Fledgling Fiends

Оркестр заиграл тот же вальс, который когда-то впервые пробудил между Альфредом и Пенелопой нечто неуверенное и невыраженное словами много лет назад. Её рука была в его руке, и их шаги находили гармонию так, словно времени между ними никогда не существовало. Они скользили по залу с лёгкостью пары, созданной годами понимания, боли и терпеливой радости. Её щёки горели, но не от движения. Это был жар от того, что её так открыто любили. Альфред держал её с тем же благоговением, с каким сделал ей предложение в тот день в оранжерее, словно она всё ещё оставалась чем-то драгоценным — даже теперь, после всего. Она подняла на него взгляд и улыбнулась почти машинально. — Ты смотришь на меня так же, как в ночь предложения в оранжерее. Но в его глазах не было привычного озорного блеска. Он был напряжён. Сжат, словно пружина. — Потому что я вспоминаю, — признался он. — Сегодня есть что-то… будто это уже было. — Танец на балу Бриджертонов? — уточнила она. — То, как на нас смотрел один из Бриджертонов, пока я танцевал с тобой — да, — сказал он, пытаясь придать голосу лёгкость. Но улыбка не коснулась глаз. — Дежавю. Она нахмурилась. — Ты думаешь о нашем предложении? — Нет, — его рука чуть крепче легла на её талию. — Я думаю о той ночи, когда я должен был сделать предложение. Когда ты спросила меня… может ли привязанность вырасти со временем. Воспоминание ударило в неё неожиданно резко. Какая же она тогда была молодая. И как неуверенно, как уязвимо прозвучал тот вопрос. — Я тогда сказал нет, — продолжил Альфред, и голос его был натянут. — Или не “нет”, но что-то хуже. Что-то трусливое. Я сказал, что не знаю, есть ли в моём сердце место чему-то большему, чем моя работа. Она всмотрелась в его лицо и увидела трещину в его самообладании. Снаружи это не заметил бы никто другой. Но она — видела. Чувствовала это в том, как крепко его рука сжимала её ладонь, уже не просто в танцевальном ведении. — Я жалею об этом больше, чем о чём-либо в своей жизни, — тихо сказал он. — Если бы у меня тогда хватило смелости признать то, что ты уже начала заставлять меня чувствовать… я бы не потерял столько времени. Я бы не оставил место Колину, чтобы он мог тебя у меня забрать. И тебе не пришлось бы пройти через всю ту боль. — Ох, Альфред, — прошептала она, и у неё сжалось сердце. — Я подвёл тебя, — голос его стал совсем хриплым. — Я не сумел бороться за тебя тогда, когда это было важно. И ты страдала из-за этого. Она остановила их шаг и положила ладонь ему прямо на сердце. — Нет. Это был путь, который мне нужно было пройти. Я не была с тобой честной. Я была влюблена в мечту и не отказалась бы от неё, пока сама не увидела бы, что это был кошмар. Если бы тогда всё сложилось иначе, я бы, возможно, всю жизнь гадала, что могло бы быть, и обижалась бы на тебя за то, что ты не был им. Но я этого не чувствую, Альфред. Никогда не чувствовала и не буду. Я благодарю Бога каждый день, что в итоге это был ты. Я бы прошла через каждую боль снова, если бы она всё равно привела меня сюда. Его выдох дрогнул, и тяжесть в его взгляде стала чуть легче. — Ты правда меня за это прощаешь? — Здесь никогда не было ничего, что нужно было бы прощать. Мы оба были глупы, но то, чего мы тогда не видели, за нас увидела любовь. Ей просто нужно было время — выстоять, выждать, стать сильнее, чем мы тогда умели быть. Она коснулась губами его щеки, и они снова начали двигаться в танце, но мгновение было прервано старой тенью. — Этот влюблённый дурак до сих пор не перестаёт смотреть, — пробормотал Альфред, и в голосе снова появилось напряжение, когда они сделали очередной поворот. — Я вижу его краем глаза. Точно так же, как тогда. Если он попытается прервать этот танец, чтобы вернуть твоё сердце… — Ты его ударишь? — легко предложила она. — Я его ударю, — сказал он ровно. Она тихо ахнула — почти возмущённо, но вместе с тем с предательским, тёплым восхищением от одной мысли, что он мог бы защищать её так. — Альфред. — Я шучу, — ответил он, хотя челюсть у него едва заметно напряглась. — Почти. Она наклонилась ближе, крепче переплетая их пальцы. — Он тебе не угроза. Ты это знаешь. — Знаю, — тихо сказал он. — Но ты — самая прекрасная женщина здесь. А он — глупец, который слишком хорошо понимает, что потерял. И снова она почувствовала это — сладкое, почти болезненное падение внутрь себя, которое всегда приходило, когда муж напоминал ей, кому она принадлежит. Их танец уже подходил к концу, но прежде чем они успели сойти с паркета, к ним приблизилась тень. — Лорд Деблинг, — произнёс Энтони Бриджертон, коротко, но искренне кивнув Альфреду, прежде чем перевести взгляд на Пенелопу. — Леди Деблинг. Она чуть склонила голову, настороженно. — Виконт Бриджертон. — Могу ли я… — горло Антони напряглось, заметно с трудом проглотил он слова. — Могу ли я пригласить вас на следующий танец? Из всего, к чему она готовилась сегодня вечером — вежливые улыбки, молчаливое чувство вины, возможно даже тихое слово от Вайолет — этого в её ожиданиях не было. — Я… — её взгляд невольно метнулся к Альфреду, который уже внимательно наблюдал за ней. Она увидела в нём тревогу, тот самый защитный инстинкт, который никогда его не покидал. — Я буду рядом, — тихо сказал он, проводя большим пальцем по её перчатке. И, глядя на Антони, его взгляд говорил без слов: «Ещё раз её ранишь — и я тебя уничтожу». Антони сглотнул и протянул руку. Пенелопа приняла её, хотя сердце у неё билось неровно. Когда он повёл её обратно на паркет, вокруг снова поднялся приглушённый шёпот, который на мгновение стих. Она смотрела только на пространство между ними, не зная, куда деть взгляд. — Вы выглядите прекрасно, — тихо сказал Антони. — Как и всегда. Пенелопа смогла лишь вежливо кивнуть. — Спасибо. Танец не был неловким, но и лёгким его назвать было нельзя. Он был тяжёлым — от всего, что между ними осталось несказанным. — Я не жду прощения, — наконец сказал он. — Но, пожалуйста, позвольте мне всё равно сказать это. Я был неправ, Пенелопа. Глубоко и непростительно неправ. Она не ответила. — Я считал, что защищаю свою семью, — продолжил он, — но, делая это, я оставил без защиты одного из самых верных её членов. Я мог часами разбирать споры арендаторов из-за заборов, но когда дело касалось тебя, моей сестры по духу, я даже не попытался выслушать тебя, прежде чем вынести приговор. Я подвёл тебя. Самым постыдным образом. Она наконец посмотрела на него, и её голос прозвучал резко: — Да. Антони кивнул. — Ты сделала для моей семьи больше, чем я когда-либо осознавал. Колин… он был слишком поглощён собственной виной, чтобы рассказать нам всю правду. А Элоиза… — он замялся. — Она скорбела по тебе. Она до сих пор скорбит. В глазах Пенелопы защипало, но она не позволила слезам упасть. Она уже выплакала достаточно — слёзы растерянности, боли, утраты. Её траур по тем, кто выбирал видеть в ней только удобную «злодейку», закончился. — Проще было видеть во мне злодейку. Я была Уистлдаун — и ничто другое уже не имело значения. — Я жалею об этом каждый день, — сказал Антони, и голос его дрогнул. — Мы должны были поддержать тебя. И ты, несмотря ни на что, построила нечто прекрасное, Пенелопа. И я никогда не смогу простить себе, что не был рядом, чтобы защитить тебя. Они снова повернули, и теперь он был ближе — и она могла видеть в его глазах не только возраст, но и усталость, раскаяние и цену гордости. — Я хочу всё исправить, — сказал он. — Что бы это ни значило для тебя. Пенелопа молчала, обдумывая это. Ему нечего было вернуть ей — всё, что могло быть восстановлено, уже было собрано заново другими, более верными руками. — В былые времена, — начала она, — я бы отдала всё, чтобы услышать от вас эти слова. От любого из вас. Я думала, что не смогу дышать без вашего одобрения. Она почувствовала, как он напрягся. — И вы даже не можете представить, как сильно это меня сломало, когда вы все отвернулись. Когда я поняла, что никто из вас не счёл нужным хотя бы спросить, почему. Она подняла на него взгляд. — Но, видите ли, я не осталась сломленной. Я научилась жить без вас. Без вашей защиты. И более того — я нашла любовь, которая не исчезает, когда становится трудно. Я построила свою собственную семью, которая любит не только удобные, «приемлемые» части меня. Я больше не та несчастная девочка, которая сидела в вашей гостиной и надеялась, что хоть кто-то решит, что она чего-то стоит. Глаза Энтони блеснули. — Вы всегда имели значение. — Но вы этого не доказали, — возразила она. — Не тогда, когда это было важно. И это нормально. Потому что это сделал кто-то другой. Она взглянула на Альфреда, который стоял у края зала и напряжённо наблюдал за ней, не отводя взгляда. Он всегда её видел — и будет видеть всегда. Энтони тоже посмотрел в ту сторону и серьёзно кивнул. — Я бесконечно благодарен ему. За то, что он сделал то, что должен был сделать я, и дал вам то, чего вы всегда заслуживали. Она глубоко вдохнула, когда музыка подошла к последнему такту. — Я готова к осторожному прощению. Не потому что мне это нужно, а потому что я хочу, чтобы наши дети учились на наших ошибках, — твёрдо сказала она. — И я верю, что моя дочь уже учится. Он улыбнулся и опустил голову, смиренно. — Спасибо вам за вашу милость. Когда танец закончился, Энтони проводил её обратно к краю танцпола, где уже ждал Альфред. Она снова вложила свою руку в его, и Энтони кивнул ещё раз — на этот раз легче, с заметным облегчением — и отошёл. Альфред наклонился к ней с тревогой: — Ты в порядке? Она выдохнула. — Думаю… теперь да.

