За стёклами

***

Середина ноября выдалась промозглой и серой. Снег падал и таял в тот же день, оставляя на асфальте грязные лужи, а в коридорах филфака — мокрые следы от сапог. В аудитории было душно от батарей и сыро от тёплой одежды, которую никто не снимал. Дима тогда как раз простудился — некрепко, так, что горло першило и нос закладывало, но не настолько, чтобы пропускать лекции. Он пришёл в университет с красным носом, замотанным в шарф, и с карманами, полными мятных леденцов — от горла. Но леденцы он держал при себе, не предлагал. Боялся, что Матвиенко снова высмеет. Лекция была последней парой. Дима сидел на своём месте, изредка кашлял в кулак и старался дышать через рот, чтобы не сопеть. Матвиенко сегодня был особенно холоден — он злился на что-то с самого утра. Это было видно по тому, как он захлопнул дверь, войдя. Как бросил портфель на кафедру. Как резко поправил очки. Он читал лекцию о Достоевском. О «Преступлении и наказании». Голос его был ровным, но в нём слышалась скрытая злость — как будто каждое слово стоило ему усилия. — Раскольников убивает старуху, потому что считает себя особенным, — говорил Матвиенко. — Он верит, что ему всё позволено. Что он выше морали. Выше любви. Выше жалости. И что в итоге? Он оказывается один. Совсем один. Даже Соня, которая его любит, не может до него достучаться до самого конца. Он сделал паузу. Посмотрел в окно. Снег там падал густо, крупными хлопьями. — Любовь, — продолжил Матвиенко, — не спасает. Любовь — это работа. Это каждый день вставать и выбирать другого человека, даже когда он невыносим. Это смотреть на него и не требовать ничего взамен. Это терпеть боль, которую он тебе причиняет, потому что ты знаешь — ему самому больно ещё больше. Дима слушал, затаив дыхание. Он знал, что Матвиенко не говорит о Достоевском. Он говорит о себе. О том, что с ним сделали. О том, кто его предал и заставил возвести эти стены. — Но большинство, — Матвиенко снял очки, положил на кафедру, — большинство не умеет так любить. Большинство выбирает лёгкое. Уходит. Забывает. И правильно делает. Потому что любить по-настоящему — это страдать. Он надел очки обратно. Продолжил лекцию. Голос его стал чуть тише, будто он устал говорить. Дима сидел, сжимая край парты, и чувствовал, как слёзы подступают к глазам. Не потому, что ему было жалко себя. Ему было жалко Матвиенко. Этого человека с бородой и очками, который каждый день вставал и шёл к кафедре, чтобы говорить о любви, в которую не верил. После лекции Дима не ушёл. Он ждал, пока аудитория опустеет. Матвиенко сидел за кафедрой, что-то писал в журнале. Не поднимал головы. — Сергей Борисович, — сказал Дима. Голос его прозвучал хрипло — от простуды, от волнения. — Не ухо́дите, Позов, — сказал Матвиенко, не поднимая головы. — Давайте, добивайте. Я знаю, что вы хотите что-то сказать. Дима подошёл ближе. Встал у кафедры, положил руки на край — так, чтобы не касаться стола, где лежали бумаги Матвиенко. — Вы сегодня злой, — сказал Дима. — Я заметил. Вы злитесь не на нас. На кого-то другого. Или на себя. Матвиенко поднял голову. Глаза его за очками были тёмными, почти чёрными. — Позов, — сказал он медленно, — вы переходите границы. — Может быть, — Дима чувствовал, как дрожит его голос, но остановиться уже не мог. — Но я не могу молчать, когда вижу, что человеку больно. Я не умею. — Научитесь, — холодно сказал Матвиенко. — Это полезный навык. Он встал. Собрал бумаги в портфель. Застегнул. Посмотрел на Диму долгим, тяжёлым взглядом. — Вы думаете, что понимаете меня, Позов? — спросил он. — Вы думаете, что ваши двадцать лет и пара прочитанных книг дают вам право лезть в чужую душу? — Я не лезу, — тихо сказал Дима. — Я просто стою рядом. — Стоять рядом — это тоже лезть, — Матвиенко взял портфель. — Иногда стоять рядом хуже, чем говорить. Потому что вы молчите, но ваше молчание говорит громче слов. Оно говорит: «Я здесь. Я жду. Я не уйду». А это самое страшное. Потому что вы всё равно уйдёте. Все уходят. Он вышел. Дима остался. Стоял у кафедры, сжимая край стола, и чувствовал, как пальцы немеют. В горле стоял ком — от простуды, от слёз, от той огромной, беспомощной нежности, которую он не мог выплеснуть. «Он боится, что я уйду, — подумал Дима. — Он боится, что я окажусь как все. И поэтому отталкивает меня сейчас. Чтобы потом не было больно». Дима сел на стул, который только что освободил Матвиенко. Стул был ещё тёплым. Дима провёл ладонью по сиденью — дерево, чуть шершавое, хранящее чужое тепло. Он знал, что это глупо. Что Матвиенко не увидит, не узнает, не оценит. Но ему нужно было прикоснуться к тому, к чему прикасался он. Хотя бы так. Хотя бы через минуту. Он сидел в пустой аудитории, слушал, как гудит лампа дневного света, и думал: «Я не уйду. Я не знаю, как долго смогу здесь быть. Но сегодня — не уйду. И завтра — не уйду. И послезавтра. А когда он спросит, зачем я здесь, я скажу: "Потому что вы есть. И мне этого достаточно"». Он вышел, когда стемнело. Снег всё падал. Дима поднял воротник, натянул шапку с помпоном и пошёл к метро. