветер шевельнул край шторы рядом с ним. Пенелопа Фезерингтон — нет, теперь Пенелопа Деблинг — возвращалась. Не к ним, напомнил он себе мрачно, а в этот дом. В орбиту его семьи. На один вечер. И ради её дочери. — Приняла, — пробормотал он, поворачиваясь и встречаясь взглядом с матерью. В его голосе звучала тяжесть. — Хотя я не питаю особых надежд на примирение. Мы, возможно, слишком долго ждали. Вайолет опустилась в кресло, её лицо выглядело усталым. — Ошибка была не в том, что вы ждали, — сказала она после паузы. — А в том, что вы решили, будто вам не нужно делать первый шаг. Энтони выдохнул сквозь нос, потирая висок ладонью. — Я думал, мы защищаем Элоизу и Колина. Он не произнёс остального вслух. Что Пенелопа их ранила. Что она солгала. Что она разрушила доверие, напечатав слова, которые должна была оставить при себе — пусть даже из желания защитить других. И больше всего его ранило то, что она не поверила, что он сам смог бы защитить свою семью — и её тоже. — Да, но мы должны были защитить и её тоже. Она была одной из нас задолго до того, как кто-то вообще дал ей право так называться, — произнесла Вайолет, будто озвучивая его собственные мысли. В груди Энтони что-то болезненно сжалось. Он вспомнил, когда видел её в последний раз. На том самом праздновании помолвки, разве нет? Вся семья ликовала, а Пенелопа сияла той ночью. Её наконец приняли не просто как подругу Элоизы или невесту Колина, а как настоящую Бриджертон. А потом всё просто оборвалось. И он… он не пошёл за ней. Не потребовал объяснений до конца. Позволил ей исчезнуть в молчании, потому что так было проще — встать на сторону тех, чья боль звучала громче. — Я не могу перестать думать, — после паузы сказала Вайолет, — о том, насколько храброй она должна быть. Войти в наш дом после всех этих лет, зная, что было сделано. Что было сказано. Я подвела её. Энтони отвернулся, снова глядя на украшенный двор. — Мы все подвели. Повисло тяжёлое молчание, и затем Вайолет осторожно спросила: — А Колин? Его челюсть напряглась. Это была та часть, о которой все боялись говорить вслух. Колин почти уничтожил себя в годы после ухода Пенелопы. Годы, которые он пытался прожить, пытаясь забыть её, убежать от стыда и ярости, липнувших к нему, как морская соль к коже. Пьянство, женщины, проклятые драки в портовых тавернах. Энтони не раз пытался силой вернуть его домой. Видел пустоту в глазах брата. И даже когда Колин начал собирать себя заново, когда у него наконец появился шанс снова за что-то зацепиться, всегда оставался страх: одно неверное столкновение — и он снова сорвётся. И это… возвращение Пенелопы… это был не обычный визит. — Я удерживал его, — наконец сказал Энтони хрипло. — Я удерживал его в равновесии все эти годы. И теперь не знаю, что это с ним сделает. — Он её любил, — спокойно произнесла мать. Правда заключалась в том, что они все её любили. По-своему. Каждый из них любил Пенелопу и одновременно принимал её присутствие как должное — её преданность, её юмор, ту тихую, почти незаметную манеру говорить, в которой, однако, всегда звучали самые неудобные истины. Ей так отчаянно хотелось принадлежать к их миру, что они даже не задумались о том, как легко её можно было сломать, просто отвернувшись. Теперь она возвращалась. Не ради них, он это понимал, а ради Рен — и, возможно, потому что хотела показать, что больше не боится. — Она нам ничего не должна, — тихо сказал он. — Ни своего присутствия. Ни прощения. Ни даже улыбки. Вайолет подняла на него взгляд, полный надежды. — И всё же она придёт. Он кивнул. Выдох был медленным и тяжёлым, полным скрытого горя. Снаружи фонари уже были развешаны и покачивались на ветру. Завтра будет музыка, шампанское и смех. Хотя бы тот смех, который они смогут изобразить. Но он знал: когда Пенелопа Деблинг войдёт в этот бальный зал, повернётся каждая голова. И затрепещет каждое сердце Бриджертонов.

