За стёклами

***

После того разговора в аудитории Дима ждал, что Матвиенко будет избегать его. Будет смотреть сквозь, не вызывать на семинарах, делать вид, что Димы не существует. Но ничего такого не случилось. Матвиенко вёл себя ровно так же, как и раньше. Холодно. Отстранённо. Иногда — насмешливо. Он вызывал Диму отвечать, как и всех. Ставил тройки, когда Дима отвечал плохо, и молчал, когда хорошо. Никаких лишних взглядов. Никаких лишних слов. Но Дима научился замечать то, чего не замечали другие. Например, он заметил, что Матвиенко теперь снимает очки не только когда болит голова. Он снимает их ещё и тогда, когда Дима отвечает. Снимает, ставит на кафедру и слушает — прищурившись, близоруко, будто без стёкол он видит только размытые пятна. Но Дима знал: без очков Матвиенко не видит лиц. Он видел только общие очертания. И это значило, что он не видел, как краснеет Дима. Не видел его смущения, его дрожащих рук, его отчаянных взглядов. Зачем он это делал? Чтобы Диме было легче? Или чтобы себе — тяжелее? Дима не знал. Но каждый раз, когда Матвиенко снимал очки во время его ответа, Дима говорил чуть громче, чуть увереннее. Потому что без стёкол эти карие глаза становились мягче. В них исчезала жёсткость, оставалась только усталость и что-то ещё — тёплое, живое, спрятанное глубоко-глубоко. Однажды — это было в конце ноября — Дима задержался после семинара дольше обычного. Он сидел на своём месте и делал вид, что пишет, хотя в тетради не было ни строчки. Он просто смотрел, как Матвиенко стирает с доски. Сегодня Матвиенко стирал особенно долго. Он провёл тряпкой по доске один раз, другой, третий. Потом остановился, посмотрел на свои руки. На мел, который въелся в пальцы. — Позов, — сказал он, не оборачиваясь. — Почему вы всегда остаётесь? Дима замер. Вопрос был неожиданным. Он думал, что Матвиенко не замечает. Или делает вид, что не замечает. — Я не знаю, — честно ответил Дима. — Просто… здесь тихо. И спокойно. — Тишина, — сказал Матвиенко, — бывает разная. Бывает тишина, когда никого нет. И бывает тишина, когда кто-то есть, но молчит. Какая из них вам нравится больше? Дима подумал. С минуту. Потом сказал: — Вторая. Когда кто-то есть, но молчит. Это не одиноко. Это… как будто вы не один, но и не обязаны говорить. Можно просто дышать одним воздухом. Матвиенко повернулся. Он снял очки — держал их в руке, и стёкла блестели в свете ламп. Без очков его лицо казалось моложе, хотя морщины стали заметнее. Карие глаза смотрели на Диму внимательно, без насмешки. — Вы странный, Позов, — сказал он. — Я уже говорил это. Но повторю. Очень странный. В вашем возрасте люди хотят шума, движения, громких слов. А вы хотите тишины. — Я хочу не тишины, — тихо сказал Дима. — Я хочу быть там, где вы. Слова вырвались сами. Дима не успел их поймать, не успел проглотить. Они повисли в воздухе — тяжёлые, огромные, бесповоротные. Матвиенко молчал. Долго. Так долго, что Дима начал считать удары своего сердца. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать. — Вы сами не знаете, чего хотите, Позов, — сказал наконец Матвиенко. — Вы молодой. Вы путаете уважение с чем-то другим. Это пройдёт. — А если не пройдёт? — спросил Дима. Голос его дрожал, но он не отвёл взгляда. — Если я каждый день думаю о вас с сентября? Если я не могу спать, потому что прокручиваю в голове ваши лекции? Если я перестал замечать других людей, потому что они — не вы? Матвиенко надел очки. Резко, одним движением. Стена встала на место. — Вы переутомились, Позов, — сказал он ледяным голосом. — Сессия на носу. Нервы. Поспите. Поешьте нормально. И прекратите нести чушь. Он взял портфель и вышел. Дверь хлопнула громче, чем обычно. Дима остался сидеть. Он чувствовал, как щёки горят, как уши залиты краской, как колотится сердце где-то в горле. Он сказал это. Он сказал это вслух. Не в заметках на телефоне. Не в записях на полях тетради. А ему. В лицо. «Я каждый день думаю о вас с сентября». Он закрыл лицо руками. Ладони были горячими и мокрыми — от пота, от слёз, от всего сразу. Он не плакал. Но было близко. «Он сказал "прекратите нести чушь", — подумал Дима. — Он не сказал "я вас не замечаю". Не сказал "вы мне безразличны". Он сказал "прекратите" — как будто ему больно это слышать. Как будто он не хочет в это верить, потому что верить страшно». Дима поднял голову. Посмотрел на доску. Матвиенко не стёр до конца — осталась фраза: «Любовь как преступление. Достоевский». Дима смотрел на эти буквы, на белый мел на чёрном фоне, и думал о том, что любовь и правда похожа на преступление. Потому что она требует смелости. Потому что за неё наказывают — равнодушием, тишиной, закрытыми дверями. Он встал, собрал рюкзак и вышел. В коридоре никого не было. Только лампа под потолком гудела, и эхо от шагов разносилось по пустому этажу. Дима шёл к выходу и думал: «Я сказал. Я не пожалею. Даже если он не ответит. Даже если будет делать вид, что ничего не было. Я сказал, и это останется. Когда-нибудь он вспомнит эти слова. И, может быть, поймёт, что я не шутил». На улице было темно и холодно. Снег перестал, но ветер поднялся — колючий, злой. Дима натянул капюшон, сунул руки в карманы куртки и пошёл к метро. Внутри — в груди, под слоем стыда и страха — горел маленький огонёк. Огонёк, который он назвал «надежда». Или «упрямство». Или «любовь». Он не знал, как правильно. Знал только, что этот огонёк не погас. Даже после ледяного голоса. Даже после хлопнувшей двери. Он будет гореть. Пока Дима может дышать.