***

Элоиза стояла у края танцевального зала, крепко сжимая пальцами ножку бокала с шампанским. Пенелопа только что вернулась с танца с Энтони, с самим Энтони. Энтони, чья гордость годами не позволяла ему даже произносить её имя. И всё же теперь он пересекал зал с расслабленной осанкой, и на его лице впервые за долгое время не было усталости — он выглядел умиротворённым. Элоизу поразило это непривычное зрелище. Спокойствие так долго ускользало от её брата, особенно когда дело касалось Пенелопы. Что произошло между ними на танцполе, что он теперь выглядел легче, чем когда-либо за последние годы? Сама Пенелопа выглядела… собранной. Красивой, да, но не только. Цельной. Такой, какой Элоиза когда-то представляла их обеих — рядом, как женщин, идущих по жизни вместе. Но теперь она наблюдала со стороны. Пенелопа улыбалась лорду Деблингу — Альфреду, напомнила себе Элоиза. Мужчине, которого она когда-то без раздумий списала со счетов, решив, что никто не сможет по-настоящему понять Пенелопу. Но то, как он смотрел на неё сейчас, как его пальцы мягко обхватывали её локоть, как он наклонился, чтобы тихо сказать что-то, от чего она рассмеялась, говорило об обратном. Он не просто увидел Пенелопу. Он защищал её. Ценил её. Любил её так, как Элоиза никогда до конца не верила, что способен любить кто-то, кроме неё самой. «И меня не было рядом, чтобы разделить её счастье». Её не было рядом ни для чего. Эта мысль пронзила её глубоко: она упустила так многое. Было столько возможностей протянуть руку, выслушать, извиниться. Вместо этого она выбирала молчание. И теперь она понимала: молчание может быть жестоким даже сильнее слов. Через весь бальный зал голубые глаза Пенелопы встретились с её серыми — и на мгновение между ними повисла тяжесть прошлого, полная всего того, что они могли бы сказать в другой жизни. Затем Пенелопа отвела взгляд, вновь обращая внимание на Альфреда, когда он снова взял её за руку, и их мир словно замкнулся вокруг них. Элоиза выдохнула, чувствуя, как на задней стенке горла поднимается горькая зависть. Этот мир пока так и не открыл для неё свои двери. Но, боже, как же ей хотелось снова быть впущенной внутрь.

