Fledgling Fiends

Прошло несколько недель с того садового предложения, где Эдмунд встал на одно колено в порыве романтики, Рен едва не воспарила на десять дюймов от земли от счастья, а Альфред рухнул, как перелитый папоротник. В последующие дни он ходил по поместью с видом человека, потерявшего ребёнка, бормоча что-то о том, что «его девочка уходит», тогда как в поместье Крейнов Филипп становился всё более невыносимым из-за того, как часто он нависал над Амандой и Чарльзом, которые теперь уже серьёзно встречались и вот-вот должны были обручиться. Чтобы удержать обоих мужчин от окончательного срыва, Пенелопа и Элоиза придумали план: занять их и держать на почтительном расстоянии, поручив им организацию помолвочного бала. Они привлекли Порцию — для «женского взгляда» и, если честно, ради развлечения. Сразу после рождения Рен её мать появилась на их пороге под дождём — дрожащая и нервная. Пенелопа тогда едва не захлопнула дверь перед её лицом. Но её муж, который когда-то категорически настаивал, что Порции Фезерингтон не место на пороге Деблингов (в конце концов, истории о жестоком давлении, колкостях, замаскированных под комплименты, и одиночестве были достаточно убедительны, чтобы он навсегда запретил ей появляться, — настолько он был предан и заботлив), молча стоял рядом, ожидая её решения. И Порция удивила их обоих извинением. Не защитным и не слезливым, не ради сочувствия, а простым, тихим: — Я знаю, что была ужасной матерью для тебя. Я думала, что готовлю тебя к жестокостям жизни. Теперь я понимаю, что была ослеплена собственной горечью и несчастьем. Я не делилась мудростью, а навязывала тебе свою боль, и за это я искренне прошу прощения, Пенелопа. Даже если ты не сможешь меня простить, мне утешительно знать, что жизнь всё же подарила тебе хорошее. Ты любима, сильная, умная и обладаешь духом, чтобы достичь всего, чего заслуживаешь. Я по-настоящему горжусь той замечательной женщиной, которой ты стала. Пенелопа стояла потрясённая, но настороженная, с ребёнком на руках, и согласилась впустить её при строгих условиях. — Если ты снова причинишь мне боль — или моей семье… одно жестокое слово, мама, одна язвительная фраза, и ты больше не увидишь ни меня, ни их. Я серьёзно. Порция согласилась. И, что поразительно, своё обещание она не нарушила. Она стала появляться рядом в самые важные моменты её жизни, держала её за руку и утешала во время последующих родов, когда Альфред неизменно становился белее мела — чего ни одному мужчине переживать не стоит. И она оказалась чудесной, внимательной, ласковой и, как ни странно, смешной бабушкой. Дети её обожали, и она с пугающим мастерством управлялась с кукольным театром и даже научила Линнет жульничать в карты. Даже Альфред, некогда убеждённый, что она — социальный тиран, с неохотой начал ею восхищаться. — Эта женщина пережила твоего отца, общественное осуждение и несколько скандалов, — однажды сказал он. — Это подвиг. И, честно говоря, она пугает меня больше, чем Крессида Каупер когда-либо. — Недостаточно пугает, значит, — фыркнула она и весь день отказывалась с ним разговаривать. Он больше никогда не упоминал Крессиду после этого. Теперь эта необычная троица была полностью погружена в подготовку к празднику, который должен был состояться в поместье Деблингов. Кейт с мягкой настойчивостью предлагала провести его в доме Бриджертонов, но Пенелопа отказалась. Воспоминание о её собственной несостоявшейся помолвке с Колином преследовало эти стены, и она не собиралась устраивать праздник для дочери под той же крышей. Поэтому выбор пал на дом Деблингов. Она наблюдала за ними из гостиной: Альфред и Филипп обсуждали оформление сада, а её мать в это время уничтожала эскиз десертного стола, который её муж нарисовал, пока она не смотрела, бормоча себе под нос что-то про «бисквитный мавзолей». — Я тебе говорю, Филипп, если ты посадишь наперстянку слишком близко к входу, половина гостей будет чихать прямо в шампанское, — сказал её муж, постукивая карандашом по аккуратному плану садовой террасы. — Дело не в наперстянке, а в золотарнике, вот он настоящий виновник, — возразил Филипп. — И, между прочим, пчёлы предпочитают наперстянку. — Пчёлы не приглашены на праздник! — воскликнула её мать в ужасе. — Альфред, дорогой, будь разумен. Мы завоёвываем светское общество, а не рои насекомых. Альфред, не смутившись, поднял взгляд от чертежа. — Порция, ты можешь считать себя королевой светского общества, но в остальном мире именно улей является примером самой эффективной матриархальной системы. — Ну, пчёлы, конечно, не устраивают музыкальные вечера и не занимаются тем, чтобы выгодно выдать замуж своих дочерей, не так ли? — фыркнула её мать. — Зато они выполняют сложные танцы, чтобы передавать информацию и обеспечивать выживание своей колонии, что куда важнее, чем пытаться пристроить едва вышедшую из-под опеки девушку к пыльному старому барону, даже если это и считается блестящей партией в глазах общества. Пенелопа прижала тыльную сторону ладони к губам, сдерживая смех, наблюдая, как её муж и мать методично подрывают друг друга в замедленной катастрофе. У неё не было сил вмешиваться. В последнее время вообще всё давалось тяжелее. Тело казалось свинцовым, мысли — затуманенными, а настроение постоянно качалось. Она списывала это на эмоциональное истощение от возвращения к прошлому, примирения с Бриджертонами или на то, что её старшая дочь выходила замуж. Она откинулась на спинку канапе. Лёгкий ветер шевельнул занавеси рядом, а где-то наверху слышались голоса её младших детей, играющих в детской с младшим ребёнком Элоизы. Сама Элоиза сидела рядом, поджав ноги под себя в той ленивой, почти беззаботной позе, которую умели принимать только вторые дочери и «перерождённые радикалки». Они снова нашли свой привычный ритм сарказма и откровенности, который когда-то определял их девичество. — Твой муж — это стихийное бедствие. И я его обожаю, — сказала Элоиза, срывая виноградину и отправляя её в рот. — У нас есть курица, названная в честь моей матери, — ответила она с озорной улыбкой. — Возможно, он пытается спровоцировать настоящую её, чтобы она снесла яйцо. Элоиза резко фыркнула от смеха, и она сама тут же рассыпалась в хихиканье рядом. Им понадобилось несколько секунд, чтобы снова научиться дышать. — О, мы точно попадём в ад, — выдохнула Элоиза. — Надеюсь, там есть сидячие места, — ответила она, переводя дыхание и снова зевая. Тяжёлый вздох вырвался сам собой, и она глубже утонула в подушках. — Пен, ты в порядке? — вдруг спросила Элоиза, внимательно глядя на неё. — Ты выглядишь… уставшей. — Я чувствую себя уставшей, — призналась она. — Хотя, возможно, это эмоционально. Слишком много радости и слишком много прошлого, всё одновременно. Моя дочь вышла в свет, за ней ухаживали, и она выходит замуж — за Бриджертона, между прочим. И мне пришлось снова вспомнить, каково это — надеяться, что тебя выберут. И каково это — не быть выбранной. Элоиза протянула руку и крепко сжала её пальцы. — Тебя выбрали. Просто не идиот-брат. — Нет, — теперь она улыбнулась. — Меня выбрал кто-то лучше. И Врену тоже повезло. Любой видит, как сильно Эдмунд её любит — за то, кто она есть. За хорошее, за сложное, за странные черты, которые не всякий поймёт. Он видит её целиком. И, что важнее, она позволяет ему себя видеть. — Голос её дрогнул. — Это всё, чего я когда-либо хотела. Не просто чтобы она была счастлива, а чтобы она была в безопасности в этом счастье и чтобы её любили без условий и иллюзий. И мне кажется, это потому, что мы все воспитали их лучше, чем были сами, правда? Мы научили их быть добрее, честнее и