Fledgling Fiends

Поездка домой с бала Бриджертонов, по мнению Пенелопы, была настоящим чудом противоречивых эмоций. За окнами кареты Мейфэр всё ещё жил — далёким мерцанием факелов и стуком колёс экипажей по мощёным улицам. Внутри их собственного закрытого пространства Рен Деблинг излучала столько возбуждения, что этого хватило бы, чтобы осветить половину Лондона. — О, он танцует так, будто для этого и был рождён, — восторженно говорила Рен, её глаза сияли, пока она сидела напротив родителей. — Хотя танцы — это, конечно, не всё, но клянусь вам, мама, когда он посмотрел на меня, я почти забыла, в какую сторону нужно поворачиваться! Пенелопа, удобно устроившаяся под рукой Альфреда, мягко улыбнулась. Она наблюдала за всем происходящим с той особой остротой матери, которая знает каждый нервный жест и каждую дрожащую надежду своего ребёнка. Она видела тот самый момент, когда Рен перестала бояться быть отвергнутой. И Пенелопа почувствовала укол чего-то между радостью и тревогой. — Звучит многообещающе, дорогая, — сказала она, убирая локон с её лба. — Похоже, вам очень понравилось общество друг друга. — Он цитировал мне Платона, мама, — сказала Рен, широко раскрыв глаза с тем самым восхищением, которое бывает только в первой влюблённости. — Платона! Пенелопа тихо рассмеялась. — Платон — это хороший знак. — М-м, — пробормотал Альфред рядом с ней, сжав челюсть и с мрачной подозрительностью глядя в окно. — Как и нагноение на ране. Только это не значит, что я хочу, чтобы оно гноилось в моей гостиной. — Альфред, — прошептала Пенелопа сквозь улыбку, слегка сжав его бедро. — Попробуй расслабиться. — Я расслаблюсь тогда, когда наша дочь перестанет говорить о Бриджертоне со звёздами в глазах, — тихо ответил он, так, чтобы слышала только она. — Что это вообще за имя — Эдмунд? — Традиционное? — предположила Пенелопа. — Неоригинальное, — отрезал он, и она почти физически почувствовала, как его пальцы нервно сжимаются на коленях, будто он мечтал о фехтовальной рапире или хотя бы дуэльной перчатке. — Папа, ты видел, как мы танцевали? — вдруг спросила Рен, обернувшись к нему с невинным восторгом. — Он такой грациозный! И, кажется, ему действительно было интересно слушать мои мысли. Ты знаешь, как это редко бывает. Альфред прокашлялся. — Это не так уж редко. Мне всегда интересно слушать твои мысли. Рен прищурилась, уловив напряжение в его голосе, но была слишком счастлива, чтобы заострять на этом внимание. — У него очень добрые глаза, — добавила она, уже мечтательно глядя в окно. — Такие, от которых кажется, что всё, что ты скажешь, никогда не прозвучит глупо. Пенелопа снова посмотрела на Альфреда, её рука скользнула с его бедра к его ладони. Он крепко сжал её пальцы, пытаясь успокоиться в привычном утешении её прикосновения, но она чувствовала, как внутри него поднимается буря. Она тихо вздохнула. Все эти энергичные поездки верхом с пылким рвением, призванные его расслабить, оказались напрасны — потому что причиной его тревоги стала их дочь, его драгоценная Рен. И, что хуже всего, мальчик Бриджертон. Карета плавно остановилась у их городского дома, как раз в тот момент, когда Рен издала последний довольный вздох. Альфред подался вперёд, собираясь открыть дверь и подать руку обеим своим девочкам, когда Рен заговорила. — О, и папа? Он застыл на полпути к дверной ручке. — Да, милая? — напряжённо ответил он. — Лорд Эдмунд спросил, может ли он навестить меня завтра, и я сказала «да». Последовавшая тишина была глубокой. Брови Пенелопы взлетели вверх, и она повернула голову к мужу, чья рука так и осталась застывшей в воздухе. Всё его тело стало абсолютно неподвижным, словно на него наложили заклятие. Рен, совершенно не замечая тихой паники, исходящей от отца, сияла. — Разве это не чудесно? Пенелопа открыла было рот, чтобы ответить, но Альфред опередил её. Голосом, который был слишком спокойным, чтобы быть естественным, он сказал: — Чудесно. Абсолютно. Завтра, значит? Рен энергично кивнула. — Да. Поздним утром, во время часов визитов. — Хм, — медленно отозвался Альфред, так же медленно открывая дверь и выходя в тёплый ночной воздух с той самой размеренной решимостью, которая обычно бывает у людей, планирующих тихое убийство. — Прекрасно. Пенелопа сдержала смех и обменялась понимающим взглядом с Рен. Затем, к радости дочери, сказала: — Дорогая, по-моему, твоему папе нужен очень долгий горячий душ. Или крепкий напиток. А, возможно, и то и другое. Рен захихикала и взяла мать за руку, чтобы выйти из кареты. Когда они втроём направились к дому, а Альфред следовал за ними, бормоча что-то о бриджертоновских негодяях, Пенелопа наклонилась к дочери и прошептала: — Ты уверена в нём? Рен мечтательно улыбнулась. — Кажется, да. Он смотрел на меня так же, как папа смотрит на тебя. Её сердце наполнилось радостью за дочь, и она позволила себе надежду, что историю можно переписать — и на этот раз самым лучшим образом.