***

17 июня Сегодняшний бал подтвердил две вещи: 1. Даже самые пышные рукава не могут скрыть того факта, что Крессида Каупер — это дьявол в обличье человека. 2. Пенелопа Фезерингтон моя, я её, и мы слишком опасны, если нас оставлять без присмотра. Всё началось на балу с поистине отвратительными охотниками за богатствами и ещё более отвратительным лимонадом. Мы с Пенелопой заняли уголок за ужасным папоротником в горшке, споря, стоит ли нам развести небольшой костёр, чтобы уйти пораньше, когда, словно змея в кричащих драгоценностях, подкралась Крессида, вся из оскала и приторной вежливости. — О, Пенелопа, — проворковала она достаточно громко, чтобы услышала половина зала. — Этот цвет такой… смелый. Я так восхищаюсь женщинами, которые не стесняются привлекать к себе внимание. Пенелопа покраснела, и я, не отличавшаяся сдержанностью, ответила: — И все же это все же мягче, чем вся ваша личность, мисс Каупер. Смелость, в конце концов, достойна восхищения. Злоба, замаскированная под манеры? Уже не так достойна. Крессида побледнела. Счет: Элоиза 1, Сатана 0. Она ушла в раздражении, вероятно, чтобы написать что-нибудь мелочное в своем маленьком дневнике, вроде: — Сегодня я разрушила жизни своими искусственно созданными прическами и язвительными замечаниями. Мама будет так гордиться мной. Я всё ещё поздравляла себя, когда это случилось. Барон Кейн Уэстли, человек, питавший слабость к бархату, подошёл ко мне и пригласил на танец. Он печально известен тем, что прерывает симфонии, чтобы импровизированно читать стихи о себе. Прежде чем я успела возразить, Пенелопа тут же принялась действовать. — О! Простите меня, милорд, — сладко сказала она, — но мисс Бриджертон уже пообещала мне этот танец. Затем она хитро посмотрела на меня и протянула руку. Естественно, я взяла её, и мы потанцевали. Ну, на самом деле, мы не танцевали. Мы один раз покружились, демонстративно сделали реверанс, а затем снова рухнули, смеясь, за папоротником. Но клянусь вам, в тот момент, когда рядом со мной была моя сообщница и такая же изгой, я поняла, что мы с ней — хорошая пара. Она защищает меня, когда на меня нападают. Я защищаю её, когда она сомневается в себе. А когда все остальное терпит неудачу, мы портим бал ровно настолько, чтобы это стало хоть сколько-нибудь терпимым. Элоиза ___________ — Ты это видела? — с настойчивым шёпотом спросила Рен Аманду из-за своего укрытия за кадками с растениями. — Я видела всё, — прошептала в ответ Аманда, её глаза сияли. — Мой дядя танцевал с твоей мамой. Моя мама смотрела на неё с тоской. Это просто великолепно. — Не великолепно, — сказала Рен, опуская веер. — Это разбивает сердце. Они скучают по тому, кем были друг для друга. Просто не знают, как снова к этому вернуться. — Зато мы знаем. — Аманда потянула Рен за руку. — Пойдём. Они расположились на краю танцевальной площадки — достаточно близко, чтобы их заметили, но не настолько, чтобы заслужить выговор, — и начали. Это был не настоящий танец. Не совсем. Небольшой поворот. Реверанс настолько глубокий, что Аманда едва не потеряла равновесие. Рен изобразила, будто обмахивается веером после только что услышанного ужасно скандального известия. Аманда схватилась за грудь, словно вот-вот упадёт в обморок. Они захихикали — громко и совершенно намеренно, и через весь зал увидели, как это произошло. Их матери наблюдали за ними. Они не хмурились и не выглядели раздражёнными. И не казались смущёнными. Просто смотрели с любопытством, а потом… Пенелопа повернулась к Элоизе. Элоиза повернулась к Пенелопе. На один затаённый миг их взгляды встретились с удивлением, словно прошлое вдруг сложилось с настоящим в единое целое. А затем появилась улыбка. Не широкая и не показная. Та самая улыбка, которую дарят лишь тайком. Сердце Рен переполнилось радостью. — Она улыбнулась! — взвизгнула она. — И улыбнулась в ответ! — восторженно взвизгнула Аманда. Прежде чем они успели придумать следующий шаг или хотя бы сказать «у нас получилось», их прервал отчётливый звук целенаправленно приближающихся шагов. Перед ними остановились двое молодых мужчин, безошибочно выдававших своё высокое положение в обществе. Рен обернулась и невольно задержала дыхание. Первый был, что ж… довольно пугающим. Каштановые кудри, тёплая смуглая кожа, плечи шире, чем это было необходимо, и настолько чёткая линия челюсти, что её можно было бы измерять транспортиром. Но дело было не только во внешности. Было что-то в том, как он двигался — уверенно, целеустремлённо, с тихой уверенностью человека, выросшего под тяжестью семейного наследия и сознательно решившего нести этот груз дальше. Второй был его полной противоположностью. Оливковая кожа, слегка разбойничий вид и улыбка человека, который считал происходящее самым увлекательным зрелищем за весь вечер. — Кузина, — произнёс серьёзный, обращаясь к Аманде. Его голос был сдержанным и суховатым. — Ваше выступление привлекло немало внимания. Мне бы не хотелось, чтобы о вашей репутации судили по пересудам. Немного больше осмотрительности могло бы… Ах. Значит, Бриджертон. Вероятно, старший сын. Тот самый, с бесконечными правилами и унаследованными титулами. Рен внутренне приготовилась. Аманда заметно поникла под его взглядом, её улыбка дрогнула. Но прежде чем она успела ответить, Рен шагнула вперёд. Её голос прозвучал спокойно, но без малейшего раскаяния. — …пойти на пользу семейной репутации, — закончила она за него, складывая руки перед собой. — Да-да, вечный ужас перед запятнанным именем. Скажите, этому учат с рождения или вместе с фамильной печаткой выдают? Сговорчивый молодой человек коротко рассмеялся. Менее сговорчивый наконец повернулся к ней полностью, словно впервые по-настоящему её увидел. Он изучал её тем особенным оценивающим взглядом, от которого по коже пробегали мурашки, хотя и не совсем неприятные. — Простите, но Аманда была не единственной участницей этой выходки. Рен вскинула подбородок. — Если небольшая доза смеха шокирует высший свет больше, чем блуждающие руки лорда Вайнштейна или шестой бокал джина леди Элворт, то, возможно, проблема не в нас, а в приоритетах благопристойного общества. — Domina loquitur cum igne, — произнёс обладатель удивительных голубых глаз и романтичного акцента. (Леди говорит с огнём.) О, она уже не могла дождаться, когда расскажет своей сестре Ларк об этом мужчине, который говорил словно сонет и выглядел как воплощённый скандал. — Et tamen non comburit, — невозмутимо ответила она. (И всё же не сгорает.) Это вызвало у него широкую улыбку. — Touché, signorina. Громкое, нарочито выразительное покашливание прервало их словесную дуэль. Суровый молодой человек, похожий на строгого школьного наставника, стоял перед ними с безупречной осанкой, но его глаза были прищурены и направлены на своего слишком уж флиртующего спутника. Не сказав ему ни слова, он вновь перевёл взгляд на неё. Она знала, что он увидит. Рыжие волосы. Чуть более пышную фигуру. Боевой дух в её глазах. Она ждала привычного вежливого отвержения. Холодного кивка. Едва заметной усмешки, говорящей: «Ты не одна из нас». — Вместо этого вы говорите с необычной прямотой, — произнёс он осторожно. — А вы говорите так, будто являетесь выговором, принявшим человеческий облик, — парировала Рен. — Похоже, мы отлично подходим друг другу. В уголке его губ мелькнуло едва заметное движение. Почти улыбка. Почти усмешка. Та самая усмешка, которая делала его ещё привлекательнее, чего совершенно не следовало допускать, пока она всё ещё пыталась решить, нравится он ей или она его терпеть не может. Затем он снова повернулся к Аманде, уже заметно более задумчивый. — Не представишь нас друг другу? Брови Рен взлетели вверх. От удивления или от удовольствия — она и сама не знала. — Вы просите представить нас? Сейчас? — Так требуют приличия, — невозмутимо ответил он. — Разумеется, — бодро вмешалась Аманда. — Леди Рен Деблинг, позвольте представить моих кузенов: лорда Эдмунда Мукеша Бриджертона и мистера Джорджо Родоканакки Бриджертона. Рен присела в самом поверхностном реверансе — ровно настолько, чтобы соблюсти вежливость, но совершенно недостаточно, чтобы выглядеть кроткой. — Вы цените благопристойность, милорд, — сказала она всё тем же непоколебимым тоном, — а я ценю остроумие. Вероятно, именно поэтому мы уже успели оказаться по разные стороны баррикад. — Тогда будем надеяться, что наши споры останутся цивилизованными, — ответил он. — Мы только что это продемонстрировали. — Справедливое замечание, — признал он, слегка склонив голову. — Могу я рассчитывать на следующий танец, мисс Деблинг? Этого она никак не ожидала. Он хотел танцевать с ней? Не с какой-нибудь скромной девушкой с покладистым нравом и отсутствием собственного мнения? С ней? — Можете, — ответила она, не сумев сдержать лёгкую улыбку, когда протянула ему свою карточку танцев. Джорджо тоже шагнул вперёд, и в его глазах плясали озорные искры. — А могу ли я рассчитывать на танец после этого? Прежде чем Рен успела ответить, маленький карандаш, привязанный к её карточке танцев, с сухим хрустом переломился пополам между пальцами Эдмунда. — О, — невозмутимо произнёс он. — Как неосторожно с моей стороны. Рен приподняла бровь, а Джорджо расплылся в улыбке. Неужели это была… ревность? — И как же мне теперь записаться? — задумчиво протянул Джорджо. — Разве что ты одолжишь свой карандаш, кузен. Или, возможно, собственную кровь. — Позже сможете подать прошение, — холодно ответил Эдмунд. — А пока мисс Деблинг и я должны начать наш вальс. Он предложил ей руку, и она поколебалась лишь мгновение, прежде чем принять её. Несколько минут спустя они уже кружились по танцевальному залу. Её ладонь легко покоилась в руке Эдмунда, другая лежала на его плече. Он был настолько высоким, что ей приходилось слегка запрокидывать голову, чтобы встречаться с ним взглядом. — Должна предупредить, — сказала она, стараясь говорить непринуждённо, — я имею привычку считать шаги вперёд и назад и иногда тихонько напеваю мелодию себе под нос. В уголке губ Эдмунда появилась тень улыбки. — Прекрасно. А я обычно мысленно присваиваю каждому шагу соответствующее латинское название. Мой кузен не единственный хранитель классического образования. Рен тихо рассмеялась. — Он мне нравится. Кажется, он ужасный надоеда, но зато честный. — А я, выходит, нечестный? — Нет. Вы просто совершенно непроницаемы. Он на мгновение задумался. — Возможно, я просто хорошо воспитан. Рен улыбнулась вопреки себе. — То есть вы заранее репетируете свои мысли? — Я бы скорее назвал это умением ими управлять. — Звучит утомительно. — Не все столь непосредственны, как вы, мисс Деблинг. — И не все настолько себя фильтруют, что забывают, что на самом деле думают. На этот раз он действительно рассмеялся. Смех был, возможно, неохотным, но совершенно искренним. И от него в её груди возникло странное трепетное чувство, которого она прежде ни к кому не испытывала. — Вы весьма остры на язык, — заметил он. Они продолжали танцевать с удивительной лёгкостью, двигаясь в одном ритме и словно понимая темперамент друг друга так, будто танцевали вместе годами, а не считанные минуты. — Вы ожидали, что я окажусь скучной? — Я ожидал, что вы будете очаровательной. Но вы скорее обезоруживаете. Рен почувствовала, как её щёки вспыхнули. Ей было приятно. И одновременно совершенно непонятно. Это был комплимент или очередной из его завуалированных выпадов? Проклятье. У неё был прекрасный аналитический ум. Почему же именно его так трудно было классифицировать? — Вы всегда оскорбляете девушек во время танца? — Мне казалось, я делаю вам комплимент. — Похоже, мы оба в замешательстве. Я никак не могу решить, хочется мне с вами спорить или поцеловать вас. Слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их остановить. Впервые в жизни её мозг не успел за собственным ртом. Во время очередного поворота под музыку он слегка сбился с шага, но сумел мгновенно исправиться так, что никто ничего не заметил. Повисшая между ними тишина была натянута, словно тетива лука. — Вы не похожи ни на одну женщину, которую я когда-либо встречал, — наконец произнёс он. — Потому что я не собираюсь соответствовать чужим представлениям о том, какой должна быть. — Начинаю это понимать. Когда музыка стала медленнее, он чуть заметно наклонился ближе. — Могу я навестить вас завтра? — Завтра? — переспросила она, немного растерявшись. — Вы хотите увидеть меня? Снова? Его взгляд стал мягче. — Да. Если вы позволите. Рен прикусила нижнюю губу. — Вы должны знать, что я ужасно странная. Его брови слегка приподнялись с искренним интересом. — И в чём же заключается ваша странность? — Я слишком много читаю. Слишком быстро говорю, когда чем-то увлечена. У меня есть идеи о том, как римляне могли бы усовершенствовать свои акведуки, и, вероятно, я могу назвать трёх философов на каждого подходящего холостяка во всём Лондоне. Нужно было остановиться. Перестать говорить. Перестать раскрывать себя. Он улыбнулся. — Вы только что описали женщину моей мечты. Эти слова заставили её замереть. — Простите… что? Он ведь шутит. Или сошёл с ума. Или и то и другое сразу. Эдмунд снова тихо рассмеялся, и в этом смехе было что-то успокаивающее. — Я вовсе не шучу. Честное слово. Мне нравятся женщины, у которых в голове больше мыслей, чем шляпок. Я всегда придерживался принципа: «Мудрые говорят, потому что им есть что сказать; глупцы — потому что им необходимо что-нибудь сказать». Она рассмеялась, чтобы не позволить себе мечтательно вздохнуть. Он знал Платона наизусть. — Так что, могу я? — спросил он снова. Она встретилась взглядом с его глазами цвета красного дерева, проглотила глупую улыбку, которая так и рвалась наружу, и кивнула. — Да. Но будьте готовы к тому, что я буду с вами спорить. Он поклонился, не отводя от неё взгляда. — Я был бы разочарован, если бы вы этого не делали. С края танцевальной площадки Джорджо и Аманда наблюдали за ними с одинаково самодовольным удовольствием на лицах. — Даю им месяц, — пробормотал Джорджо. Аманда усмехнулась. — О, прошу тебя. Они поженятся через три недели.

***

Пенелопа едва успела насладиться чудом улыбки Элоизы, как почувствовала заметное напряжение рядом с собой. Она повернула голову и сразу заметила напряжённо сжатую челюсть мужа, мышцу, подёргивающуюся под кожей, и его взгляд, прикованный к танцевальному залу. Она проследила за этим взглядом и мгновенно нашла причину. Рен. Танцующую. С Эдмундом Бриджертоном. Её рука сама потянулась к руке мужа — не совсем от страха, а скорее из-за странной смеси ностальгии, тревоги и надежды. Их дочь, сияющая в голубом платье, улыбалась чему-то, что прошептал ей наследник Бриджертонов. Высокий, красивый, воплощение юного аристократа, он смотрел на Рен так, словно только что увидел огонь и был слишком зачарован им, чтобы подумать о спасении. Пенелопа снова взглянула на Альфреда. — Скажи что-нибудь. — Нет. Она постаралась не улыбнуться. — Дорогой… Он повернулся к ней и, прищурившись, напряжённо произнёс: — Ты ожидаешь, что я спокойно буду смотреть, как какой-то Бриджертон кружит вокруг моей дочери, словно вокруг первого весеннего ягнёнка? — Она всего лишь танцует с ним, а не выходит за него замуж. — Пока что, — пробормотал он и провёл рукой по лицу. — Почему это всегда Бриджертоны? — Он кажется… милым. И держит её весьма уважительно, — попыталась она его успокоить. — Он всё ещё Бриджертон. Пенелопа выдохнула, снова переводя взгляд на Рен и Эдмунда. — Я хочу радоваться за неё. И радуюсь. Но я бы солгала, если бы сказала, что моё сердце не сжимается при мысли о том, что она может связать свою судьбу с ними. Не то чтобы я не верила, что она достаточно сильна, просто… — Ты знаешь, какими жестокими они могут быть, — закончил за неё Альфред. — Да, — её голос едва слышно прозвучал в шуме бала. — И я помню, как больно было, когда они исчезли именно тогда, когда были нужны мне больше всего. Тогда Альфред повернулся к ней и крепче сжал её руку. Пенелопа снова посмотрела на дочь. Рен буквально светилась. Она держалась с достоинством, которое принадлежало только ей самой. Не сжималась от неуверенности и не ждала чьего-то разрешения сиять. — Но она не я, — тихо произнесла Пенелопа. — У неё есть мы. И мы научили её не обменивать собственную ценность на чужое одобрение. И должна признать… она выглядит счастливой. — Это так, — нехотя согласился Альфред. — А он выглядит… совершенно очарованным. — Именно поэтому я его и ненавижу. Пенелопа тихо рассмеялась и прижалась к его плечу. — Ты ведёшь себя очень драматично. — Я скорблю, — серьёзно произнёс он. — По тем временам, когда больше всего на свете она хотела сидеть в гостиной, читать книги по ботанике и спрашивать меня, создают ли пингвины пары на всю жизнь. — Она всё ещё делает это. — Не будет, если какой-нибудь Бриджертон всё испортит. Тогда Пенелопа повернулась к нему и положила ладонь ему на грудь. — Ты должен доверять ей, Альфред. И доверять тому, что мы воспитали её так, чтобы она знала себе цену. Он посмотрел на неё сверху вниз, и часть напряжения исчезла из его взгляда. — Я доверяю ей. Просто… мне не нравится ощущение, будто история повторяется. — Мне тоже, — прошептала она. — Но, может быть, на этот раз… может быть, всё закончится иначе. Некоторое время они молча стояли рядом, наблюдая, как их дочь кружится по бальному залу с сыном семьи, которая когда-то разбила сердце её матери. Это казалось невозможным. И одновременно удивительно поэтичным. — Это всё твоя вина, — пожаловался Альфред. — Моя? — Она слишком красива. Совсем как ты. Пенелопа положила голову ему на плечо. — Да, конечно. Очевидно, я спланировала всё это восемнадцать лет назад, пока она ещё была у меня под сердцем. Родить богиню и выпустить её в общество исключительно для того, чтобы мучить тебя. — Она одарила его сладкой, но опасной улыбкой. — Возмездие за всех тех жуков, которых ты продолжал тайком приносить в нашу спальню, думая, что я ничего не замечаю. Альфред прищурился, отчаянно пытаясь сохранить серьёзное выражение лица, и столь же отчаянно терпя поражение. — Ты ужасная женщина. Пенелопа наклонилась ближе, понизив голос ровно настолько, чтобы он мгновенно замер. — Разве ужасная женщина стала бы планировать похищение собственного мужа в библиотеку, чтобы помочь ему избавиться от напряжения? Его глаза расширились, и весь остроумный ответ, который он собирался произнести, так и умер на кончике языка. — Беру свои слова обратно, — признал он, легко проводя пальцами по её щеке и уже перенося вес тела вперёд, словно человек, готовый в любой момент сбежать. — Ты послана небесами. — М-м-м, — довольно протянула она, поправляя складки юбки. — Я так и думала, что ты посмотришь на это с моей точки зрения. Ступай вперёд, любовь моя. Я найду свою мать и попрошу её присмотреть за Рен. Она снова посмотрела на него с лукавой улыбкой. — А потом присоединюсь к тебе. Постарайся не сгореть от нетерпения до моего прихода.

***

В юности Колин Бриджертон, вероятно, перетанцевал с половиной всех подходящих молодых леди на каждом светском вечере и не запомнил почти никого из них. Его ноги двигались, губы улыбались, но мысли всегда были заняты чем-то другим. Как и сейчас. Потому что там, в центре зала, его племянник Эдмунд безупречно кружился под музыку, глядя с нескрываемым восхищением на девушку, которую держал в своих руках — на дочь Пенелопы. Вот только чем дольше Колин наблюдал, тем сильнее его разум отказывался проводить между ними различие. Это было невыносимо. Сходство. Он видел только Пенелопу. Пенелопу в семнадцать лет — раскрасневшуюся от волнения и нервозности. Пенелопу, стоящую на пороге того момента, когда её наконец заметят, когда её наконец выберут. Тогда в её глазах горел тот же свет. В те времена, когда она ещё смотрела на него так, будто он мог стать ответом на вопрос, который она никогда не осмеливалась произнести вслух. И теперь её дочь стояла на её месте — такая же грациозная, такая же спокойная и уверенная в себе, что от этого у него болезненно сжималось горло: те же рыжие волосы, те же умные глаза, та же невидимая нить, заставляющая хотеть подойти ближе, даже не понимая почему. Он пытался сопротивляться. Правда пытался, но предательский взгляд всё равно нашёл её. Настоящую. Ту самую женщину, которой он когда-то пообещал всё и оставил ни с чем. Она стояла в стороне, наблюдая за танцем с улыбкой, которую невозможно было прочитать. Он всё равно попытался. Была ли она растрогана? Испытывала ли ностальгию? Чувствовала ли отголосок того, чем они когда-то были, наблюдая, как её дочь и его племянник повторяют какую-то вариацию их невозможной мечты? Болело ли её сердце, хоть немного, от воспоминаний об общих танцах, надеждах и невозможной красоте веры в то, что тебя любят? Она слегка склонила голову, и её выражение стало искренним, и на одно мимолётное, иррациональное мгновение Колину показалось, что да. А затем к ней повернулся Деблинг. Чёртов Альфред Деблинг, надёжный и раздражающе заботливый, стоящий рядом с ней так, словно ему там и место, потому что, разумеется, так оно и было, без колебаний держащий её за руку, а её пальцы переплетающиеся с его так, будто это был инстинкт. Она привычно прижалась к его боку, ненадолго опустив голову ему на плечо, пока что-то тихо говорила ему. Он наклонился, чтобы расслышать её, его губы оказались слишком близко к её уху, а она улыбнулась с лёгким лукавством, пока он любовался ею и ласково касался её лица. Колин отвернулся. Это было похоже на то, как закрывается дверь. Та самая дверь, которую заперли давным-давно, и человек по ту сторону наконец перестал ждать, что её когда-нибудь снова откроют. Он вновь перевёл взгляд на танцевальную площадку, на Рен, которая всё ещё кружилась под люстрой, улыбаясь Эдмунду так, словно прямо перед ними раскрывался вход в их славное будущее. Ему пришлось напомнить себе, что она не его дочь. Она дочь Пенелопы. И Деблинга. И Колин мог притворяться, что это его не задевает, что его не потрясает то, как время продолжало идти вперёд в его отсутствие, но это было бы ложью. Иногда, как сейчас, он не мог не задумываться, какой была бы его жизнь, если бы у них с Пенелопой был собственный ребёнок. Избежал бы он тогда этих лет пустоты и разрушительного горя? Нужно ли было бы ему вообще спасение? Теперь он уже никогда не получит ответы на эти вопросы. Он сам позаботился об этом в тот день, когда сбежал. Или в тот день, когда сказал ей, что не может её простить. А может быть, всё случилось ещё раньше — когда он так и не увидел её такой, какой она была на самом деле. А теперь рядом с ней был человек, который видел. Человек, который её слушал, склонялся к ней, держал её за руку на людях без стыда и страха. Человек, которому довелось увидеть всё то, чего он сам так и не остался достаточно надолго, чтобы понять. Он не должен был идти за ней, он это знал, но в ту секунду, когда Пенелопа двинулась с места, слегка приподняв юбки, выходя из зала, — именно так, как он теперь вспоминал, она делала множество раз в прошлом, — его захватила безрассудная мысль: это может быть его единственный шанс. Он быстро окинул взглядом толпу. Ни следа её мужа, следующего за ней по пятам, словно преданная гончая. Она была одна. Он пошёл следом, не слишком быстро, чтобы не привлекать внимания, и уже зная, куда она направляется. Он всегда это знал. В библиотеку, разумеется. Он помнил, как ещё девочкой она искала уединения между книжных полок, находя утешение в тишине, историях и собственных мыслях. Он остановился прямо у двери, прижав ладонь к отполированному дереву, и на мгновение застыл, опустив лоб к дверному косяку. У него не было плана, не было заготовленного извинения или остроумных фраз. Только годы молчания и боль, которую он так и не смог похоронить. Он выдохнул один раз и собрался с духом, чтобы открыть дверь, не зная, что сейчас войдёт прямиком в совсем иного рода встречу.