смелее, чем были мы. Элоиза легко провела большим пальцем по её костяшкам. — Мы долго всё делали неправильно, но в итоге усвоили уроки. И наши дети от этого только выиграли. Даже если мы шли к этому катастрофически. — Драматично, — вздохнула она. — Публично, — добавила Элоиза. — Исторически. Они переглянулись и снова рассмеялись. — Посмотри на нас: такие взрослые и разумные. — Ты только что не закончила фразу о том, как назвала курицу в честь своей матери и твой муж может спровоцировать её на яйцо? — Да, — с гордостью ответила она. — С безупречным достоинством. — Нам нельзя быть лучшими друзьями с ней! — раздался внезапный пронзительный крик. Пенелопа вздрогнула. — Что за… Они обе обернулись к коридору, откуда с грохотом неслись маленькие шаги. Джей и Линнет влетели в дверной проём, раскрасневшиеся от яростной ссоры, следом за ними — маленькая Пенелопа, выглядящая как ягнёнок, зажатый между львами. — Я хочу быть лучшей подругой с вами обеими, — мягко сказала она. — Но он мальчик, — прошептала Линнет так, будто это заразная болезнь. — Она моя лучшая подруга, потому что я её первым встретил! — закричал Джей. Пенелопа и Элоиза обменялись взглядом. Тем самым взглядом, которым они обменялись почти тридцать лет назад, когда Колин заявил Элоизе, что Пенелопа — его лучшая подруга, и Элоиза в ярости утащила Пенелопу прочь. Это было поразительно. Идеально повторяющаяся драма, только в миниатюре и с большим количеством визга. — Это… очень знакомо, — прошептала Пенелопа. — Мы ведь постоянно воспитываем уменьшенные версии самих себя, да? Я правда так же звучала, когда сказала тебе, что нельзя дружить с Колином? — поморщилась Элоиза. — Хуже. Ты заявила, что братья — это патриархальная конструкция, а я якобы «сотрудничаю с врагом». — И к чему это тебя привело? — самодовольно спросила Элоиза. — В итоге я осталась эмоционально разбитой и вышла замуж за помешанного на природе человека, — признала она. — Именно. А если бы ты тогда послушала меня, я бы избавила тебя от первой части и сразу привела к мужу, одержимому птицами. Пенелопа посмотрела на неё поверх края чайной чашки. — Разве мы только что не пришли к выводу, что воспитали своих детей лучше нас самих? — Скорее как живые предостережения, но да, — усмехнулась Элоиза. — Полагаю, ты предлагаешь поддержать это? Позволить им быть разумными и не тащить за собой груз прошлого? — Да. — Она поставила чашку на стол. — Они будут скучными, уравновешенными, эмоционально здоровыми и должным образом находящимися под присмотром. — Дети, — она поднялась и обратилась к ним, сложив руки так, словно собиралась произнести важную речь. — Этот спор — полная ерунда. У человека может быть больше одного лучшего друга. Любовь не имеет ограничений. В детстве у меня было два лучших друга, и ваша тётя Элоиза была одним из них. — И я великодушно делилась вашей матерью, — добавила Элоиза с чрезмерно сладкой улыбкой, направленной на Пенелопу. — Несмотря на то, что однажды она пыталась оставить второго друга исключительно себе. Пенелопа ткнула её локтем в бок. — Элоиза! — Мама! — возмущённо воскликнул Джей. — Ты украла лучшего друга тёти Элоизы? — Ничего подобного я не делала. Что я пытаюсь вам объяснить, — продолжила она с подчеркнутым терпением, — так это то, что лучшие друзья бывают самых разных форм и размеров, и для новых друзей всегда найдётся место. Элоиза с мудрым видом кивнула. — Именно. У тебя может быть три лучших друга, или десять, или один особенно преданный пёс. Откуда-то из глубины дома раздался лай Хоука, словно в знак согласия. Дети на мгновение задумались, и их нахмуренные лица постепенно разгладились. — Значит… — Линнет склонила голову набок. — Мы должны выбирать любовь всякий раз, когда можем? — Совершенно верно, — твёрдо сказала Пенелопа. — Даже если Линнет ворует мои бисквиты? — спросил Джей с глубоко задетым видом. Линнет ахнула. — Теперь я делюсь! Я стала взрослее! Элоиза кашлянула, скрывая смешок. — Колин бы гордился? Пенелопа потёрла висок. — Даже не смей произносить такое вслух! Маленькая Пенелопа, всё ещё настроенная скептически, прищурилась, глядя на близнецов. — Вы оба правда согласны, что мы все можем быть лучшими друзьями? — Я бы никогда не хотел тебя потерять… То есть это. Я… нас. Как друзей, — запинаясь, выдавил Джей. Линнет подозрительно посмотрела на него. — Продолжишь говорить такие странности нашей подруге — и я испеку тебе тарт. Ты не узнаешь, что в нём будет, но урок усвоишь. Джей покраснел и пробормотал неловкие извинения. Линнет лишь пожала плечами, затем протянула маленькой Пенелопе руку, и они вместе направились обратно в детскую, хихикая о закусках и игре в Спилликинс. — Что ж, — медленно произнесла Элоиза, — всё прошло на удивление хорошо. — Боже, помоги нам, — Пенелопа с трудом сдержала улыбку и положила голову на плечо Элоизы. — Спасибо, что ты здесь. Элоиза похлопала её по руке. — Спасибо, что позволила мне быть здесь. А на заднем плане всё ещё слышался приглушённый спор о том, каким должен быть свадебный торт: одноярусным лавандово-медовым или настолько грандиозным, что для него потребуются строительные леса. Элоиза тяжело вздохнула. — Пожалуй, нам стоит дать им тот же совет, что мы дали детям. Пенелопа фыркнула. — А ещё лучше — испечь им тарт с секретной начинкой.

***

Пенелопе пришлось признать: они справились. Стоя чуть в стороне от большого салона, частично скрытая цветущей лозой, которую заботливо направили вдоль рамы французских дверей, она наблюдала, как гости с восхищением проходят через зал, залитый мягким сиянием. Это было прекрасно. Невероятно прекрасно. Замысел её мужа представлял собой воплощённую природную сказку: мерцающие свечи, утопающие в мшистых дорожках на столах, лозы, обвивающие колонны, нежные лепестки, рассыпанные повсюду. Между отполированными столовыми приборами были вплетены полевые цветы, салфетки украшала вышивка с инициалами Рен и Эдмунда, а хрустальная люстра под потолком напоминала звёздное небо и наполняла зал атмосферой волшебного созвездия. Её мать, разумеется, настояла на элегантности. И добилась своего: шёлковые драпировки струились вдоль окон подобно водопадам, на столах сверкали хрустальные бокалы, а среди музыкантов квартета была арфистка, чей инструмент был полностью украшен позолоченным плющом. По всем законам здравого смысла это должно было смотреться нелепо. Но не смотрелось. Каким-то образом всё это было самой Рен — романтичной и яркой, глубоко связанной с природой, но при этом не лишённой изящного блеска. Пенелопа сделала глоток лимонада и постаралась не расплакаться. Она никогда не думала, что её жизнь будет выглядеть так. Дело было даже не в роскоши и не в положении в обществе, а в том, что она стояла в комнате, полной людей, которых когда-то считала навсегда потерянными для себя. Её жизнь оказалась совершенно иной, чем та, о которой она когда-то осмеливалась мечтать, и всё же, каким-то удивительным образом, стала исполнением её самого давнего желания. Она всегда хотела стать частью семьи Бриджертонов. В детстве это казалось самой яркой и самой недосягаемой мечтой. И она получила это. Правда, не так, как когда-то представляла себе. Не как жена Колина. Этот путь давно сгорел дотла и остался позади. Но каким-то образом она всё равно оказалась связана с ними — более правильным и более настоящим образом. Теперь она наблюдала за ними, разбросанными по всему залу. Энтони стоял рядом с Кейт, гордо держа её под руку, и они оба закатывали глаза на очередное замечание Бенедикта. Элоиза, держа бокал шампанского, оживлённо жестикулировала, читая лекцию откровенно незаинтересованным Грегори и Франческе. Дафна