Fledgling Fiends

7 августа Сегодня днем ​​мы с Пенелопой сидели у озера Обри Холл, обе делая вид, что не грустим о будущем, которое, несомненно, нам уготовано, хотим мы этого или нет. Я сказала ей, что лучше бы ушла в монастырь, чем вышла замуж за человека, который говорит только о земле и скоте. Она рассмеялась и сказала, что понимает, что это всего лишь мечты, но она надеется найти того, кто обратит на нее внимание. Кого-то доброго, кто примет ее такой, какая она есть, и никогда не будет ее жалеть. Я сказала, что мне нужен мужчина, который не будет считать меня смешной за то, что я высказываю свое мнение. Надежный человек. Тот, кто не заставит меня замолчать, когда я буду бросать ему вызов. Пенелопа сказала, что я описываю её. Я сказала, что она описывает меня. Потом она замолчала, а через мгновение сказала: «Если нам суждено выйти замуж, я надеюсь, что наши мужья будут лучшими друзьями, чтобы мы могли оставаться самими собой вместе». Я надеюсь, она найдет того, кто ее поймет и полюбит так, как она того заслуживает. Я тоже на это надеюсь. Элоиза

***

Пенелопа в третий раз поправила голубую ленту на запястье и строго напомнила себе не бежать. Не то чтобы она собиралась — она уже не была той испуганной девочкой. Но находиться в доме Элоизы, месте, где её никогда не принимали и которое не хранило ни следа той юности, что они когда-то делили, выбивало почву из-под ног. Лента была единственным, что удерживало её в равновесии. В каком-то смысле это был выбор, который она всё ещё могла сделать среди этой встречи, которой не просила. Рен умоляла её прийти. Аманда написала прекрасную записку — вежливую и искреннюю просьбу присутствовать на её дне рождения в саду. А Альфред, ну… он поцеловал ей руку и сказал, что она пережила вещи и похуже, чем просто вести себя прилично в саду. В тот момент ей захотелось его придушить. Теперь же, стоя на газоне семьи Крейн с чашкой чуть тёплого напитка среди «Бриджертонского перемирия» (или ловушки, в зависимости от уровня тревожности), она почти жалела, что не сделала этого. — Папа! — позвала Рен, вся сияющая. — Иди сюда, ты должен кое с кем познакомиться. Пенелопа обернулась, удивлённая. Аманда стояла рядом с Рен у края сада и энергично звала их. Через лужайку уже шёл Альфред, и с другой стороны направлялся сэр Филипп Крейн, у которого очки слегка съехали, а походка была решительной. — Это, — с гордостью объявила Аманда, — лорд Деблинг. Папа, это он, про которого я говорила, проект восстановления естественных мест обитания растений, помнишь? — И статья про трутовый гриб! — добавила Рен, сияя. Сэр Филипп просиял так, будто ему только что сообщили об открытии нового рода. — А! Человек медицинской гнили! Альфред сдержанно кивнул и затем усмехнулся. — Среди прочего — гниющего. И вот так два мужчины нашли друг в друге родственные души, одержимые плесенью и ботаникой. Уже через минуту они шли прочь, погружённые в обсуждение спор — против распространения семян, а она осталась, моргая, провожая взглядом мужа, будто он растворился в облаке цветочной пыльцы. Ни прощания. Ни последнего взгляда. Даже заговорщицкого подмигивания. Она скосила взгляд и увидела Элоизу, стоящую в нескольких шагах, с плотно скрещёнными руками на груди, следящую за уходящими мужьями с нарастающим отчаянием. Их взгляды на мгновение встретились, но обе тут же отвернулись. Неподалёку Рен и Аманда стояли плечом к плечу, наблюдая, как их отцы исчезают за живой изгородью. Рен даже не пыталась скрыть удовлетворение. — Я же говорила, — прошептала она Аманде. — Всё, что нужно было сделать, это упомянуть грибок, и он пропадёт на часы. Аманда поморщилась. — Они будут невыносимы. Я уже представляю бесконечные часы, которые нам придётся терпеть, пока они, как всегда, до блеска отполируют