***

Альфред сидел в кресле с высокой спинкой, которое он занял за собой, одной рукой крепко сжимая подлокотник, а другой бесполезно сжимая кулак на коленях. В библиотеке было тихо, но его мысли отказывались успокаиваться. Он весь вечер пытался держать себя в руках. Ради жены и ради дочери. Но внутри? Он разваливался. Его дочь была на танцполе с Бриджертоном, улыбалась так, словно была счастлива, словно хотела принадлежать семье, которая когда-то разбила сердце её матери. Это пробудило в нём каждый защитный инстинкт. А Пенелопа… Она стояла там, прекрасная как всегда, с рукой, сжатой в его объятиях, сияя от гордости и волнения. Но ее прошлое постоянно накатывало слишком близко. Он видел, как он наблюдает за ней. Колин Бриджертон со своими тоскливыми взглядами. То, как он постоянно поглядывал на нее, словно ожидая знака, что она тоже это чувствует. Словно он все еще жил в какой-то фантазии, где она была его женой. Словно она не была его женой. Матерью его детей. Женщиной, которая выбирала его каждый божий день с того момента, как сказала «да» на его предложение. Всю ночь Альфреду хотелось что-нибудь сломать. Желательно зубы этому мужчине. Он провел рукой по лицу, затем дверь со скрипом открылась, и вот она. Пенелопа вошла в комнату, повернувшись спиной к двери и осторожно закрыв ее за собой. — Я пришла так быстро, как только могла, — извинилась она, повернулась и направилась к нему через всю комнату. В тот миг, как его взгляд упал на неё, его охватило спокойствие, прорвавшее бурный поток безумных мыслей. И всё же, это пробудило в нём дикого зверя. Видя её и зная, что она принадлежит ему, он почувствовал почти дикий инстинкт. Она тихонько ахнула, когда он схватил ее за талию и притянул к себе, словно она была воздухом, а он всю ночь тонул, что, по его собственному признанию, было именно тем, что он чувствовал. — Каждая минута без тебя — мучительная пытка, моя любовь, — признался он, прижимаясь лбом к ее лбу. Она слабо улыбнулась, уже вцепившись пальцами ему в рубашку. — Кто-то однажды научил меня, что терпение делает награду намного слаще. Кто бы это ни был, похоже, он полный идиот, — резко выпалил он, его дыхание обжигало ее щеку, а руки крепко обхватили ее талию, и он без усилий поднял ее, чтобы посадить к себе на колени. — Вовсе нет, милорд, — Она с привычной легкостью оседлала его, слегка приподняв юбку, чтобы освободить место. — Он действительно превосходный учитель, и я, прилежная ученица, приняла его уроки близко к сердцу. Его руки собственнически обхватили ее талию, когда она начала двигаться навстречу ему, покачивая бедрами так, что он стиснул зубы и издал жадный стон ей в ухо. — Посмотри на себя, — прошептал он ей в шею, голос его был полон преданности. — Ты так отчаянно хочешь наполнить себя, что даже не можешь дождаться, пока я тебя как следует раздену. Она тихо застонала, дрожа, и, опустив руку, освободила его от оков. Его возбуждение вырвалось наружу, сильное и тяжелое, демонстрируя, как сильно он ее хотел, и она, увидев его, радостно вздохнула. — Ты был мне нужен. Всю ночь. Как и подобает человеку, одержимому любовью, он не стал ждать или просить. Он брал. Она уже была готова к нему, всегда готова, и когда он полностью притянул ее к себе, ее губы схватили его губы, словно она заявила о своем владении, не оставляя места для сомнений. Даже после многих лет совместной жизни этот первый момент единения всегда ощущался как возобновленное обещание. — Боже, ты так приятно обнимаешь меня», — простонал он, прижимаясь губами к ее губам. — Словно ты создана для меня. Она выгнулась навстречу ему, запрокинув голову. Он воспользовался случаем, чтобы опустить губы ей на горло, наслаждаясь вкусом кожи, которую он обожал, и изливая ей новые чувства, словно пульсируя в ее ушах. — Ты же знаешь, что ты моя, правда? Каждая твоя часть. Каждый вздох. Каждый стон. — Да, — выдохнула она, двигая бедрами над ним. — Да, Альфред. Его пальцы впились в её бёдра, пока она покачивалась на нём, её тело двигалось в идеальном, сводящем с ума ритме, от которого он уже балансировал на грани. Тусклый свет огня в комнате играл на её раскрасневшейся коже, отбрасывая тени, которые делали её похожей на богиню. Его богиню. Её дыхание обжигало его шею, её губы касались его уха, когда она шептала его имя, и ему потребовалось всё самообладание, чтобы не перевернуть её и не трахнуть её прямо здесь и сейчас. — Скачи сильнее, дорогая, — прорычал он, скользя руками по ее бедрам. — Покажи мне, как сильно тебе это нужно. Она стонала, подчиняясь ему, и отчаянно прижималась к нему, отчего его член пульсировал. Он чувствовал ее влажность, слышал скользкий звук ее проникновения все глубже, и ему с трудом удавалось сдерживать себя. Но он хотел насладиться этим, хотел довести ее до оргазма на своем члене, прежде чем позволить себе расслабиться. — Вот так, — подстегнул он, обхватив ее грудь руками и поглаживая соски сквозь тонкую ткань платья. — Трахни себя, милая. Возьми столько, сколько тебе нужно. У нее перехватило дыхание, и она прижалась к его прикосновению, обхватив его плечи руками для равновесия, двигаясь все быстрее и энергичнее. Глаза Альфреда на мгновение закрылись, но затем он услышал тихий скрип открывающейся двери. Он резко поднял голову к входу, и перед ним стоял Колин Бриджертон, застывший в дверном проеме с широко раскрытыми от шока глазами. Первым его порывом было оградить Пенелопу от его любопытных взглядов, но, вспомнив, что её юбка облегает их, скрывая всё, и что она слишком обезумела, чтобы это заметить, его мысли приняли более мрачный оборот. Злобная улыбка сыграла в уголках его губ, когда он понял, что это его шанс раз и навсегда доказать, что Пенелопа принадлежит ему и только ему. Его руки снова скользнули к ее бедрам, направляя ее движения, пока он не отрывал взгляда от Колина. — Ты моя, каждая твоя чертова часть. Никто другой не сможет прикоснуться к тебе так. Никто другой не сможет заставить тебя чувствовать себя так. — Он ахнул, прижавшись к ее шее, его голос дрожал и был полон благоговения, каждый слог – почтительное благословение. Она издала отчаянный стон, ее тело дрожало, когда она скакала на нем. — Альфред… о Боже, ты такой приятный… никто никогда не наполнял меня так, как ты. — Скажи это, — потребовал он, голос его был хриплым от желания. — Скажи мне, кому ты принадлежишь. — Тебе, — выдохнула она, ее бедра дрожали, когда она приближалась к краю. — Только тебе. Его губы изогнулись в усмешке, когда он оглянулся на Колина, который все еще стоял там, с бледным лицом, наблюдая то, чего ему никогда не суждено было увидеть. — Вот она, моя хорошая девочка, — похвалил он, крепче сжимая ее руки и проникая в нее, отчего она вскрикнула. — Кончи для меня, любимая. Позволь мне почувствовать тебя. Она всхлипнула, и он почувствовал, как она приближается, ее тело сжимается вокруг него, стремясь к разрядке. Решив поставить ее удовольствие на первое место, он просунул руку между ними, с привычной легкостью найдя скользкую, набухшую жемчужину ее желания, и нежно обвел ее пальцами в такт своим толчкам. Она всхлипнула и застонала от усиливающихся ощущений, ее тело дернулось, когда удовольствие резко возросло, и она кончила с обрывистым криком, в котором эхом разнеслось его имя. Альфред крепко обнял ее, чувствуя, как его собственное наслаждение нарастает, когда он почувствовал, как она сжимается вокруг него. — Всегда твоя, — призналась она, голос ее дрожал, когда она рухнула на него. В этот момент он услышал щелчок захлопнувшейся двери и понял, что Колин ушел, но ему уже было все равно. Все, что имело значение, — это женщина в его объятиях, то, как она ощущалась рядом с ним, как будто принадлежала ему. — Черт, — простонал он, его бедра дернулись вверх, когда он кончил, его руки крепко сжимали ее, когда он отдавал ей все свои силы, наполняя ее самым первобытным образом. — Боже мой, Пенелопа, черт. Она прижалась к нему, тяжело дыша, пытаясь отдышаться, все еще дрожа от остаточных толчков. Он крепко обнял ее, его руки скользили вверх и вниз по ее спине, он целовал ее висок, щеку, губы с такой нежностью, которая говорила о многом. — Я люблю тебя, — прошептал он, прижимаясь губами к её губам. — Ты — мой мир, моё сердце, моё всё. Пенелопа улыбнулась ему нежной и мечтательной улыбкой, глядя на него с чистым обожанием. — Я люблю тебя, Альфред. Только тебя, навсегда. Он крепче прижал ее дрожащее тело к своей груди, его сердце переполнялось любовью и облегчением от этих слов. Он никогда не чувствовал себя более защищенным, более цельным, более влюбленным или более… удовлетворенным.