***

Пенелопа сидела перед туалетным столиком, медленно вынимая последние шпильки из волос, наблюдая в зеркале отражение мужа, который мерил комнату широкими шагами, полуобнажённый, как дикая зверь в клетке. Он не произнёс ни слова уже почти пять минут — что было необычно для человека, обычно переполненного значительными и глубокими рассуждениями. Но сейчас он был чистым движением. Его руки путались в волосах, мышцы спины напрягались каждый раз, когда он разворачивался снова и снова. — Это всё равно должно было случиться, Альфред, — устало сказала она, вытаскивая последнюю шпильку и позволяя медным волосам рассыпаться по плечам. — Не так скоро, — процедил он сквозь зубы. — И уж точно не с одним из них. Она встала и подошла к нему, положив ладони ему на обнажённую грудь. Его сердце билось слишком сильно и слишком быстро. — Она же вчера ещё была ребёнком, — жалобно произнёс он, глядя на неё так, словно пытался заставить её согласиться. — У неё была каша на подбородке, и она всегда умудрялась выторговать у меня три сказки на ночь. А теперь какой-то бриджертоновский повеса… — Который цитирует Платона и просит навестить её с уважением, — напомнила она. — Он был с ней добр и, похоже, совершенно ею очарован. — Я тоже был таким, — упрямо сказал он, — и я вытащил тебя с улицы, привёл в свой дом и раздел тебя. Она не удержалась и рассмеялась. — Ты также женился на мне, заботился обо мне, когда я была упрямой, кормил меня, когда я отказывалась есть, держал меня, когда я просыпалась в слезах от кошмаров, позволял мне брать твою силу, когда у меня её не было, и поддерживал меня, пока я не вспомнила, что мне не за что стыдиться себя. Он смотрел на неё сверху вниз, и его глаза были полны эмоций. — А когда я сказала тебе, что хочу, чтобы ты меня полностью уничтожил, — добавила она с хитрой улыбкой, — ты заставил меня ждать твоего члена, а потом… — Пенелопа, — предупредил он. — Ты отнёс меня в постель, связал и заставил молить о пощаде. — Её голос понизился до хриплого шёпота. — Три раза. — Проказница, — сказал он, прищурив глаза. — Ты не будешь давать ей никаких советов перед брачной ночью. Она закатила глаза. — Она не ты, Альфред, — сказала она, посмеиваясь. — И не я. Она — Рен. И она удивительно способна. Альфред вздохнул и наконец перестал ходить взад-вперед. Он притянул ее к себе, уткнувшись лицом ей в шею. — Я не хочу, чтобы ей пришлось пережить разбитое сердце, чтобы найти свой путь, как это пришлось сделать нам. Пенелопа погладила его по затылку. —Может быть, ей и не придётся. Думаю, мы любили её достаточно сильно, чтобы она поняла, что происходит на самом деле. Она помолчала, а затем добавила: — И… Энтони и Вайолет сегодня вечером, кажется, искренне раскаивались. Я верю, что они хотят исправиться и призвали свой род к тому же. Он тяжело вздохнул и отстранился, его глаза потемнели, когда он посмотрел на нее. — И все же, — пробормотал он, — если этот мальчишка хотя бы подумает подарить ей ленту, я задушу его ею. — Ты смешной. — Она рассмеялась и поцеловала его в голое плечо. — Она всё ещё твоя маленькая девочка, Альфред, и всегда ею будет. Альфред вздохнул и крепче обнял её. — Мне даже не хочется это признавать… — он замолчал, — но когда я увидел, как они танцуют, я вдруг понял, какое опустошение, должно быть, испытал Колин, глядя на тебя через весь бальный зал. Пенелопа слегка откинулась назад и встретилась с ним взглядом. — Он боялся потерять меня. Ты слишком замечательный отец, чтобы когда-либо потерять её. — Я не боюсь, — резко выпалил он. — Я в ярости. Я хочу остановить время. Она подняла руку и нежно коснулась его бородатой щеки. — Ты хочешь защитить её. Я тоже. И я думаю… мы с тобой хорошо справились. С ней всё будет в порядке. Он наклонил голову и поцеловал ее ладонь, а затем, специально повернув голову, поцеловал внутреннюю сторону запястья. Потом сгиб локтя. Потом ключицу. — Если он причинит ей боль, — мрачно пробормотал он, прижимаясь к ее коже, — ты поможешь мне избавиться от тела, хорошо? — Конечно, — ответила она совершенно невозмутимо. — Мы сообщники во всем, дорогая, включая преступления. Дети будут в восторге от появления свиней в нашем приюте. А ты знал, что некоторые из них умеют переваривать кости? Он фыркнул от смеха, прижавшись к её коже, и часть напряжения спала с его плеч. — Твои шалости всегда успокаивают меня, моя любовь. — Хм… тогда мне следовало начать с этого, — сказала она, затаив дыхание, когда его губы коснулись выпуклости ее груди. — Тебе следовало бы», — согласился он, осторожно подняв её на руки и направившись к кровати. — Но я приму и этот способ успокоения. Когда он уложил её и накрыл сверху, она прошептала: — Ты всё ещё в ярости? Он встретил её взгляд с присущей ему злобой. — Только чтобы сделать это интереснее. Дальше были смех, безудержные крики и единение, основанное на многолетнем доверии и страсти. А гораздо позже, когда она прижалась к его груди, ее тело было теплым и сытым, она повторила: — С ней все будет в порядке. Он поцеловал её в волосы и притянул к себе. — Лучше чтобы все так и было, — сказал он. — Хотя я не понимаю, почему у меня возникают сомнения. Она унаследовала сильные женские гены Фезерингтонов. — Ты говоришь так, будто это ужасно, — фыркнула она, уже почти засыпая. — О, безусловно, и я невероятно благодарен за это, — ответил он и крепче обнял её. Он в последний раз поцеловал её в висок и закрыл глаза, довольный уверенностью в том, что их храбрая и чудесная дочь переживёт всё, что мир ей преподнесёт. Не просто переживёт, а станет сильнее, мудрее и ярче, чем прежде. Точно так же, как и у её матери.