свои лекции. Взгляд Рен скользнул к матерям. — Первый шаг выполнен. Аманда тоже посмотрела туда и понизила голос: — Они ещё не поговорили. — Поговорят. — Нам… подтолкнуть? — Да, — сказала Рен. — Но мягко. Как будто ты обращаешься с раненой птицей. Аманда фыркнула. — Или книгу, которую залило водой. Они отвернулись от взрослых и сделали несколько шагов вперёд, достаточно громко, чтобы их могли услышать, но всё ещё притворяясь, что это случайность. — Итак, — начала Аманда, полушутя, — вы с Эдмундом уже запланировали ваш образовательный медовый месяц? Рен закатила глаза. — Прекрати. — Он щедро одаривает тебя подарками, чтобы твоё сердце было полно, при этом аккуратно опустошая казну моего дяди, — рассмеялась Аманда. — Вчера он принёс книгу, — вздохнула Рен. — Романтично? — Более чем. Это была анатомия человеческого сердца. А в биографии автора было сказано, что врач теперь счастливо женат на вдове, которая финансировала его работу. Аманда просияла. — Скандально. Рен фыркнула, но затем смягчилась. — Он понимает моё жгучее любопытство и подпитывает его. Аманда кивнула. — Я хочу найти кого-то, кто слушает, не перебивая. И кого так же, как меня, раздражает общество. Рен чуть склонила голову. — Кого не пугает твой ум. — С человеком с общим чувством юмора, — добавила Аманда. — И который бросает мне вызов, но великодушно принимает результат, когда я выигрываю. — С тем, с кем я могу просто быть собой, — сказала Рен. — Я хочу кого-то, кто ценит меня такой, какая я есть, и чьё суждение не затуманено тенями прошлого моей семьи. Рен улыбнулась. — Ты описываешь меня. Аманда повернулась к ней. — А ты описываешь меня. Потом Аманда выпрямилась, уже серьёзнее: — И что бы ни случилось, наши мужья должны быть лучшими друзьями. — Чтобы нас никогда не разлучили, — торжественно произнесла Рен. — Именно. Это не обсуждается. Тихий вздох прорезал воздух между ними — не от одной из девушек, а от двух женщин, стоявших прямо позади. Их матери явно всё слышали и теперь стояли бок о бок, приоткрыв губы, будто невидимая струна между ними вдруг натянулась и зазвенела. Они смотрели друг на друга — удивлённые, и одновременно с тем охваченные старой болью, которая когда-то жила в общих тайнах и мечтах, предназначенных расти рядом. Но прежде чем кто-либо из них успел заговорить, момент прервал знакомый голос. — Рен, — позвал Эдмунд через лужайку. Он подошёл вместе с красивым, чуть неловким молодым человеком с мягкими каштановыми кудрями и мшисто-зелёными глазами. — Леди, — сказал Эдмунд с лёгкой, насмешливой интонацией. — Позвольте представить моего друга, мистера Чарльза Фарэдея. Мистер Фарэдей, моя кузина мисс Аманда Крейн и моя будущая жена мисс Рен Деблинг. Чарльз, мы с Оливером учились вместе в Итоне. Он слишком озорной для собственного же блага, любит верховую езду сильнее, чем это строго полезно, и уже несколько месяцев изводит меня просьбами познакомить его с кем-нибудь интересным. Чарльз вежливо поклонился, затем поднял взгляд и уставился на Аманду так, будто она вышла прямо из сна, который он с детства не переставал видеть. — Мисс Крейн, — сказал он так, словно пробовал её имя на вкус. — Не знаю, помните ли вы меня, но мы однажды участвовали в скачке вместе с вашим братом — по той ужасной меловой тропе возле Пензхёрста. Я был настолько глуп, что поставил на выносливость своей кобылы. Аманда сделала реверанс, и её улыбка медленно расцвела. — И, я полагаю, вы проиграли? — Я был унижен, — усмехнулся он. — Я никогда ещё не был так одновременно потрясён и впечатлён, как когда вы обошли нас обоих на маленькой серой кобыле и прокричали что-то совершенно неприличное, проезжая мимо. Смех Аманды вырвался у неё сам собой. — Мне было двенадцать! — Тем более впечатляет, — сказал он, и в его глазах плясал