***

Колин не мог перестать теребить серебряное кольцо на пальце — нервная привычка, появившаяся у него в годы после того, как он добровольно отказался от своего права на Пенелопу. Он думал, что время притупит боль. Что, зарывшись в журналы, судовые записи и далёкие страны, он сможет очиститься от того, что сделал. Или, точнее, от того, чего не сделал. Он не остался. Он не поверил ей. И когда он ушёл, он сделал это, охваченный праведным гневом, не зная, как быстро эта ярость окаменеет и превратится в сожаление. Ливорно стало для него размытым пятном полутёмных таверн и забытых ночей. Два года он бродил, как одержимый. Спал с женщинами, чьих имён почти не помнил, писал письма, которые так и не отправил, и отчаянно пытался забыть, как глаза Пенелопы наполнились слезами в их последнюю встречу. Но её голос преследовал его, её смех застигал врасплох на тихих улицах, и в снах она всё ещё была в том самом проклятом плаще, отворачиваясь от него под дождём. Вдова, графиня Аллегра Родоканакки дель Фьори, стала ошибкой, рождённой одиночеством. Она была старше, опытнее и не питала иллюзий. Он считал это безобидным — два человека, ищущих побег без обещаний. Но когда спустя годы служанка нашла его в лондонском доме, более измождённого, чем здорового, и более пьяного, чем трезвого, с серьёзным мальчиком, стоявшим рядом, его мир изменился. Ребёнку было восемь. Его волосы — слишком каштановые, а глаза — слишком узнаваемого, поразительного голубого оттенка. — Его мать умерла, — сказала служанка. — Семья сослала её в деревню и отказывается воспитывать её незаконнорождённого сына. Колин смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Мальчик не говорил ни слова — просто стоял, сжимая в руках потрёпанную сумку, губы его были сжаты в линию, слишком взрослую для ребёнка. Говорили, что будет трудно. Но никто не сказал ему, что это будет похоже на то, как будто тебя разрывают и сшивают заново. Джорджо в ту первую ночь не плакал. А он — плакал. И на следующее утро, когда Джорджо сел за стол и вежливо попросил добавку к завтраку, как окончательное доказательство, не оставляющее сомнений, что этот ребёнок — его, внутри него что-то надломилось и одновременно обрело форму. Он наконец нашёл цель. С тех пор он не притрагивался к алкоголю. Последние девять лет принесли ему своего рода исцеление. Отцовство перестроило его. Вернуло чувствительность, но одновременно сделало более собранным и дисциплинированным. Джорджо стал его тенью, лучшей частью его самого. Братья это видели и гордились им. Даже Энтони однажды сказал, хлопнув его по плечу: — Он твое искупление, брат. Но теперь… теперь возвращалась Пенелопа. Колин сидел один в своей спальне, с бокалом портвейна в руке, который, к счастью, так и оставался нетронутым. Он ещё не сказал Джорджо, что она будет на сегодняшнем балу. Что он может увидеть женщину, которая когда-то значила для него всё. Которая до сих пор значила больше, чем он осмеливался признать. Он закрыл глаза и позволил старым воспоминаниям подняться. Любовь и преданность, которых он не заслужил. Её губы, изгибающиеся в ту самую секунду, когда она собиралась сказать что-то блестящее и знала об этом. Её смех — Господи, её смех. Ощущение, будто он наконец влез в собственную кожу после того, как слишком долго носил чужую — в ту ночь, когда он поцеловал её в саду, когда должен был начать ухаживать за ней по всем правилам, но не сделал этого, потому что тогда ещё не понимал, что на самом деле чувствует. А затем — предательство. Разоблачение Уистлдаун. Ложь. Стыд. Гнев. Но ему не понадобилось много времени, чтобы понять: она не делала этого из злобы. Она пыталась защитить его от Марины и скандала. Это было неуклюже, болезненно, но не жестоко. Трусом был он. Не она. И теперь, спустя столько лет, он снова увидит её. У неё был муж и дети, целая жизнь, в которой она наконец расцвела. А у него — никакого права на неё. И всё же мысль о ней заставляла его понимать: его чувства никогда не умирали. Они лишь стали тихими. И теперь самый мучительный вопрос был не в том, посмотрит ли она на него с ненавистью, а в том — посмотрит ли она вообще. Из коридора донёсся голос Джорджо: — Отец? Я не могу решить, какой галстук-крават привлечёт больше внимания к моим глазам. Не хотелось бы растрачивать их эффект впустую. Колин слабо хмыкнул и поставил бокал портвейна. — Иду, Казанова. Он поднялся, застегнул сюртук и посмотрел на себя в зеркало. Он встретится с ней. И со своими последствиями. И, возможно, ещё не поздно сказать то, что должно было быть сказано много лет назад.