***

— Ты знаешь, — сказала Ларк, вплетая шёлковую ленту в волосы Рен, — у тебя есть привычка преуменьшать происходящее. Ты говоришь, что вы просто спорили, но я слышала, он попросил танец и визит в течение одного вздоха и поклона. Это почти что предложение в первой главе любовного романа. Рен коротко рассмеялась — нервно, почти на выдохе. — Это не было гладко, если честно. Он сказал, что я обезоруживаю. Я ответила, что не могу решить, хочу ли спорить с ним или поцеловать его. Лента выпала из рук Ларк. — Ты не могла. — Могла, — вздохнула Рен, складывая руки на коленях так, будто этим движением можно было успокоить внутреннее волнение. Ларк театрально ахнула. — Ты буквально главная героиня. — Пожалуйста, не говори такие вещи, пока держишь шпильки у моей головы. — Ой, молчи. Ты же выжила. И он всё равно попросил о визите? — Ларк наклонилась, встречаясь взглядом с её отражением в зеркале. — Это значит, что ты ему нравишься, Рен. Со всеми твоими особенностями. — Похоже, его это не отпугнуло, — пожала плечами Рен, разглаживая складки на юбке цвета голубиного крыла. — Он даже смеялся. По-настоящему. И когда я начала говорить про римские акведуки, он даже не поморщился. — Это любовь. — Вряд ли это… — …тогда скажем, он тебя очень восхищает, — поправила Ларк, драматично рухнув на кровать Рен, её клубнично-русые кудри рассыпались по подушке. — Он красивый вживую? Или скорее… эмоционально привлекательный? Рен посмотрела на сестру с тем самым озадаченным выражением, которое та провоцировала у неё уже не раз. — Что вообще означает «эмоционально привлекательный»? — Ну ты понимаешь. Он выглядит как мрачный, измученный герой из моих готических романов? Или он просто высокий и приличный? Рен вспомнила, каким был Эдмунд накануне: тёмные волосы, падающие на лоб, тихий интеллект в глазах, будто скрытый вызов, упрямый изгиб губ. И то, как он запнулся, когда она сказала, что хочет его поцеловать. — И то и другое, — призналась она, чувствуя предательский трепет в животе. Ларк застонала и прижала подушку к груди. — Нечестно! Ты нашла мистера Дарси. Я тебя официально ненавижу. — Перестань драматизировать, ты безнадёжный романтик. Тебя куда больше заинтересовал бы его кузен Джорджо, я уверена, — с усмешкой сказала Рен, поднимаясь из-за туалетного столика. — Правда? — Ларк резко села. — Расскажи! Но времени уже не было: вошла горничная Рен, объявив, что часы визитов начались, и, поправив лиф платья, Рен вместе с Ларк спустились в гостиную, где уже находилась её семья. — У Рен появился ухажёр! — пропела Спэрроу, свесившись со спинки дивана вверх ногами. — Интересно, он принесёт меч? — добавила Старлинг с готовностью. — Я слышала, виконт Бриджертон однажды дрался на дуэли. За честь. Возможно, его сын тоже будет. — Он не рыцарь, — пробормотала Рен. — И вы двое прекратите эти сплетни немедленно. Вы же не мама. Она едва успела увернуться от подушки, которую Спэрроу без видимой причины метнула ей в голову. — Ухажёры должны быть рыцарями, — заявила Линнет, устроившись на подлокотнике кресла. Её непокорные рыжевато-каштановые кудри были заплетены лишь наполовину, и она выглядела так, будто сбежала из детской прямо во время причёсывания. — Тогда они могли бы сражаться с драконами. — Я — дракон, — неожиданно серьёзно сказал Джей. Он сложил руки на груди, весь из углов и гордости, и, будучи единственным по-настоящему светловолосым среди них, выглядел в точности как их отец. — Джей, — взмолилась Рен, — пожалуйста, не допрашивай его. — Если он тебя любит, он не возражает. Если возражает — он мне не нравится, — отрезал он. — Я умоляю вас всех, — Рен повернулась к матери, подняв руки, пытаясь удержать последние остатки достоинства. — Пожалуйста, выгоните их до его прихода. Прежде чем мать успела ответить, раздался стук в дверь, и всё тело Рен напряглось. — Его благородие Эдмунд Бриджертон, — торжественно объявил дворецкий на пороге. Все повернулись к открытой двери, когда он вошёл — высокий, красивый, утончённый, но с лёгким румянцем на щеках, который выдавал его собственное волнение. Его взгляд мгновенно нашёл её, и, чёрт возьми, он улыбнулся. Не вежливой, дипломатичной улыбкой, а настоящей — той, что морщит уголки глаз и заставляет её желудок сжаться во что-то опасно близкое к радости. — Мисс Деблинг, — сказал он, слегка поклонившись. — Надеюсь, я не пришёл слишком рано? — Нет, — ей удалось выдавить, делая шаг вперёд с нелепо колотящимся сердцем. — Вовсе нет. Добро пожаловать в дом Деблингов, лорд Эдмунд. Я… мне очень жаль, что вы застали нас в особенно шумный момент. Хотя не могу обещать, что у нас вообще бывают тихие. — Пожалуйста, не надо, — сказал Эдмунд, слегка подняв руку. — Это чудесно. Правда. Ничего подобного не бывает даже на сборищах Бриджертонов. Тут хотя бы никто ещё не был избит молотком. — Пока, — мрачно добавил Джей. Эдмунд слегка присел, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Это