смех. — По-моему, Оливер потом всю четверть пытался убедить меня, что вы не мифическое существо. Повисла одна из тех решающих, застывших тишин, когда никто не знает, что сказать дальше, но и отвести взгляд никто не в силах — пока где-то позади Рен тихо не издала протестующий писк. Эдмунд, который только сейчас это заметил, обернулся к ней с невинным видом. — Что-то не так, любимая? Рен открыла рот. Закрыла его снова. Её взгляд метнулся между ним и Чарльзом, затем опустился на собственные руки, будто они могли объяснить ей, что именно она только что услышала. — Ты только что сказал… — начала она, и голос её прозвучал заметно выше обычного. Но ни Аманда, ни Чарльз этого не заметили. Они всё ещё смотрели друг на друга, будто погружённые в молчаливое, личное общение ошеломлённого узнавания. Эдмунд, самодовольный и совершенно нераскаявшийся, наклонился ближе и прошептал ей: — Фарэдей — хороший человек, но он не твой человек. Я счёл нужным прояснить ситуацию, хотя, кажется, в этом уже не было необходимости. Можешь отругать меня позже. Она прищурилась на него, но не отступила. Аманда, наконец разрушив чары, склонила голову. — Значит, ты преследовал меня с тех пор, как мне было двенадцать? — Боже, помоги мне, кажется, да, — ответил он, слегка задыхаясь. Позади них их матери всё ещё наблюдали за происходящим с выражением почти оглушённого удивления. — Прекрасно, — пробормотала Элоиза почти себе под нос. — Филипп сейчас точно обзаведётся своей большой палкой. Пенелопа невольно усмехнулась. — Альфред попросит помощи, чтобы избавиться от тела, если узнает об этом так называемом предложении. Они обе рассмеялись короткими, удивлёнными вспышками, но на этот раз не отвели взгляд. — Неудивительно, что они так хорошо ладят, — сказала Элоиза. Пенелопа кивнула. — Они говорят на одном языке — будь то растения или отцовство. Пауза. На этот раз она задержалась дольше. — Ты… — начала Элоиза нерешительно. — Ты не хотела бы найти где-нибудь уединённое место, чтобы поговорить? Пенелопа не ответила сразу, будто взвешивая тяжесть тысяч невысказанных вещей между ними. Будущее, которое они когда-то мечтали прожить. Годы, которые они потеряли. Девочек, которых они вырастили. — Я бы этого хотела, — наконец сказала она. — Очень. И с этими словами они ушли вместе, оставив позади зарождающийся роман, заговорщическую пару дочерей и двух взрослых мужчин, с воодушевлением спорящих о кислотности почвы.

***

Они нашли небольшую тускло освещённую комнату в стороне от главного коридора — тихую и почти забытую, из тех мест, где когда-то могли тайком есть печенье и делиться секретами, читать чайные листья как инструмент гадания, надеясь разглядеть будущее в вихрящихся узорах на дне чашек. Если бы только эти листья могли тогда намекнуть на надвигающуюся бурю, возможно, они пережили бы её бок о бок, и их дружба осталась бы незыблемой перед лицом урагана. Элоиза закрыла за ними дверь с тихим щелчком, и на долгий миг обе молчали. Пенелопа нервно перебирала пальцами у пояса, Элоиза прошлась туда-сюда один раз и замерла — как две женщины, которые когда-то знали друг о друге всё, а теперь не знали, с чего начать. — Рен сказала мне, что ты назвала свою дочь в мою честь, — наконец начала Пенелопа, её голос дрогнул. — Я была так уверена, что ты меня ненавидишь. Челюсть Элоизы напряглась, эмоции поднялись слишком быстро, чтобы найти слова. — Не надо, — с трудом выдохнула она. — Не говори так. — Но это правда, — её голос сорвался. — Я думала, что мы почти начали мириться, а потом ты снова просто исчезла. — Я назвала её в честь самого лучшего человека, которого когда-либо знала, — резко ответила Элоиза. И затем мягче: — В память. Потому что не было никого сильнее, никого умнее, никого, кто научил меня большему. И я хотела, чтобы