***

Платье было прекрасным. Возможно, даже слишком прекрасным. Пенелопа стояла перед зеркалом в своей приватной гардеробной, разглаживая ладонями мягкий шёлк украшенной пурпурной ткани — выбор, конечно же, Рен. Смелый оттенок, выгодно подчёркивающий её светлую кожу и медные волосы; вырез — достаточно дерзкий, но всё же элегантный; лиф — сидящий так, чтобы напоминать свету, что леди Деблинг не только жива и здорова, но и процветает. Она выглядела… по-настоящему сияющей. И всё же, стоило ей задержать взгляд на себе, как знакомое беспокойство снова начало подниматься внутри. Прошли годы с тех пор, как она слышала голос Вайолет, раздающийся по бальному залу, или чувствовала холод, который приносило присутствие Колина. Все они тогда встали на его сторону — и это было понятно, хотя и больно. Даже Элоиза, хотя её боль была куда более сложной и личной. Со временем Пенелопа отпустила стыд. И горе тоже стало тише. Теперь у неё была своя жизнь — семья, работа, счастье. Но её дочь… Рен была новой для этого мира. Яркой, свежей, любимой. Она не заслуживала тяжести прошлого Пенелопы. Ни осуждающих взглядов, ни шёпота за спиной. Она лишь слегка повернулась, чтобы взять серьги, когда почувствовала позади присутствие — тёплое и родное, как солнечный свет через витраж, в котором даже её несовершенства казались мягче. Альфред. Он стоял там, наблюдая за ней, сложив руки на жилете, и в его взгляде было что-то между тревогой и едва сдерживаемой ревностью. — Ты хмуришься, — заметил он. Она попыталась разгладить выражение лица, но поняла, что уже поздно. — Нет. — Хмуришься, — повторил он и сделал шаг ближе, затем ещё один, пока его руки не легли ей на бёдра. — И ты великолепна. Опасное сочетание. Она закатила глаза, с лёгкой улыбкой. — Ты предвзят. — Верно, — согласился он, наклоняясь и целуя её в обнажённое плечо над вырезом платья с открытыми плечами. — Я нерационален, когда речь о тебе. Она немного расслабилась под его прикосновениями, но пока не прижалась к нему полностью. — Они пригласили нас только из-за Рен. — Нас пригласили, — твёрдо сказал он. — Точка. — Мне всё равно, что они обо мне думают, — спокойно сказала она. — Но мне не всё равно, что они подумают о ней. Я не хочу, чтобы на неё легла тень моего прошлого. Альфред помолчал, затем медленно выдохнул ей в спину. — Ты не единственная, кто изменился, любовь моя, — тихо напомнил он. — И если ты думаешь, что я позволю тебе исчезнуть из моего поля зрения хоть на секунду этим вечером, особенно в таком виде, ты глубоко заблуждаешься. Она резко повернулась к нему, удивлённая — и, если честно, чуть опьянённая тем собственническим тоном в его голосе. Его взгляд скользнул по ней, темнея, задерживаясь на линии груди, на изгибе ключиц. — Пусть смотрят, если хотят. Пусть вспоминают всё, что им угодно. А я помню, что почувствовал в первый раз, когда ты позволила мне любить тебя. И я с тех пор так и не оправился. Её дыхание сбилось. Жар его рук поднимался по спине, растворяя сомнения, а его губы у шеи окончательно выбивали почву из-под ног. — Ты всегда принадлежала себе, — произнёс он, касаясь губами её кожи. — Но я эгоист. И сегодня, когда они будут смотреть на тебя, я хочу, чтобы они понимали: это ко мне ты возвращаешься. Это на меня ты смотришь, когда никто другой до тебя не достаёт. Её руки скользнули ему на плечи, пальцы запутались в волосах на затылке, притягивая ближе. — Ты ведёшь себя собственнически, — прошептала она. — Знаю, — тихо ответил он. — Это преступление. И тогда он поцеловал её — тем поцелуем, который говорил: ей нечего бояться. Что бы ни ждало их этим вечером, они встретят это вместе. Когда они наконец оторвались друг от друга, запыхавшиеся и слегка дезориентированные, Пенелопа прижалась лбом к его лбу и тихо рассмеялась. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Я просто хочу занять твои мысли, — сказал он с лёгкой усмешкой, проводя костяшками пальцев по её щеке. — Чтобы они не начали крутиться по кругу. И, возможно, чтобы твоя помада размазалась достаточно, и мы могли бы прийти немного неприлично поздно. Она ахнула и легко шлёпнула его по груди, но не отстранилась. Когда они спустились по лестнице двадцать минут спустя, и его рука уверенно лежала у неё на спине, страха в ней уже не было. Была любовь. А это, как всегда, делало её непобедимой.

***

Он почувствовал их ещё до того, как увидел. В воздухе произошёл едва уловимый сдвиг, и по бальному залу прокатилась тишина — разговоры начали стихать, шеи незаметно поворачивались к входу. Энтони стоял у подножия лестницы, рядом Кейт, её рука легко лежала на сгибе его локтя, улыбка — безупречно вежливая и отточенная. Это был особый семейный приём в честь их племянницы Аманды, и до этого момента всё шло прекрасно. Аманда выглядела великолепно, её уверенность в последнее время заметно укрепилась благодаря преданной дружбе с её подругой Рен Деблинг. Само это имя заставило желудок Энтони сжаться. Он повернулся, мгновенно придав лицу нейтральное выражение, как раз в тот момент, когда дворецкий громко и торжественно объявил: — Его светлость граф и графиня Гленмур, и леди Рен. Пенелопа. Спина Энтони мгновенно напряглась, когда он её увидел. Он не встречал её с того самого периода после истории с Колином, и всё же она выглядела так, словно ничуть не изменилась. Или, точнее — словно стала той женщиной, которой ей всегда было суждено быть. Царственная. Сияющая. Совершенно не подверженная взглядам. Её муж был высоким, сдержанным присутствием рядом с ней; её рука спокойно лежала на его локте, а его ладонь накрывала её пальцы с той самой защитной уверенностью, которую Энтони сразу узнал. А Рен… она была по-настоящему ослепительна — с тем же тихим огнём в глазах, который он помнил по юности Пенелопы. В ней явно чувствовалась искра Фезерингтонов — это он понял мгновенно. Энтони сглотнул, когда вина мягко накрыла края его гордости за то, как он подвёл её. Он знал это уже какое-то время. Годами он наблюдал, как рушится его брат, принимал молчание Элоизы и понимал, что под поверхностью происходило нечто ужасно неправильное — то, что они все предполагали, но ни разу не удосужились проверить. Он не защитил её. Не так, как клялся защищать каждую женщину, связанную с его семьёй. И хуже всего — он никогда не спросил её сторону. Он почувствовал, как пальцы Кейт чуть крепче сжали его предплечье — мягкое, понимающее напоминание. Она знала, что это значит. Он сделал шаг вперёд, заставляя себя дышать и придавая движениям хоть какую-то видимость достоинства. Пока что он будет хозяином вечера. Но он не уйдёт сегодня, не поговорив с ней. Не попытавшись.