ты тот, кто должен внушить мне страх, чтобы я обращался с твоей сестрой именно так, как она того заслуживает? Джей прищурился. — Я. — Что ж, — серьёзно сказал Эдмунд, — считай, что предупреждён. Прежде чем Рен успела его поблагодарить, Линнет потянула Джея за рукав. — Рен умеет сама за себя постоять. А теперь извинись. Джей нахмурился, но был уведён своей маленькой домашней тираншей. — Извини, — пробормотал он, глядя на Эдмунда. — Но я правда так думаю. Пока они отступали, Старлинг наклонилась с противоположной стороны. — Вам следует знать, — прошептала она, слишком близко, — мы замечаем всё. — Мы знаем всё, — добавила Спэрроу. — Если вы попробуете что-то неприличное, мы узнаем об этом раньше, чем вы сами. — И они исчезли с подозрительным хихиканьем. Следом проплыла Ларк, мечтательно вздохнув: — Поздравляю, сестра. Постарайся не оскорбить его по дороге к алтарю. После этого Рен осталась стоять, вся пылающая от смущения и уже мысленно планирующая месть. Остались только родители. Её мать поднялась первой. — Лорд Эдмунд. Очень приятно. — Леди Деблинг, — сказал Эдмунд с изящным поклоном, затем повернулся к её отцу. — Сэр. Отец кивнул. — М-м, — было всё, что он издал. Эдмунд шагнул вперёд, доставая два аккуратно перевязанных букета. Больший — из лаванды и ранних роз — он протянул ей, а меньший — из белых гиацинтов и душистого горошка — её матери. Отец издал в горле глухой предупреждающий звук, от которого они с матерью одновременно повернулись и в унисон одарили его уничтожающим взглядом. Эдмунд прокашлялся. — Я счёл правильным поблагодарить женщину, которая воспитала такую замечательную дочь. Мать улыбнулась, её глаза чуть увлажнились. Рен закатила глаза на привычку матери всегда плакать от доброты. — Это очень любезно с вашей стороны. Пожалуйста, угощайтесь. Мой муж и я будем прямо за дверью. Она жестом указала на высокие французские двери прямо за собой, которые выходили на заднюю садовую террасу, где были заранее поставлены кресла и стол — явно именно для этой цели: достаточно близко, чтобы выполнять роль дуэньи, но достаточно далеко, чтобы создать иллюзию уединения. Её отец открыл было рот, явно готовый возразить, но мать, совершенно невозмутимая, схватила его за воротник и буквально повела к дверям. — Я нарушила почти все правила приличия в твоём возрасте, — крикнула она через плечо, — так что именно поэтому я знаю, на что смотреть. Ведите себя прилично. Рен прижала пальцы к вискам так, словно могла физически подавить вторичный стыд, затем с привычной грацией человека, привыкшего выживать в своей семье, повернулась к Эдмунду и с сожалением улыбнулась. — Мне очень жаль ещё раз… за всё это. Они в теории имеют добрые намерения. — Не стоит, — мягко ответил он. — Здесь есть немного хаоса, но он полон сердца, которого большинство людей ищут всю жизнь. Мне бы хотелось однажды быть таким же счастливым. У неё чуть сбилось дыхание от искренности в его голосе. Никакой игры, никакой показной любезности. Только правда. — Я искренне надеюсь, что вам это удастся, — тихо сказала она, а затем, потому что всё это было слишком, добавила: — Хотя я бы посоветовала беруши из хлопка и терпение святого. Эдмунд тихо усмехнулся и слегка переместился. — Могу я присесть? — О, боже, да, конечно, простите. Пожалуйста. Они сели рядом на диван, Эдмунд быстро увеличил расстояние между ними, когда до них донёсся звук прочищенного горла её отца. Рен с трудом подавила желание назвать его лицемером, особенно учитывая, что всего неделю назад она видела, как её мать сидела у него на коленях за завтраком. — Я знаю, что по традиции принято навещать юную леди с намерениями ухаживания и говорить о музыке, достижениях или погоде. Но я бы предпочёл спросить, что вы думаете о движении за доступ женщин к университетскому образованию. — Я думаю… вы слишком рано делаете мне предложение, — выдохнула она, на мгновение сбитая с толку. Неужели это и есть то, о чём говорят, когда говорят о браке, в который тебя «втягивают»? Теперь она понимала, почему это так хорошо работает. Он рассмеялся, и на его щеках снова появился румянец. — Я знаю, это дерзко. Но я хочу знать ваше мнение обо всём. Её сердце совершило кульбит. — Я считаю, — осторожно сказала она, — что женщинам место в любой комнате, где находятся мужчины, особенно там, где есть книги и власть. И, честно говоря, я думаю, что редко кто-то за пределами моей семьи вообще спрашивает, что я думаю. Как правило, большинство джентльменов либо переводили тему, либо исчезали, стоило мне заговорить о чём-то хоть немного академическом. Видимо, я была слишком… для их нежных чувств. — Что ж, — сказал он, улыбаясь ей с искренней теплотой, — я не считаю вас «слишком». Вы просто не боитесь быть цельной, а это пугает мальчиков, которые ещё не выросли в мужчин. Если позволите, я хотел бы продолжать узнавать вас. То, как он сказал это, будто в этом не было ничего