***

Колин, шатаясь, шел по коридору, словно человек, выбравшийся из-под обломков, хотя единственное, что было сломлено, — это его душа. Он уперся рукой в ​​стену, дыхание его было прерывистым и хриплым, а челюсть сжата так сильно, что казалось, зубы вот-вот треснут. Он все еще слышал ее голос, прерывистый, умоляющий, и, что еще хуже, он все еще слышал, как говорил с ней сам. Человек, который заслужил ее, сделав все то, чего не делал он. Он не хотел врываться. Не хотел шпионить. Он просто хотел поговорить с ней. Наедине. Всего несколько слов. Остаток связи между ними, который мог бы принести покой и завершение, если не искупление. Но вместо этого он это увидел. Ее. С ним. Она была не просто в объятиях другого мужчины, а полностью поглощена им. Для него это было экстазом. Она двигалась с таким отчаянием, какого Колин никогда не испытывал от нее, даже во время их единственной интимной встречи, когда он еще верил, что ее сердце принадлежит ему. Да, она любила его, но он никогда не видел в ней такой страсти. Такого безудержного обожания. Теперь он понял, что это было не в его распоряжении. Ни тогда. Ни сейчас. Никогда. Он слепо сворачивал с пути, идя туда, куда его вели ноги, из дома, в ночь, в никуда. Сердце его тяготило стыдом и завистью, и он ненавидел себя за это. Потому что то, что он видел, не было ни непристойным, ни скандальным. Это была любовь, и когда-то, давным-давно, он верил, что любовь предназначена именно ему. Он моргнул, глядя на звезды, со слезами на глазах, и на мгновение представил себе другую жизнь. Жизнь, где он бы сохранил с ней связь. Женился бы на ней. Заставлял бы ее смеяться по утрам и выкрикивать его имя по ночам. Жизнь, где ему никогда не пришлось бы покидать Англию, чтобы убежать от собственной трусости. Был бы он тем мужчиной, который сидел бы в кресле и обнимал ее так, словно она для него всё? Но это был не он. Это был человек, который слишком поздно это осознал. Теперь она стала центром жизни другого человека, которой он лишился, и все, что ему оставалось, — это оплакивать то, что никогда по-настоящему не принадлежало ему.