***

Издалека по залу у Вайолет перехватило дыхание. Пенелопа. Когда-то она представляла, как поможет ей надеть свадебное платье. Как поправит фату, уберёт прядь волос за ухо, поцелует в щёку и тихо прошепчет, как гордится ею. Вместо этого она оказалась беспомощной свидетельницей того, как будущее, которое она так бережно выстраивала в сердце, погибло в одно мгновение — жестоко и окончательно. И теперь Пенелопа стояла в уверенном платье оттенка фиалки — цвета самой Вайолет — и всё же он будто принадлежал ей больше, чем кому-либо. Словно так и должно было быть всегда: словно она наконец обрела то место, которому была предназначена, но которое у неё когда-то отняли. За глазами Вайолет вспыхнула вина. Она помнила Пенелопу девочкой — всегда сжимающей книгу слишком крепко, всегда слушающей, всегда верной и всегда наблюдающей. Вайолет хвалила её молчание, не понимая, каким тяжёлым оно могло быть. Она слишком быстро встала на сторону боли своих детей и слишком поздно увидела в этой девочке ту, которую следовало любить как свою собственную. Её голос дрогнул, когда она повернулась к Элоизе: — Она ведь прекрасна, не правда ли? Элоиза кивнула, сглатывая так, словно не могла ответить. Вайолет почувствовала ту самую боль, что приходит вместе с ценой гордости и молчания, но вместе с ней — и надежду. Возможно, ещё не всё потеряно: не для того, чтобы вернуть утраченное, а чтобы построить что-то новое.

***

Она знала, что Пенелопа придёт. Аманда с восторгом говорила об этом с того самого момента, как Энтони сообщил им о её согласии. Но ничто — абсолютно ничто — не могло подготовить её к тому, какой она окажется перед глазами. Её Пенелопа. Она выглядела совершенно иначе и в то же время — абсолютно так же. Элоиза смотрела через весь бальный зал, где её бывшая подруга стояла рядом со своим мужем — не просто стояла, а жила. В ней было что-то, по чему Элоиза сама давно тосковала. Уверенность. Спокойствие. Наполненность. Столько лет молчания. Писем, так и не написанных. Слов, так и не произнесённых. Когда-то она была уверена, что боль от предательства Пенелопы — самая сильная в её жизни. Но теперь понимание того, что она позволила пройти стольким годам, даже не попытавшись понять, было больнее. Ей хотелось подойти к ней. Сказать: я всё знаю теперь. И мне жаль. И я должна была быть рядом. Но с чего начинают после стольких лет? Как извиняются за то, что не увидели: Пенелопа никогда не хотела причинить им боль, она лишь пыталась защитить их всех? Она перевела взгляд на свою дочь — стоящую с гордой улыбкой и смотрящую на Рен так, словно та была целым миром. Трудно было не быть переполненной эмоциями при виде своей дочери — больше не той разочарованной девочки, которая когда-то стояла на краю каждого бала с одиноким взглядом. Аманда так напоминала саму Элоизу в юности: умная, резкая на язык, слишком «слишком» для общества, которое предпочитало девушек милых и молчаливых. И какое-то время за эту яркость ей приходилось платить — тени ранних лет, когда она переживала утрату Марины и сложное начало отношений с Филипом, оставили Аманду неуверенной в своём месте в мире и слишком напуганной, чтобы тянуться к людям. Но Рен изменила это своей лёгкой безусловной принятием и непоколебимой верностью. Каким-то образом девочка с талантом Пенелопы Фезерингтон видеть то, что другие упускают, помогла Амандe выбраться из её боли и превратить её во что-то более светлое. Элоиза не принимала это как должное. Не могла. Видеть, как её дочь смеётся свободно, было подарком, о котором она даже не умела просить. И этот дар пришёл от Бриджертона и Деблинга, соединённых дружбой. И она, со всеми своими взглядами и всеми прошлыми сожалениями, могла чувствовать только глубокую, безмолвную благодарность к самой настоящей подруге своей жизни — за то, что та вырастила версию её самой и подарила её дочери ту дружбу, которую они когда-то разделяли.