необычного, будто она вовсе не «слишком», поразило её. Как будто это не было именно тем, что общество от неё ожидало скрывать, заставляя каждое её сердцебиение отдавать эхом в стенах. Она почувствовала, как улыбка тянет уголки губ. — Вы вольны продолжать узнавать меня, лорд Эдмунд, — поддразнила она, делая глоток чая и встречая его взгляд поверх края чашки. — Особенно то, как редко я ошибаюсь. Он слегка наклонился вперёд, губы дрогнули. — Вы всегда такая дерзкая? — Только когда мне хорошо, — ответила она, намеренно изгибая губы. — Тогда я искренне надеюсь, что вы будете часто меня поддразнивать, — ответил он, и его тёплая улыбка окончательно проступила на лице. К тому времени, как визит подошёл к концу, он медленно поднялся. — Мисс Деблинг, не хотели бы вы составить мне компанию в музее на следующей неделе? Там сейчас проходит римская выставка. Уверен, будет и познавательно, и забавно наблюдать, как вы указываете кураторам на все исторические неточности. Она выдохнула ошеломлённый смех — наполовину недоверчивый, наполовину восторженный. — О, лорд Эдмунд, в этом действительно нет ничего, чего бы я хотела больше. Из сада Пенелопа слушала в тишине, Альфред был рядом с ней. Она выдохнула и посмотрела на него. — Похоже, она встретила достойного соперника, — прошептала она. Альфред лишь хмыкнул, а она тихо рассмеялась и сжала его руку. Позже тем же днём, после того как Эдмунд ушёл, Рен обнаружила себя в кабинете отца. Её не совсем вызывали. Официально — нет. Но дворецкий нашёл её и сказал: «Ваш отец интересуется, не могли бы вы к нему зайти на минуту», тем же самым уставшим тоном, которым он говорил, когда собака и младшие дети затаскивали грязь в дом, а отец лично нёс их в ванну, уверяя, что они — «идеальные ангелы». И вот она стояла в дверях. — Папа? Он сидел за письменным столом, очки низко сползли на нос, и он смотрел не на бумаги, а на неё. — Входи, голубка, — сказал он. Голос был тихим. Слишком тихим. Она вошла и закрыла за собой дверь. — Полагаю, это насчёт Эдмунда. — Ты предполагаешь верно, — ответил он, жестом приглашая её сесть. Она села в кресло напротив него, сложив пальцы «домиком» на коленях — как делала её мать, когда собиралась выторговать у отца что-то, что ему не понравится, но тут же поспешно расправила ладони, вспомнив, что такие переговоры всегда заканчивались тем, что они выходили из комнаты с помятой одеждой, довольными улыбками и тем, что мама всё равно добивалась своего. — Тебе он нравится? — спросил отец после долгой паузы. — Это проверка? — Нет. — Думаю, да, — осторожно ответила она. — Но всё это пока очень новое. Он кивнул. — Это справедливо. После слишком долгого молчания она наконец спросила: — Это будет проблемой, если да? Он откинулся на спинку кресла и вздохнул. — Только если он когда-нибудь даст тебе повод пожалеть об этом. Ты моя дочь, Рен. И это многое значит — слишком многое, чтобы перечислить. Но прежде всего это значит, что ты не должна соглашаться на половинчатую любовь. Или вежливый интерес. Или скрытое снисхождение, замаскированное под флирт. Ты не приз и не любопытство. И, несмотря на твоё имя, ты не птица в клетке — даже если они попытаются убедить тебя, что клетка золотая. Она сглотнула с усилием. — Ты умна и сильна, — продолжил он. — Тебя воспитывали на правде и доброте, и ты идёшь по этому миру с такой грацией, какой большинству и не достичь. Я хочу, чтобы рядом с тобой был человек, который это видит. Который это уважает. Найди мужчину, который будет уважать тебя не вопреки твоей блестящей натуре, а благодаря ей. — Думаю, я такого уже встретила, — тихо сказала она. — Я никогда не хотела, чтобы меня просто терпели, папа. — Конечно нет, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя обожали. Её глаза защипало от слёз. — Ты думаешь, он не такой… как остальные? Его взгляд смягчился, но под этим всё ещё оставалась сталь. — Он показался мне вдумчивым. Вежливым и любознательным. Но Рен, как ты сама уже отметила, это пока слишком рано. Он должен заслужить моё доверие — но, что важнее, твоё. Она медленно кивнула. — Знаешь, он пригласил меня в музей. — Неужели? — сухо отозвался он. — Он считает, что мой острый взгляд и знания об античности сделают это… увлекательным зрелищем. Её отец улыбнулся, хотя в его выражении всё ещё была настороженность. — Тогда, пожалуй, мне придётся постараться не рычать в следующий раз, когда он принесёт цветы твоей матери. Она улыбнулась и встала, обходя стол, чтобы обнять его. — Спасибо, что ты заботишься, папа. Он крепко обнял её. — Ты моё сердце, малышка, я всегда буду заботиться о тебе. — Я не буду его целовать, знаешь, — пробормотала она ему в жилет. Он тихо зарычал. — Лучше бы и не смела, иначе он окажется заперт внутри акведука. Она рассмеялась — смехом, полным надежды. Она нашла мужчину, который ценил её такой, какая она есть, а её отец всё ещё оставался лучшим человеком из всех, кого она знала.