моя дочь несла это в себе. Глаза Пенелопы мгновенно наполнились слезами. — Ты была для меня больше, чем просто подруга, Пенелопа, — продолжила Элоиза, с трудом подбирая слова, будто каждое вытаскивали из давно похороненного места. — Ты была моей опорой. Моим зеркалом. И когда я решила, что ты меня предала, я не знала, что делать с этой болью. У меня не было карты для неё. Я чувствовала, будто меня лишили чего-то, на что я даже не осознавала, что опираюсь. Она посмотрела вниз на свои пальцы, сжатые в кулаки. — Но я уже была на грани того, чтобы простить тебя, потому что глубоко внутри понимала, что мой гнев во многом был основан на гордости. Ты имела полное право держать Уистлдаун при себе. И то, что ты писала обо мне, теперь я вижу, было лишь попыткой защитить меня — единственным способом, который у тебя был. Элоиза отвела взгляд, нижняя губа задрожала. — И я завидовала. Боже, как же я завидовала. Ты делала всё то, о чём я только мечтала. Писала, бросала вызов обществу, имела голос. А я чувствовала себя оставленной позади, будто ты взлетела, а я всё ещё была привязана к земле. И я ненавидела, что это была не ты, кто заставил меня так себя чувствовать. Это была я. Её дыхание сбилось, и когда она снова посмотрела на Пенелопу, в её глазах уже стояли слёзы. — Но потом той ночью вернулся Колин, и он был неузнаваем. Разбит. Не просто злой, Пенелопа — он был сломлен. Как будто кто-то ударил молотом по всем самым добрым и заботливым частям его души. Он сказал, что ты ему солгала, использовала его, унизила его и всю семью. Что он никогда не сможет этого простить. А потом он обернулся против меня. Сказал, что я, должно быть, знала и помогала тебе скрывать это от него, — её голос чуть дрогнул. — Он сказал, что я его предала, и, по правде говоря, я это сделала. Он смотрел на меня так, будто я разрушила нечто святое. Он был настолько уверен в своей боли, и я… — она остановилась, сглотнув. — Я поверила ему. Я поверила его разбитому сердцу, потому что оно отражало моё собственное, и в тот момент я выбрала его. Элоиза наконец встретилась с её взглядом. — Но я должна была помнить, что горе не всегда говорит правду. И любовь — тоже. Особенно когда она ранена, — она выдохнула дрожащим воздухом. — Он сказал мне, что мне следует считать себя необычайно счастливой, раз я никогда не была влюблена. Но я ведь знала любовь, Пенелопа. Я любила тебя, и когда Колин сломался, я сломалась вместе с ним. — Элоиза провела дрожащей рукой по волосам. — Я знала тебя лучше, чем кто-либо. Я знала твоё сердце. И всё равно я выбрала его ярость вместо твоей правды. Что за женщина, что за подруга так поступает? Плечи Элоизы задрожали. Она отвернулась, упершись в подоконник, словно ей было стыдно, что её видят плачущей. — Я всегда говорила, что ставлю женщин на первое место, правда? Что я за нас всех. Но когда дошло до дела, я встала на сторону мужчины, потому что так было легче, чем признать, что, возможно, я первой причинила тебе боль. Что, возможно, ты была права, написав то, что написала. Голос Пенелопы был едва слышен. — Я никогда не хотела ранить тебя, Элоиза. Не по-настоящему. Не со злым умыслом. Но я это сделала, и за это я прошу прощения. Я так злилась, что ты никогда не слушала, но я сама не лучше — я тоже не слушала тебя. Ты умоляла меня сказать ему правду снова и снова, ты предупреждала меня, а я не слушала. Я должна была, но я была трусихой. Элоиза повернулась к ней снова — глаза покрасневшие, ресницы влажные. — Я не думаю, что это что-то изменило бы, — тихо признала Пенелопа. — Он всё равно бы ушёл. Но хотя бы… хотя бы он не разорвал меня на части перед этим. Пенелопа отвела взгляд, крепко сжав губы, но её молчание было полно боли. — Я пыталась написать тебе, — прошептала она наконец, опускаясь