***

Колин старался не оборачиваться. Он почти весь вечер провёл в тени, держась рядом с Джорджио и делая всё возможное, чтобы удержать своего чересчур обворожительного сына в рамках приличий. Но когда церемониймейстер объявил её, тело отреагировало раньше, чем разум успел вмешаться. Пен. Сердце дёрнулось, будто испуганная лошадь. Он видел её однажды — лишь мельком, девять лет назад, в ясное утро в Гайд-парке. Он тогда задержался под их ивой, как трус, и наблюдал, как она смеётся над чем-то, сказанным её мужем. И всё же сейчас она стала ещё прекраснее, ещё более сияющей — и настолько недосягаемой, что это почти не поддавалось пониманию. Она была такой, какой он её помнил, и одновременно — совсем другой. В её глазах больше не было поиска одобрения. Улыбка не дрожала в уголках. В ней не осталось той девушки, которая когда-то смотрела на него так, будто он был её солнцем. И это убивало. Потому что он сломал её. Оставил её тогда, в том переулке. Сказал слова, которые мужчина не имеет права говорить женщине — особенно той, которую любит. А он любил. Боже, как он любил. Просто понял это слишком поздно — уже после того, как она исчезла. После Ливорно, где он пытался убежать от собственной горечи и от памяти о ней. После Индии, где он гнался за ясностью, как глупец, хотя правда всегда была очевидна. Его сердце никогда не переставало принадлежать ей. Он посмотрел на своего сына — и на своё спасение — и медленно выдохнул. Он уже однажды разваливался на части, но больше не позволит этому повториться. Он стал лучше, разве нет? Он стал тем, кем его сын мог бы гордиться. Значит, возможно, тот человек, которым он стал теперь, мог бы оказаться тем, кем гордилась бы и она.