***

Звон серебряных приборов и громкий гул множества перекрывающих друг друга разговоров заполняли столовую Бриджертонов, но Аманда сидела с самодовольной улыбкой на губах, выжидая — нет, буквально сгорая от нетерпения — подходящего момента, чтобы сбросить свою бомбу. Её кузен Эдмунд, сидевший по диагонали от неё, весь вечер оставался безупречно сдержанным, словно вовсе не ходил по Мейфэру, неся в себе самую сочную сплетню сезона. Однако Аманда вовсе не собиралась позволить этому пройти тихо. Она дождалась, пока подадут десерт. Бабушка Вайолет только что похвалила рассыпчатость вишнёвых тарталеток, когда Аманда наклонилась вперёд, посмотрела прямо на дядю с невинным выражением лица, которое всегда спасало её от неприятностей, и сладко произнесла: — Дядя Энтони, вы слышали? Эдмунд вчера навещал Рен Деблинг. В комнате на три секунды воцарилась ошеломлённая тишина, а затем: — Навещал её? — воскликнул дядя Колин, подавившись тарталеткой. — Вы же только что познакомились! — И он уже пригласил её в музей, — добавила Аманда с готовностью. — О, ну тогда, конечно, немедленно объявим о брачных оглашениях. — Колин, — резко сказала тётя Дафна. — Рен Деблинг? — переспросил дядя, резко повернувшись к сыну. — То есть дочь Пенелопы Фезерингтон? — Она больше не Фезерингтон, брат, — поправила тётя Гиацинт. — Она вышла замуж за лорда Деблинга, ну знаешь, того эксцентричного, который на балах рассуждал об искусстве соколиной охоты. Говорят, он безумно в неё влюблён. — Он и влюблён, — спокойно вставила Аманда, небрежно намазывая булочку маслом. — И она в него. Это очень мило. — Я в курсе, Гиацинт, — отозвался дядя Энтони, с глухим стуком ставя бокал на стол. — Её отец вообще позволил тебе к ней приблизиться? — недоверчиво спросил он. — Позволил. Отчасти, — сказал Эдмунд, прочищая горло и выпрямляясь под тяжестью нескольких поколений семейного допроса. — Я познакомился с лордом Деблингом, а также с леди Деблинг. И со всеми их детьми. Меня даже успели пригрозить некоторые из её младших сестер и брат. — Обнадёживающее начало, — с ухмылкой сказал дядя Бенедикт. — Ты её поцеловал в разгар этого хаоса или приберегаешь это для того, чтобы увековечить в виде редкого артефакта в отделе древней истории на следующей вашей прогулке? — Бенедикт, — предупредила тётя Кейт, хотя уголок её губ предательски дрогнул. — Я её не целовал, — сказал Эдмунд с ужасом. — Пока не целовал, ты хочешь сказать, — ухмыльнулся дядя Грегори. Щёки Эдмунда порозовели, пока он пытался сохранить достоинство. — У нас был один танец, один визит, и я пригласил её в музей. — В музей, — протянул Джорджо с другого конца стола, улыбаясь слишком самодовольно. — Очаровательно. Хотя я, кажется, помню, что на балу она находила меня куда более привлекательным. Вилка Эдмунда застыла в воздухе. — Джорджо, не начинай, — предупредил он. Джорджо лишь шире ухмыльнулся. — Не начинать что именно, кузен? — невинно уточнил он. — Я всего лишь говорю, она довольно часто мне улыбалась. Эдмунд уронил вилку. — Будешь продолжать улыбаться ей так же — и твой рот познакомится с орехоколом при весьма печальных обстоятельствах. Посмотрим, насколько ты будешь тогда «очарователен». За столом мгновенно разразился смех. — Вот это да! — сказал дядя Бенедикт, поднимая бокал. — Настоящая угроза Бриджертонов. — Кажется, она тебе действительно нравится, — сказала тётя Дафна, промокая губы салфеткой и улыбаясь. — Вы все невозможны, — пробормотал Эдмунд. — У Джорджо куда больше шансов с её сестрой, — задумчиво произнесла Аманда, слишком довольная собой. — Ларк — вся из поэзии и туманных взглядов. Он бы, возможно, даже успевал за ней. — Абсолютно нет, — резко бросил дядя Колин, выглядя потрясённым. — Мы не собираемся поощрять Деблингов в этой семье. Аманда невинно моргнула. — Что? Я ведь не предлагала её вам, дядя Колин. Он пробормотал что-то про «инфильтрацию». — Ну, мне, например, Рен очень понравилась, — сказала бабушка Вайолет, сияя радостью зарождающегося романа. — Должна признать, я рада, что ты проявляешь интерес к девушке с характером. — Она умна? — спросила тётя Дафна, наклонившись вперёд, улыбаясь и подперев подбородок рукой. — Потому что если она хоть немного похожа на свою мать, то, вероятно, уже наполовину пугающая. — Пугающая и есть, — без колебаний сказал Эдмунд. — Она умна и прямолинейна, и она бросает мне вызов. Я никогда не встречал другой такой женщины. Резкий звон серебра прозвучал в тишине, и Кейт медленно опустила вилку, повернулась к нему и приподняла бровь. — Прошу прощения? — сказала она. Все головы повернулись к ней. — Прошу прощения? — повторила она, величественно и недоверчиво жестикулируя в воздухе. — Ты никогда раньше не встречал такую женщину? Дядя Энтони подавился вином и попытался скрыть смех за кашлем. Эдмунд покраснел. — Я имел в виду только то, что Рен… ну, она особенная. Её тётя Кейт уставилась на него, затем медленно повернулась к мужу. — Ты это слышал, дорогой? Я больше не уникальна. — Для меня ты всегда будешь уникальна, Jaaneman (джанeман - моя жизнь, моя душа), — успокоил её он. Аманда тихо дрожала от сдерживаемого восторга, переполненная эмоциями. Дядя Колин, однако, был куда менее впечатлён. — Ты ведь не можешь всерьёз это рассматривать, — резко сказал он. — Её мать… — Её мать… — голос её собственной матери хлестнул по комнате, как кнут. — писала слова, которые защищали