порхала по залу, знакомя подходящих джентльменов с тихими девушками, стоявшими в одиночестве. Гиацинта крутилась возле чаши с пуншем, пряча что-то под рукой и явно замышляя очередную проделку. А Вайолет смотрела на Рен с такой нежностью, словно та была её собственной внучкой. И в каком-то смысле теперь так и было. Они пришли с искренней радостью, со старыми извинениями, спрятанными в улыбках, и теплом, которое ничего не требовало взамен, кроме прощения. Она никогда не забудет годы молчания и причинённую боль. Но сегодня вечером она позволит себе насладиться этим маленьким чудом — тем, что обрела всё, чего когда-то считала себя недостойной. На другом конце зала Рен стояла рядом с Эдмундом. Их лбы почти соприкасались, пока они что-то шептали друг другу и смеялись над шуткой, понятной только им двоим. Неподалёку сидели Аманда и Чарльз. Их локти едва касались друг друга, и между ними уже чувствовалась та лёгкая близость, которая рождается только из настоящей привязанности. А ещё была Ларк. Она стояла рядом с темноволосым смуглым молодым человеком с по-настоящему обезоруживающей улыбкой. Джорджо Бриджертоном. Сыном Колина. Её желудок скрутило от иронии. Ларк была обречена. Лицо её дочери уже сияло от восторга, а голова была чуть склонена набок — именно так, как всегда бывало, когда ей становилось любопытно и кто-то её совершенно очаровывал. Должно быть, Джорджо сказал что-то остроумное, потому что Ларк рассмеялась и прижала руку к сердцу. Пенелопа видела всё это так ясно, словно перед ней разворачивалась театральная пьеса — медленно и неотвратимо. Ларк влюбится без памяти. А Альфред… скорее всего, закопает юношу под кустами роз. Пенелопа перевела взгляд к столу с угощениями, где Альфред с сосредоточенностью человека, проводящего хирургическую операцию, поправлял расстановку винных бутылок. Её мать тем временем пребывала в своём привычном состоянии торжествующего павлина: на её голове сверкала эгретка с россыпью сапфиров, а веером она размахивала словно маршальским жезлом, раздавая указания слугам. Они были настолько разными. И всё же удивительным образом прекрасно работали вместе. Она никогда бы не поверила, что её мать станет человеком, которому она сможет доверять. Человеком, которого будут любить её дети. Человеком, с которым её муж сможет сотрудничать — пусть даже не без ворчания — в таком глубоко личном деле, как подготовка помолвочного бала их дочери. Но именно это и произошло. И сегодня вечером ей хотелось просто наблюдать, как её дети флиртуют и сияют от счастья. Хотелось танцевать со своим мужем. Хотелось почувствовать, что она действительно пережила всё самое страшное — разбитое сердце, отчуждение, бесконечные годы молчания — и наконец обрела нечто похожее на покой. Медленно выдохнув, она коснулась рукой увитого лозой дверного проёма, словно пытаясь удержать себя в этом мгновении, и с изумлением прошептала: — Как я вообще здесь оказалась? — Ты пьяна? — раздался рядом голос Элоизы. Она обернулась к своей самой дорогой подруге и улыбнулась. — Я не пьяна, — сказала Пенелопа с усмешкой. — Просто расчувствовалась. Её взгляд снова вернулся к Рен, которую Эдмунд мягко кружил в танце. Он поймал её руку на середине поворота, поднёс к губам и коснулся костяшек пальцев таким благоговейным поцелуем, что это выглядело словно сцена из сказки. Элоиза закатила глаза. — Ты всегда становишься сентиментальной, когда упиваешься собственными достижениями. — Имею право, — возразила Пенелопа. — Я её создала. Они замолчали, наслаждаясь обществом друг друга. Обе были настолько очарованы влюблённой парой, что не заметили, как Ларк выскользнула через двери, ведущие в сад. И как несколькими секундами позже за ней последовал Джорджо. По выражению его лица слишком легко было догадаться, что он уже безнадёжно увлечён.

***

Альфред Деблинг уже в третий раз за вечер переставлял всю винную композицию. Не потому, что это было необходимо, а потому, что возня с мелочами отвлекала его от тревожного осознания: свадьба дочери неумолимо приближалась, а значит, их совместные дни подходили к концу. Оставалось лишь несколько драгоценных мгновений, чтобы побыть рядом с ней, прежде чем она начнёт новую главу своей жизни. Он бросил взгляд на другой конец зала. Там была Рен — сияющая, танцующая, счастливая. А Эдмунд смотрел на неё так, словно никогда в жизни не видел ничего прекраснее. У Альфреда сжалось горло. Всё было идеально. Будущее его дочери обещало быть таким же ярким и прекрасным, как райская птица. И будь он проклят, если позволит хоть чему-нибудь это испортить. Поэтому, разумеется, именно в этот момент к нему направились Энтони и Бенедикт Бриджертоны с настолько целеустремлённым видом, что доверять им было совершенно невозможно. — Лорд Деблинг, — начал Энтони, прочистив горло так, будто собирался объявить королевский указ. Бенедикт, по крайней мере, выглядел слегка смущённым. Впрочем, это ничуть не мешало его лицу выражать откровенно озорное удовольствие. — Джентльмены, — холодно отозвался Альфред. — Если вы пришли сообщить, что кто-то пострадал под рухнувшей башней из закусок, прошу направлять все претензии к моей тёще. Именно она провозгласила себя главным архитектором съедобных скульптур. — Можем мы поговорить с вами наедине? — спросил Энтони. — Я пытался его отговорить, — добавил Бенедикт, беспомощно пожав плечами. Альфред несколько секунд молча смотрел на них, затем перевёл взгляд на жену. Она стояла у чаши с пуншем и громко смеялась вместе с Элоизой, словно сама была соткана из солнечного света. Она была не просто красивой — она была ослепительной. Один из её локонов выбился из причёски, и Альфреда внезапно охватило непреодолимое желание пересечь весь зал лишь для того, чтобы аккуратно заправить его обратно и получить повод прикоснуться к ней. Он тяжело вздохнул. — Хорошо. Но это не должно занять много времени. Я уже скучаю по своей жене. Он провёл их по коридору в свой кабинет и закрыл дверь с чуть большей силой, чем было необходимо. Комната была тихой и безупречно организованной. Стеллажи от пола до потолка были заставлены книгами и тщательно каталогизированными образцами. Это было его убежище. И теперь в нём находились эти двое. — Ну? — спросил он, скрестив руки на груди. — Выкладывайте. Энтони расправил плечи. — Возможно, этот разговор немного запоздал, но… каковы ваши намерения относительно нашей сестры? — Прошу прощения? — опешил Альфред. — Относительно Пенелопы, — мрачно уточнил Энтони. — Я понимаю, что вы женаты уже много лет, но для заботливого брата никогда не поздно задать трудные вопросы. — Лет этак на двадцать поздновато, но продолжайте, — сухо протянул Альфред. Бенедикт издал какой-то сдавленный звук и отвернулся, прикусив костяшку пальца, словно уже сожалел обо всём происходящем. Энтони упрямо продолжил: — Она очень важна для нас. И мы хотим быть уверены, что о ней… хорошо заботятся. Альфред долго смотрел на виконта. Тот не имел на это никакого права. Вообще никакого. Не после того, что они позволили своему