в кресло шезлонга с потёртой обивкой, нервно сцепив пальцы на коленях. — После всего. Но я не знала, что сказать. Ты всегда была смелой. Ты бы смогла выдержать последствия. А я — нет. — Что с тобой случилось? — спросила Элоиза едва слышно. — Я заперлась в своей комнате. На недели. Или месяцы — я даже не уверена, — голос Пенелопы стал отстранённым. — Я не могла есть. Я не спала. Моя мать не знала, что со мной делать. Думаю, она считала, что я просто унижена или разбита сердцем. Но это было… больше. Я чувствовала себя опустошённой. Будто что-то проникло внутрь и забрало всё, ради чего стоило жить. Элоиза медленно опустилась на пол, половицы тихо заскрипели под её движением. Она не говорила. Не могла. — Я начала планировать побег, — продолжила Пенелопа. — Я собиралась уехать в маленькую деревню, спрятаться от всего. Где не будет ни шёпотов, ни тишины. В ту ночь, когда Альфред нашёл меня перед побегом, я убедила себя, что не хочу, чтобы меня нашли, но он… он не позволил мне исчезнуть. — её голос наконец сорвался. — Только теперь я понимаю, как сильно я хотела, чтобы меня остановили. Я просто тогда не знала, как об этом сказать. Элоиза инстинктивно потянулась вперёд, её рука нашла руку Пенелопы на ткани между ними. Её хватка была осторожной и неуверенной, но тёплой. — Я потеряла ребёнка твоего брата, — призналась Пенелопа, и слова едва сорвались с её губ, словно были слишком тяжёлыми, чтобы их можно было вынести далеко. — Я не знала, что была беременна, до того, как он ушёл. Я думала, что задержка, недомогание и усталость были из-за меланхолии, но я ошибалась. А потом однажды ночью я проснулась от боли и увидела кровь на простынях. Комната застыла. Даже пыль в луче света, казалось, перестала двигаться. — О, Пен… — Элоиза закрыла рот рукой, и несмотря на все усилия, из неё вырвался всхлип. — Рэй нашла меня, — сказала Пенелопа. — Я не кричала и не плакала. Я просто всё убрала, а потом лежала в кровати несколько часов, сжимая мокрую ткань, не зная, что с этим делать, чувствуя, как единственное, что у меня оставалось, просто исчезло. Элоиза теперь плакала открыто. Беззвучно, но полностью, и её рука дрожала в руке Пенелопы. — Я не знаю, что сказать, — выдавила она сквозь слёзы. — Мне так жаль, что меня не было рядом с тобой. Пенелопа опустила взгляд на их сцепленные руки. — Он не знает, — добавила она. — Колин. Он никогда не знал, что я была беременна, и я хочу, чтобы так и оставалось. Его не было рядом, когда он мне был нужен, — твёрдо сказала она. — Ни в чём из этого. Я прошла через потерю одна. А Альфред — он тот, кто держал меня в объятиях сквозь каждый кошмар, каждую тихую слезную ночь, которая не должна была быть тихой, и каждый страх, который я несла при каждой последующей беременности. — её голос дрогнул, но не сломался. — Я не хочу, чтобы Колин думал, будто у него есть какое-то право на мою жизнь. Или новая связь со мной. Он потерял это право в тот день, когда ушёл. Элоиза резко, со слезами, кивнула. — Ты права. Так лучше. Он бы не справился с этим нормально, даже сейчас. Он сделал бы это про себя, про то, что он потерял, а это не его горе, не по-настоящему. Пенелопа выдохнула с облегчением. — Спасибо. Элоиза сжала её руку. — Тебе не нужно меня благодарить. Тебе вообще не должно было приходиться проходить через это одной. — У меня был муж, который помог мне исцелиться, но я скучала по тебе. По нам. Честно говоря, даже больше, чем по Колину. От этого Элоиза рассмеялась — резко, срывающимся, влажным от слёз звуком. — Ты мне была нужна, — прошептала она. — Филипп вначале был таким закрытым. Дети были дикие и злые. Я не понимала, как быть матерью, женой или женщиной, которой вообще можно восхищаться. Я была чужой в собственной жизни, и мне была нужна моя лучшая подруга. Но