нас. Все в этой комнате извлекли пользу из её пера, хотят они это признавать или нет. На мгновение повисла тишина. — А её дочь — это отдельная личность, — добавила она, и в её тоне было что-то одновременно осторожное и ностальгическое. — Она милая и невероятно умная. И у неё есть огонь её матери. — Мать посмотрела через стол на Эдмунда с мягкостью во взгляде, которую Аманда видела нечасто. — Её нужно воспринимать всерьёз. У Аманды сжалось горло от неожиданной волны эмоций — её мать так яростно защищала Пенелопу и свою подругу. Ей захотелось её обнять. — Верно сказано, Элоиза, — гордо объявила бабушка Вайолет, словно именно она всё это и организовала. — А теперь передайте тарталетки, пожалуйста. Когда десерт вновь пошёл по кругу, дядя Энтони повернулся к сыну, и его выражение снова стало серьёзным. — Ты всё ещё молод, Эдмунд. Возможно, это ничего не значит, но если это перерастёт во что-то, будь с ней хорош. Я был с тобой честен насчёт истории нашей семьи. Леди Деблинг пережила больше, чем большинство, и Рен — не та девушка, с которой можно обращаться легкомысленно. — Я знаю, отец, — тихо, но уверенно сказал Эдмунд. — Я бы так не поступил. Она для меня удивительна, и она более чем способна справиться с Бриджертоном. Возможно, даже лучше, чем большинство. Взгляд тёти Кейт задержался на нём, и улыбка тронула уголки её губ. — Хорошо. Потому что если нет, я буду на её стороне. Аманда подняла бокал. — За удивительных и пугающих женщин, — сказала она с ухмылкой. — Здесь и сейчас, — подхватила тётя Гиацинт, чокаясь с ней. — Нам давно пора на семейный скандал, который заканчивается удачным браком. У нас тут слишком скучно. Все подняли тост, кто-то более изящно, кто-то менее. Аманда поймала взгляд Эдмунда, когда он сделал глоток вина. Он выглядел румяным, но живым — человеком, который больше не несёт на себе груз обязанности вести будущее, а вместо этого должен соединить его с прошлым и пронести вперёд вместе с кем-то удивительным рядом. Она уже не могла дождаться, чтобы рассказать Рен всё.

***

Рен как раз потянулась за тонким томом на высокой полке их любимого книжного магазина, когда Аманда на другом конце прохода издала возмущённый, скандализированный вздох. — Абсолютно нет, — сказала Аманда, направляясь к ней с притворным ужасом. — Даже не смей теряться в изучении тактик Вильгельма Завоевателя, пока я держу в руках самую заманчивую сплетню Лондона. Рен приподняла бровь, засовывая книгу под руку. — Ты ужасающе утомительна. — А ты в полном отрицании, — торжественно заявила Аманда, беря её под руку и уводя к маленькой нише у полок с поэзией. — Садись. Я просто не могу это в себе удержать. Рен послушно села, хотя и одарила подругу страдальческим взглядом. — Это снова про Эдмунда? — Нет, это про погоду, — саркастически ответила она. — Только погода сейчас буквально пропитана романтическим напряжением. — Аманда. — Я серьёзно, — уже сияя, сказала она. — На ужине на прошлой неделе вся семья просто сошла с ума. Дядя Энтони чуть не уронил бокал вина. Дядя Колин устроил истерику, как ребёнок, которому не дали десерт, хотя он съел уже две тарталетки. А Эдмунд, о, дорогая, — она мечтательно вздохнула, — он уже поклоняется тебе. Я никогда не видела, чтобы кто-то так спокойно и одновременно так убийственно угрожал своему кузену. Это было… невозможно не влюбиться. — Он угрожал кому-то? — ахнула Рен. Этого не могло быть правдой. Эдмунд не угрожал людям. Он был вежлив, цитировал Цицерона и спорил о тонкостях этики. Аманда наклонилась ближе, заговорщически шепча: — Джорджо. И он это заслужил. Он сделал какое-то самодовольное замечание о том, что первым заставил тебя улыбнуться на балу, и Эдмунд, который, должна сказать, в остальном был абсолютно собран, посмотрел ему прямо в глаза и сказал: «Будешь продолжать улыбаться ей так же — и твой рот познакомится с орехоколом при весьма неудачном стечении обстоятельств. Посмотрим, насколько ты будешь тогда таким очаровательным». Рен закрыла рот рукой. Это было не просто защитно. Это было… собственнически. От Эдмунда? От мистера «я-всегда-сдержан»? — Он не мог, — выдохнула она, чувствуя, как пульс ускоряется. — О, мог, — довольно сказала Аманда. — Полный бриджертоновский уровень угроз. Это было божественно. Моя бабушка выглядела так, будто сейчас начнёт аплодировать, а я почти это и сделала. Рен изо всех сил старалась сохранить невозмутимость, хотя лицо уже горело. — Это вряд ли повод для праздника… — Он сказал, — перебила Аманда, — что ты умная, прямолинейная и бросаешь ему вызов. И, держись, он никогда не встречал никого вроде тебя. Глаза Рен расширились. Это было уже… нечто. — Он сказал это? На глазах у всей вашей семьи? — Мгм, — самодовольно кивнула Аманда, наблюдая за ней, как кошка за мышью. — И не пытайся сменить тему. У тебя опять это выражение лица. — Какое именно? — «Я делаю вид, что мне всё равно, но на самом деле уже выбираю, в честь каких небесных тел мы назовём наших детей». — Я не… — начала Рен, но Аманда её перебила. — А ещё я объявляю это сейчас! Я буду твоей подружкой невесты. Решено. Вопросы не принимаются. — Аманда! — воскликнула Рен, вскидывая руки. У неё всё кружилось в голове, а сердце казалось слишком большим для грудной клетки. Она ещё не была готова произнести это вслух, но какая-то её часть уже знала: это не мимолётное увлечение. — Я знаю его всего чуть больше