***

Карета остановилась прямо у Бриджертон-Хауса: ступени были залиты тёплым золотым светом фонарей, а по обе стороны стояли лакеи в безупречной ливрее. Пенелопа медленно выдохнула, сильнее прижимая веер к ладони в перчатке. — Мы на месте, — сказала Рен, в голосе которой звенело нетерпеливое предвкушение. — Мама, посмотри на фонари. Это прекрасно. Пенелопа улыбнулась радости дочери, стараясь хотя бы отчасти разделить её. Она повернулась к Альфреду: его рука уже легла ей на поясницу, мягко, успокаивающе. С того момента, как они покинули дом, он не позволил ей отдалиться ни на шаг. Он наклонился ближе, когда они спускались из кареты. — У тебя это лицо, — тихо сказал он у самого её уха. — То самое, из-за которого у меня сердце сжимается, потому что ты всё ещё сомневаешься в том, что вижу я. Она выдохнула дрожащий воздух, пальцами найдя сгиб его локтя. — Это так заметно? — Для меня? Всегда. Ты выглядишь и являешься воплощением совершенства. И если тебе это поможет — я никогда не перестану видеть тебя такой. Он посмотрел на неё так, будто она была единственным, на что стоило смотреть в этом мире. Даже спустя почти двадцать лет брака он всё ещё умел заставить её чувствовать себя любимой. Он поцеловал её костяшки пальцев, затем выпрямился и снова с гордостью предложил ей руку. Они вошли в парадный холл, откуда уже доносилась музыка, смех и звон бокалов. Пенелопа ощутила перемену в тот же миг, как переступила порог. Взгляды обратились к ним, и она увидела это в коротких вспышках: расширенные глаза, приоткрытые рты, внезапную тишину, в которой оживало прошлое — то самое, когда она когда-то появилась в изумрудном шёлке. Рен встала между ними, её платье было цвета глубокой сумерки, а рыжие кудри собраны высоко и украшены тонкими жемчужинами. — Все на нас смотрят, — прошептала она с восторженной улыбкой. — Это просто восхитительно. Пенелопа с трудом сдержала смешок. — Они смотрят на тебя, дорогая. — Вовсе нет, — проворчал Альфред. — Они все пытаются понять, как мне удалось столько лет держать твою мать только при себе. Пенелопа бросила на него взгляд, но в нём сквозило тепло, и она слегка сжала его руку. На другом конце зала Энтони Бриджертон оторвался от разговора с женой. Его осанка едва заметно напряглась, и взгляд сразу же нашёл её. На мгновение его выражение дрогнуло, брови слегка сошлись, словно он пытался совместить образ перед собой с той девочкой, которую когда-то знал. Затем его глаза смягчились — лишь на мгновение — и он едва заметно кивнул. Вайолет, стоявшая рядом с дочерью, повернулась следом, и когда её рука взлетела к груди, Пенелопа почти сбилась с шага. — Они не станут тебя отвергать, — тихо сказал Альфред. — Они слишком заняты тем, чтобы вспоминать, почему вообще это делали. — Я не о принятии говорю, — прошептала она, почти не шевеля губами. — Мне не важно, примут ли меня. Я просто не хочу, чтобы Рен оказалась между нами. Словно услышав её, Рен оглянулась через плечо, широко распахнув глаза, впитывая роскошь зала. — Я могла бы здесь жить, — выдохнула она. — Как думаете, леди Бриджертон разрешает кому-нибудь спать в бальном зале? Пенелопа тихо рассмеялась. — Только тем, кто слишком увлёкся угощениями, дорогая. С другого конца зала Элоиза стояла неподвижно, словно из камня, по одну сторону от неё — Аманда. Она выглядела старше, да, но во всём остальном оставалась прежней: тот же упрямый наклон подбородка, тот же острый ум, читающийся в выражении лица, та же красота в своей простой, почти неосознанной форме. Она всегда слишком явно показывала эмоции, чтобы скрыть то, что вызвал в ней вид Пенелопы. Она пока не могла заставить себя посмотреть прямо, но всё же поймала восторженную улыбку и лёгкий взмах Аманды. Она ответила ей кивком и улыбкой, а затем её взгляд скользнул в сторону, притянутый к углу зала, где стоял Колин с молодым человеком, которого она не узнавала, хотя между ними угадывалось несомненное сходство. Она изучала их всего мгновение, но этого хватило, чтобы заметить ещё кое-что. Колин выглядел лучше. Здоровее, чем в их последнюю встречу в парке — тогда он казался человеком, который питается гневом и болью. Сегодня же он стоял прямее. Тень в его взгляде не исчезла полностью, но больше не опустошала его лицо. И всё же в его взгляде, когда он повернулся и увидел её, было что-то слишком напряжённое. Не страсть — нет. Скорее узнавание. Как будто он наблюдал, как оживает воспоминание: одновременно чужое и слишком знакомое, и с оттенком обладания, принадлежащего лишь прошлому. Тёплое прикосновение к её пояснице вернуло её в настоящее. Она повернулась и увидела, что лицо Альфреда потемнело. — Мне не нравится, как он на тебя смотрит. На её губах медленно появилась улыбка. — Ревность тебе к лицу. Он не улыбнулся в ответ, лишь встретил её взгляд и спокойно сказал: — Ты моя. — Безусловно. Она вложила свою перчатку в его ладонь, и они вместе шагнули вперёд через двери бального зала — мимо старых ран, виноватых взглядов, воспоминаний о том, кем она когда-то была, — навстречу музыке и своей удивительной дочери, которая уже была увлечена разговором Аманды. И мимо призрака взгляда за её спиной, который уже растворялся в толпе.