***

Пенелопа, приподнявшись перед зеркалом, легонько прижала одну руку к затянутой корсетом талии, другой разглаживая румянец на щеках. Ее волосы все еще были чудесным образом уложены, а платье, хотя и помятое в таких местах, куда никто бы не осмелился заглянуть, не выдавало никаких явных признаков той безудержной любви, которой она только что занималась со своим мужем в тени библиотеки Бриджертонов. Это должно было стать скандалом. И всё же это ощущалось как спасение. Ее губы все еще покалывали от его поцелуев. Ее бедра болели так, что она чувствовала себя великолепно принадлежащей ему. Ей это было нужно, он, больше, чем она понимала. Чтобы посреди всего этого хаоса и воспоминаний ей напомнили, что ее настоящее — это не хрупкая вещь, взятая взаймы из прошлого. Оно принадлежит ей, и, несомненно, досталось ей с большим трудом. Она глубоко вдохнула, успокаивая дыхание. Но мгновение спокойствия было мимолетным. Сегодня вечером всё было так сложно. Когда она и Альфред вошли в бальный зал, воцарилась тишина, и все взгляды обратились к ним, словно свергнутая королева вернулась в новой короне. Энтони Бриджертон, взяв ее за руку, извинился не с формальной чопорностью виконта, а с искренней скромностью брата, который понимал, что подвел ее. Элоиз, заметив, как их дочери, смеясь и улыбаясь, пронеслись мимо, поймала ее взгляд. Улыбка была не сдержанной, а наполненной теплотой. Ее собственное сердце бешено колотилось в груди, словно предупредительный барабан, пока Рен танцевала с Эдмундом Бриджертоном, ее щеки раскраснелись от радости, и она совершенно не подозревала об истории, заложенной в их именах. А Альфред… Боже, Альфред. Как же он нуждался в ней, как он завладел ею, как боготворил ее. Эта страсть, эта жажда, это стремление, от которого она дрожала самым прекрасным образом. Даже зная, что она знала, что они не одни. Ее муж думал, что действует тонко. Думал, что сможет стереть присутствие в дверном проеме, как будто она сама не похоронила его много лет назад. Но Пенелопа Фезерингтон Деблинг была леди Уислдаун. Она замечала всё. Она услышала тихий скрип двери библиотеки и увидела едва заметное движение, отражение Колина, искаженное в полированной латуни каминной решетки. Возможно, она стояла спиной к двери, но она всё понимала. И когда Альфред не остановился, а наоборот, сильнее сжал её и вонзился в неё, обращаясь к ней тем вульгарным, собственническим тоном, который он использовал только тогда, когда ему нужно было оставить на ней свой след, она точно поняла, что он делает. Ему нужно было напомнить всему миру, что она принадлежит ему. И ей нравилась каждая чертова секунда этого. Теперь она думала, что это почти мило, как он все еще верил, что может что-то от нее скрывать. Что он сможет ее обмануть, в то время как она годами с непревзойденным мастерством чувствовала себя в любой ситуации. Но она позволяла ему так думать, потому что ей нравилось, как сильно он ее любил. Нравилось, как ее сильный, сдержанный мужчина сходил с ума из-за нее. Нравилось, что она была его слабостью. Это одновременно придавало ему силы и смиряло его. И потому что это невероятно её возбуждало. Боже, как же её возбуждало чувство желания и одержимости. Поддаться такому человеку, как Альфред Деблинг, единственному мужчине, который когда-либо давал ей чувство безопасности, позволяющее отпустить ситуацию, было не слабостью. Это было доверие. Это была преображенная власть. Она могла отдавать, а он — удерживать. Потому что, несмотря на всю властность, которую он проявлял по отношению к ней, он был почтителен. Поклонялся ей. И взамен он дал ей то единственное, чего у нее никогда не было. Безопасность. Она смотрела на свое отражение и пыталась осмыслить все произошедшее. Как ей удалось пережить столько мучительных ночей безнадежности и одиночества. И вот теперь это. Вихрь воспоминаний и возможностей, столкнувшихся за один вечер. Она устала. Она была изранена. И все же, казалось, что что-то в ней исчезло. Или, может быть, вернулось. Выйдя из комнаты отдыха, она ожидала увидеть коридор, опустевший под звуки музыки, зовущей всех обратно на танцпол. Ожидалось, что она останется наедине с собой, прежде чем снова влиться в толпу. Вместо этого её встретил мягкий шорох шёлка. Вайолет Бриджертон. Теперь она была старше, но по-прежнему элегантна в своем серебряном платье, волосы были заплетены в мягкие косы у макушки, однако в ее позе появилась какая-то новая серьезность, которой раньше не было. Возможно, она всегда скрывалась за ее внешним видом, но сегодня, в этот редкий момент тишины, она проявилась. Их взгляды встретились. После Элоизы эта потеря стала самой глубокой. Потому что Вайолет когда-то была больше, чем просто матерью подруги. Она была мечтой. Матерью, о которой Пенелопа мечтала в детстве, сидя за столом напротив Фезерингтонов и изображая пустую подобие матери. Вайолет была всем, о чем она мечтала: любезной, сильной, любящей и доброй. А потом, как и все остальные, она тоже исчезла. Пенелопа приготовилась к вежливости. К отстраненному кивку или неловкому оправданию и уходу, сославшись на необходимость кого-то найти, но Вайолет шагнула вперед. — Дорогая моя, — неуверенно произнесла она. — Я надеялась, что у меня будет с тобой немного времени. Пенелопа не знала, говорить ли ей, сделать реверанс или убежать. Ее голос звучал ровнее, чем она себя чувствовала. — Я не думала, что мы еще заговорим. — Я не была уверена, что ты когда-нибудь этого захочешь, — тихо ответила Вайолет. — И я бы тебя не винила, если бы ты этого не захотела. Пальцы Пенелопы слегка сжались по бокам. Множество слов застряло у нее в горле, пытаясь вырваться наружу. Но вырвалось лишь одно. — Почему? Губы Вайолет изогнулись в грустной, почти надломленной улыбке. — Я думала о тебе больше раз, чем могу сосчитать. Когда Гиацинт выходила замуж — и я жалела, что тебя не было рядом, чтобы посмеяться вместе с ней. Когда Грегори открыл свою адвокатскую практику, и я знала, что твоя гордая улыбка стала бы для него самой дорогой наградой за этот успех. Когда Элоиза родила дочь, твою тёзку, и я поняла, что плачу не только от радости, но и от горя, потому что знала: моя Пенелопа должна была быть рядом с ней. Я скучала по тебе на каждом празднике, на каждом крещении, каждый раз, когда Колин возвращался и выглядел так, будто в нём недостаёт половины души. Челюсть Пенелопы напряглась. — Это он оставил меня. — Я знаю, — ответила она, и её голос дрогнул. — И я подвела тебя, позволив ему это. Я должна была потребовать объяснений, должна была заставить его отвечать. Я должна была защитить тебя, как мать защищает любого из своих детей. Пенелопа отвела взгляд, и боль неожиданно поднялась в ней от одного слова. Мать. — Я была частью вашей семьи. По крайней мере, я так думала. — Ты и была, — сразу, твёрдо сказала Вайолет, и её глаза теперь были влажными, но неотступно спокойными. — Ты была для меня как дочь, Пенелопа. Не только из-за Колина или Элоизы, а потому что я тебя любила. И люблю до сих пор. И когда ты исчезла из нашей жизни, это было так, словно я похоронила ребёнка, на которого не имела права. Тишина между нами выжгла во мне пустоту, которую я не могу заполнить. Пенелопа сглотнула, с усилием. — Я убеждала себя, что сохранение мира означает молчание, — продолжала Вайолет, и её голос дрогнул. — Что время исправит то, что не смогли исправить слова. Но теперь я вижу: это было не милосердие, а трусость. Я выбрала удобство вместо правды. Я позволила тебе уйти и не побежала за тобой. И я клянусь тебе — не было ни одного дня, когда бы я об этом не жалела. Её грудь сжалась. Она не ожидала этого. За годы она прокручивала в голове споры — резкие, горькие, болезненные. Но это? Эта мягкость? Это признание материнства, любви, которую сдержали и оплакали? — Я построила жизнь с тех пор, — тихо сказала она. — Хорошую жизнь. — Я это вижу. И ты заслуживаешь всего этого. — Вайолет протянула руку, её перчатка легко легла на предплечье Пенелопы. — Твой муж обожает тебя так же, как мой Эдмунд обожал меня. А твоя дочь… она сияет, Пенелопа. Она сияет радостью, умом и сильным духом, и у меня нет сомнений, от кого она это унаследовала. Тебе не нужно наше прощение, Пенелопа. Это нам нужно твоё. Прощение. Слово было слишком тяжёлым. Она не была уверена, что оно уже есть в ней — не до конца. Но что-то внутри, давно замолчавшее, едва заметно сдвинулось. Она подумала о Рен. Об Аманде. Об их смехе в центре зала, свободном от истории, сковывающей их радость. Она подумала о сожалении Энтони, о взгляде Элоизы и теперь о дрожащей руке Вайолет на своём предплечье. Возможно, ей не нужно было давать полное прощение. Но что-то близкое к нему. Она моргнула, сдерживая жжение в глазах. — Вы должны знать… я никогда не хотела причинить вред твоей семье. Я использовала Уистлдаун, потому что думала, что поступаю правильно. Потому что только так меня слышали. Теперь я понимаю, что была неправа в том, как это делала. Но тогда это казалось единственной властью, которая у меня была. Вайолет медленно кивнула. — Ты пыталась защитить тех, кого любила. Я не могу осуждать тебя за это. Более того… спасибо тебе. За то, что присматривала за моими детьми, даже когда я этого не видела. Пенелопа задумчиво поджала губы. — Вам также следует знать, что именно вы — тот образец, на который я равняюсь, воспитывая своих детей. Боже знает, у меня самой не было хорошего примера в лице собственной матери. Вайолет шумно вдохнула, и её рука крепче сжала её предплечье. — О, Пенелопа… — Это правда, — мягче сказала она. — Вы были всем, чего мне так не хватало в детстве. Матерью, за которой я наблюдала издалека: той, что обнимала своих детей без оговорок, слушала, была рядом. Даже когда я немного вас ненавидела, я никогда не переставала вами восхищаться. Глаза Вайолет наполнились слезами — по-настоящему наполнились, и она тихо, дрожащим смехом выдохнула: — Это справедливо. Пенелопа тоже тихо рассмеялась. — Я знаю, что мы не достойны твоего прощения, Пенелопа, — голос Вайолет понизился, становясь искренним. — Но можно ли мне попросить тебя дать нам шанс попытаться его заслужить? Инстинкт закрыться отступил и начал снова подниматься внутри неё, но затем она подумала о том, как разрушительно было бы, если бы её собственные дети когда-нибудь отвернулись от неё. Теперь она была матерью — и это научило её чему-то важному: никто не делает всё правильно постоянно. Даже самые благие намерения могут дать сбой. И когда это происходит, важно лишь одно — готов ли ты протянуть руку к искуплению. Если бы кто-то из её детей когда-нибудь отгородился от неё, она бы опустилась на колени и умоляла дать ей шанс всё исправить — так, возможно, она могла бы подарить Вайолет ту же самую милость. Наконец она кивнула. — Только не начинайте пока ставить для меня прибор на воскресных ужинах, но я не против попытаться помириться. Улыбка Вайолет раскрылась, как солнце из-за облаков — светлая, наполненная надеждой, горем и всё ещё горящей любовью. Она дрожащим вдохом вытерла слёзы с глаз. — Спасибо, моя дорогая девочка. Это всё, о чём я могла просить. Где-то вдалеке прозвенел колокольчик, возвещая начало последнего вальса. Рука Вайолет мягко сжала её ладонь, и они вместе повернулись к бальному залу, рука в руке, с последним выдохом давно подавленного, но всё ещё болящего юного «я», наконец отпущенного.