недели. Аманда многозначительно промычала. Свадебный марш. Рен прищурилась. — Прекрати. — Что? — Аманда невинно захлопала ресницами. — Я ничего не могу поделать, если я ясновидящая. Рен открыла рот, чтобы возразить, но мысли предали её первыми. Прошло всего десять дней. Но они были… слишком насыщенными. Слишком. Был день в музее, когда она с жаром спорила с куратором о древнешумерских торговых путях и довела его до полной растерянности и покрасневшего лица. Эдмунд не пытался её остановить — он просто стоял рядом и ухмылялся, как лис. — Признайся, — сказала она потом, всё ещё пылая от победы. — Ты привёл меня туда только чтобы устроить хаос. — Я привёл тебя, потому что ты единственный человек на свете, который способен довести учёного до слёз, — сказал он совершенно искренне. — Это было великолепно. Ты куда интереснее любого римского бюста. А потом был шахматный вечер дома — потому что, разумеется, он настоял, что сможет её обыграть. Он не смог. Когда он проиграл — совершенно и безоговорочно — он выполнил своё наказание: серенаду прямо перед её семьёй. Он выбрал самую нелепую балладу, какую только смог придумать, и спел её ужасающе фальшиво, пока Хоук не завыл от страдания, а она не начала смеяться так, что не могла дышать. — Я сожалею о своей победе, — задыхаясь, выдавила она. — Нет, не сожалеешь, — ответил он, выглядя до неприличия довольным собой. За чаем с его семьёй они так естественно ушли в спор о Шекспире, что это казалось заранее отрепетированным — пока не перестало им быть. Пока она не процитировала Беатриче с холодной дерзостью: «Я охотнее слышала бы, как моя собака лает на ворону, чем мужчину, клянущегося в любви». И Эдмунд автоматически не ответил с лукавой усмешкой: «Тогда вы больше никогда не услышите лай своей собаки». Его бабушка Вайолет начала обмахиваться веером, а дядя Колин едва не задохнулся куском торта. Она до сих пор чувствовала жар на щеках от этого напряжённого момента. На следующий день они поехали в приют, где она волонтёрила, и она поймала его взгляд, когда читала детям. Одна маленькая девочка потянула его за рукав и спросила, не он ли её муж. — Пока нет, — ответил он, не отрывая взгляда от её пылающего лица. А потом была терраса. Бал её не интересовал, как обычно, поэтому она выскользнула под звёзды. Эдмунд, разумеется, последовал за ней. Он намеренно перепутал созвездия — очевидно, чтобы она снова его поправляла. — Ты ужасный астроном, — отчитала она. — Или, возможно, я просто хочу подольше удержать тебя здесь, — ответил он с той самой раздражающе довольной улыбкой. Они спорили. Разумеется. О мифологии, об орбите Меркурия, о судьбе. И где-то между «Орион не был героем» и «ты невозможен» она его поцеловала. Или, возможно, он поцеловал её. Она не могла вспомнить, кто сдался первым, только то, что когда она отстранилась, запыхавшаяся, она усмехнулась и прошептала: «…Ты куда убедительнее, когда молчишь». С тех пор она не видела Аманду. Эдмунд об этом позаботился — каждый день был расписан планом, целью, вызовом. И она послушно следовала за ним. С радостью. И всё же скучала по подруге — хотя бы потому, что ей нужен был кто-то, кому она доверяла бы, чтобы распутать весь этот головокружительный хаос. Хотя теперь, глядя на Аманду с самодовольным, невыносимым выражением человека, который всё это предсказал, она уже начинала в этом сомневаться. — Ладно, — сказала Рен, скрестив руки. — Возможно, я немного… потеряна. Аманда завизжала. — ХА! Я так и знала! Я уже мысленно вышила инициалы на платочках. — Ты ненормальная, — Рен закатила глаза. — А ты влюблена. Рен закрыла лицо руками и застонала. — Этого не может быть. Аманда хлопнула в ладоши. — Это так. И я за тебя рада. Правда. Но это ещё не самое главное. Рен наклонила голову, всё ещё настороженная. — Ещё есть что-то? Аманда кивнула, теперь уже серьёзнее. — Моя мать защищала твою. Это застало Рен совершенно врасплох. — Она? — её голос стал почти шёпотом. — За ужином, — тихо сказала Аманда. — Когда мой дядя Колин упомянул твою мать, мама его оборвала. Она сказала, что все за тем столом получили пользу от того, что писала леди Уистлдаун. Что её слова защищали людей. А потом она сказала, что ты милая. И умная. И что у тебя огонь твоей матери. Рен не ответила сразу. Она слишком моргала, пытаясь сдержать внезапную резь в глазах. — Она это искренне, — добавила Аманда. — И я видела, как она посмотрела на Эдмунда, потом на меня, будто что-то вспоминала. Или кого-то. Рен откинулась на полку, ошеломлённая. — Я не думала, что мы вообще когда-нибудь дойдём до того, что твоя мать будет защищать мою перед своей семьёй. — Теперь, как никогда, Рен… — сказала Аманда. — Мы должны их снова свести, — тихо закончила Рен. — Именно. Они снова тянутся друг к другу. Им просто нужен один толчок, — Аманда ухмыльнулась. — И у меня уже есть идеальное финальное воспоминание. Рен тихо, сквозь слёзы, рассмеялась. — Мне стоит беспокоиться? Улыбка Аманды стала ещё шире. — О да. Готовься к использованию отцовской привязанности как оружия, к одной идеально спланированной записи в дневнике и, в идеале, к эмоционально перегруженному примирению. Они даже не поймут, что их ударило. — Звучит немного зловеще, — протянула Рен, настороженно глядя на неё. — Я падчерица Элоизы Бриджертон, — торжественно заявила Аманда, эффектно отбрасывая волосы за плечо, — и дочь скандала. Я для этого и рождена.