я сожгла этот мост и была слишком гордой и слишком виноватой, чтобы написать. — Ты должна была, — сказала Пенелопа без жестокости. — Я знаю, — всхлипнула Элоиза. — Боже, Пен, я знаю. Пенелопа сжала её руку. — Но ты была не единственной. Слёзы Пенелопы наконец потекли — тихо, медленно. — Я рада, что ты нашла Альфреда, — сказала Элоиза. — Правда рада. Рада, что тебя увидели и полюбили обратно к себе. — Я так долго гналась за любовью, — тихо сказала Пенелопа. — А с ним мне даже не нужно было стоять, чтобы быть достойной любви. Элоиза улыбнулась сквозь слёзы. — Ты всегда была достойна любви. И лучше всех это знают те глупцы, которые от тебя ушли. Ты была лучшей частью моей жизни, и мне бесконечно жаль, что я заставила тебя думать иначе. Пенелопа потянулась к ней, и обняла её — крепко, так, как обнимают человека, с которым однажды делили мечты на качелях под звёздами в саду Бриджертонов, и женщину, которая разбила ей сердце. Они плакали друг у друга на плече, как матери, дочери, и как подруги — одновременно. Когда они наконец отстранились друг от друга, вытирая слёзы, Пенелопа тихо, с влажным смехом сказала: — Как удачно, что наши дочери подружились. — Они так похожи на нас в детстве, — заметила Элоиза, шмыгнув носом. — Слишком похожи, — согласилась Пенелопа. — Ты знала, что они у меня вышивали совершенно нелепые узоры? Элоиза приподняла бровь. — А у меня они рассказывали истории у окна. — Подожди! Ещё была литературная дуэль. — И поход по магазинам платьев… — И танец на балу… — Их отцы уже почти женаты между собой. Они уставились друг на друга с одинаково ошеломлёнными лицами. — Они манипулировали нами, — сказала Элоиза. Пенелопа в ужасе прикрыла рот рукой. — Эти маленькие… — Гении, — после паузы признала Элоиза, с неохотным восхищением. — Блестящие, коварные маленькие стратеги. Пенелопа вытерла лицо. — Похоже, мы их слишком хорошо воспитали. — Очевидно. Они одновременно повернулись друг к другу и в идеальной синхронности сказали: — Они связались не с теми матерями. Их смех заполнил комнату, а когда он стих, они просто смотрели друг на друга — старше, уставшие, но всё ещё связанные тем, что ни время, ни молчание не смогли разрушить. Пенелопа снова взяла её за руку, и Элоиза крепко сжала в ответ. Они обнялись ещё раз — крепко, почти окончательно — и когда наконец вышли, с красными глазами, но цельные, идя бок о бок по коридору, не осталось никаких сомнений: Пенелуиза вернулась. И миру, особенно их дочерям, стоило бы быть осторожнее.

***

Праздник Аманды всё ещё был в самом разгаре: смех смешивался с музыкой, солнце медленно клонилось к закату, а обе девушки стояли у розовой беседки, напряжённо всматриваясь в дорожку, по которой их матери исчезли уже больше получаса назад. Рен всегда считала себя собранной. Она выросла, улаживая мелкие ссоры между слишком энергичными братьями и сёстрами, сохраняла самообладание, пока общество рассматривало прошлое её матери с жестокостью, замаскированной под любопытство. Она с достоинством пережила свой дебют в свете, приняла ухаживания Эдмунда Бриджертона, выдержала завистливые и язвительные взгляды всех девушек Лондона, мечтавших привлечь его внимание. Но в тот самый момент, когда она увидела, как её мать и бывшая лучшая подруга возвращаются через лужайку Крейнов с напряжёнными спинами, каменными лицами и зловещим молчанием, её выстроенное годами спокойствие лопнуло, как слишком туго затянутая корсетная шнуровка. Что-то было не так. Или даже хуже, чем обычно. Её мать не улыбалась, а Элоиза выглядела так, словно только что в одиночку распустила парламент. — О нет, — прошептала Рен, нервно теребя край перчатки. Аманда рядом с ней напряглась и вцепилась ей в руку. — Тебе тоже кажется, что они стали дружелюбнее? — Они выглядят так, будто сейчас будут драться на дуэли, — с отчаянием ответила Рен. Их матери остановились в нескольких шагах так, чтобы казаться рядом, но между ними всё ещё чувствовалось напряжение, а воздух будто застыл. — Ну что ж, — сказала её мать с усталым вздохом, достаточно громким, чтобы его услышали на всей лужайке. — Это было… проясняюще. — Глубоко, — отрезала Элоиза. У Рен всё внутри оборвалось. Нет. Нет, так не должно было быть. Они должны были поговорить, поплакать и, возможно, драматично обняться под деревом — а не вернуться ещё более разорванными, чем ушли. — Я не могу поверить, что думала, будто мы сможем это исправить, — продолжила её мать. — Я тоже не могу, — резко бросила Элоиза, скрестив руки. — И, честно говоря, твой тон меня утомляет. Аманда так резко ахнула, что едва не проглотила насекомое. — Подождите… — Рен шагнула вперёд, ошеломлённая. — Мама? Её мать взглянула на неё тем самым выражением, которое в семье называли «лицо Уистлдаун» — тем самым, которое означало, что с ней лучше не спорить. — Я уже думала смягчить свои взгляды и, возможно, попытаться оставить прошлое позади, но, очевидно, я ошибалась. Нельзя просто так пережить дружбу с Бриджертон, не говоря уже о браке с одним из них. Я не могу, по совести, поддержать какие-либо отношения или союз моей дочери с Бриджертоном. Подумай обо мне, Рен. Подумай о моих нервах. Несколько вещей произошли одновременно. Аманда ахнула и вцепилась в руку Рен, сама Рен заметно запаниковала. Бенедикт, дядя Эдмунда и Аманды, уронил канапе. Их бабушка Вайолет громко поперхнулась лимонадом. А сам виконт Бриджертон, лорд Бриджертон, стремительно шагнул вперёд от соседнего столика, его голос прогремел: — Да как вы смеете, леди Деблинг! Это моя племянница и мой сын, которых вы оскорбляете! С противоположной стороны сада быстрым шагом появились две фигуры — её отец и сэр Филипп, оба покрытые пыльцой после импровизированного побега в оранжерею. Бывший жених её матери, Колин, резко поднялся из-за стола. — Не повышай голос на Пен, — резко бросил он брату Энтони, сжав кулаки, но не успел договорить, потому что её отец как раз вовремя подошёл, чтобы услышать последнюю фразу. — Я сам способен защитить свою жену, благодарю, — раздражённо сказал он, сузив глаза. Затем, бросив взгляд на Энтони: — Потрудитесь говорить тише, милорд, иначе я покажу вам, что бывает, когда мужчина с секатором теряет самообладание. От этих слов виконт выглядел так, будто увидел особенно крупную пчелу. По саду снова прокатились вздохи, и тут Эдмунд вышел вперёд в центр толпы, раскрасневшийся от возмущения и с той непоколебимой уверенностью, от которой сердце Рен сорвалось в бешеный бег. — Довольно! Его отец резко обернулся. — Эдмунд… — Прошу прощения, леди Деблинг, — сказал Эдмунд, сдержанно поклонившись её матери. — Но вы не можете просто так заявлять подобные вещи. Я люблю вашу дочь. Я полюбил её с того момента, как она пригрозила столкнуть меня в Серпентайн за то, что я загнул страницы в книгах. Я собирался сегодня поговорить с вашим мужем, как положено, но боюсь, вы меня опередили. Рен ахнула. Нет. Он не может. Но он уже это делал. Из внутреннего кармана он достал маленькую бархатную коробочку. — Боже мой, — пискнула Аманда рядом. Вся компания замерла, но в ушах у Рен стоял шум, пока он опускался на одно колено. Одно колено. — Рен Деблинг, — сказал он, и его голос оставался удивительно ровным, несмотря на вихрь вокруг них. — Ты самая прекрасная, невероятно умная, преданная и восхитительно странная женщина из всех, кого я когда-либо встречал. Меня не волнуют старые обиды или семейные разногласия — меня волнуешь только ты и то, как ты делаешь мою жизнь безумной в самом лучшем смысле. Я представлял себе более романтичное предложение твоей руки, но по-настоящему важно лишь то, что я не могу представить будущего без тебя. Ты выйдешь за меня замуж? Он закончил и не отводил от неё взгляда, словно всё остальное перестало существовать. Рен не могла вдохнуть. Просто не могла. Сердце будто выскочило из груди, и на один ужасающий миг ей показалось, что она сейчас упадёт в обморок. Но прежде чем это случилось, позади них раздался глухой звук удара. Её отец изящно рухнул в живую изгородь. — Он упал в обморок! — закричала Аманда, подтверждая очевидное. Сэр Филипп издал пронзительный визг — настоящий визг — и выронил садовые перчатки. — Альфред! О боже, Альфред! Кто-нибудь принесите веер, нет, нюхательные соли, кто-нибудь знает, есть ли у него проблемы с сердцем?! — Нет, — спокойно ответила её мать, даже не обернувшись. — Он просто драматичный. — Об этом надо предупреждать! — Сэр Филипп уже обмахивал лицо её отца альбомом с чертежами. — Дышите, мой хороший человек! Вернитесь ко мне! Рен стояла, закрыв рот руками, посреди хаоса, когда увидела, как Вайолет взяла её дочь за руку. — Что ты натворила, Элоиза Крейн? — прошипела она. — Ты обещала вести себя прилично, а теперь она выглядит так, будто вот-вот напишет продолжение Уистлдаун. Элоиза выглядела так, будто готова была взорваться. — Расслабься, мама. Это была шутка. Поучительный эксперимент, если угодно. Чтобы девочки поняли, что не стоит вмешиваться в эмоционально нестабильных лучших подруг. Её мать кашлянула в ладонь. — Да, э-э, простите нас, Вайолет, это была своего рода шутка. Иногда лучший способ научить эмпатии — это психологическая война. Бенедикт громко фыркнул и вытер слезу. — Жизнь без вас двоих стала слишком скучной. Мать Эдмунда, Кейт, расхохоталась. — Вы устроили розыгрыш всей семье Бриджертон? Публично? О, Пенелопа, я официально требую тебя в соучастницы всех будущих мероприятий. Начнём со свадьбы, разумеется. Его отец стоял неподвижно, красный и потрясённый. — Что ж… полагаю, мне стоит радоваться, что всё вернулось на круги своя. Тогда её мать повернулась к Элоизе, которая уже перестала притворяться, что не смеётся. — Возможно, мы действительно слегка перегнули. — Слегка? — выдохнула Рен, переводя взгляд с отца, всё ещё без сознания и окружённого суетящимся сэром Филиппом, на коленопреклонённого жениха, на плачущую от смеха лучшую подругу, и обратно на мать, которая устроила фальшивую вражду ради эмоционального шторма на садовом приёме. Мать лишь невинно махнула рукой. — Просто скажи «да», дорогая. Твой отец придёт в себя, когда очнётся. Весь сад затаил дыхание, пока рука Эдмунда всё ещё была протянута к ней — с надеждой. И она, которая никогда не думала, что этот момент настанет среди эмоционального саботажа и обморока натуралиста, вдруг почувствовала, как смеётся и плачет одновременно. — Да, — сказала она, беря его за руку. — Конечно же да. Эдмунд улыбнулся и притянул её к себе, и толпа взорвалась аплодисментами. Позади них Элоиза и Пенелопа сцепили руки, как победоносные генералы, обозревающие поле боя. — Ну это… очаровательно вышло из-под контроля, — сказала Элоиза с усмешкой. Пенелопа тихо хмыкнула. — Нам стоит чаще устраивать фальшивые ссоры. — Забрать твоего мужа? — спросила Элоиза, бросив взгляд в сторону своего собственного, который уже укладывал на лоб Альфреда влажную салфетку с видом самого заботливого слуги на свете. Пенелопа мягко улыбнулась. — Нет, пусть отдыхает. С тех пор как Рен выходит замуж, ему вряд ли вообще удастся снова поспать. Рен проследила за их взглядом и покачала головой с недоверием и улыбкой. Любовь победила, хаос безусловно торжествовал, а её отец нуждался в лёгкой реанимации. Она будет скучать по тому, чтобы быть Деблинг, но если сегодняшний день был хоть каким-то ориентиром, то брак с Бриджертоном означал лишь апгрейд до более масштабной версии хаоса.