брату сделать с ней. Не после того, как отвернулись, пока она страдала и истекала кровью в одиночестве. Но Пенелопа — его храбрая, сильная, язвительная Пенелопа — пыталась всё исправить и двигаться вперёд. Поэтому ради неё он будет вести себя прилично. Но не слишком прилично. — Что ж, — начал он спокойно, делая шаг вперёд с самым невозмутимым видом, на какой только был способен. — Я намерен заниматься с ней любовью на каждой твёрдой поверхности, какую только смогу найти. На библиотечной лестнице. На моём ботаническом рабочем столе. Возможно, даже на кушетке вашей матери для обмороков, когда нас пригласят на чай. Энтони поперхнулся. — Чт… что? — Особенно ей нравится, когда я привязываю её руки к стойкам кровати, — продолжил Альфред с самым невинным выражением лица. — Иногда используем шёлк. Иногда кожу. Разумеется, только по обоюдному согласию. Если всё проходит как следует, к концу вечера она едва может говорить. Бенедикту пришлось прислониться к стене, пытаясь отдышаться от смеха. — Господи, самые тихие всегда оказываются самыми опасными. Энтони покраснел до корней волос. — В нашем возрасте? И как вам это вообще удаётся? — Настойка, — невозмутимо ответил Альфред. — Я разработал средство для выносливости на основе редкого вида морских водорослей с Азорских островов. Улучшает кровообращение и усиливает, скажем так… мужские способности. К этому моменту Бенедикт уже согнулся пополам от хохота. — Могу приготовить немного и для вас обоих, — великодушно предложил Альфред. — Кроме того, она помогает быстрее восстанавливаться между… занятиями. Энтони уставился на него так, словно само понятие приличий только что предало его самым жестоким образом. — Вы шутите. Альфред даже не улыбнулся. — Разве? Несколько секунд они молча смотрели друг на друга с одинаковым ужасом. — Кроме того, я весьма сведущ в искусстве мягкого доминирования, — добавил он жизнерадостно. — Больше зрительного контакта. Слова поддержки. Правильно расставленные прикосновения. При желании я мог бы научить вас обоих паре полезных вещей. — Мы уходим, — пробормотал Энтони и решительно направился к двери. Бенедикт последовал за ним, смеясь так сильно, что едва не споткнулся о ковёр. Когда они вернулись в бальный зал, оба выглядели смущёнными: лица пылали, а взгляды были старательно отведены в сторону, словно у застенчивых школьников. Пенелопа заметила их состояние и тут же подошла к Альфреду. Одна её бровь вопросительно изогнулась, а во взгляде уже читалось подозрение. — Что ты сделал? Он с самодовольным видом предложил ей руку. — Твои «братья» поинтересовались моими намерениями. Её рот слегка приоткрылся от изумления. — Они что? — Я ответил честно. Она прищурилась, но улыбка уже тронула уголки её губ. — Альфред. — Они оба теперь глубоко травмированы. Пенелопа расхохоталась, едва не расплескав свой напиток. — Сначала Колин, а теперь Энтони и Бенедикт не могут смотреть мне в глаза? Он наклонился к ней, и его губы едва коснулись её уха. — Именно так, как мне нравится. И прежде чем она успела придумать достойный ответ, он взял её лицо в ладони и поцеловал так, словно был полон решимости подтвердить каждое скандальное слово, произнесённое им в том кабинете.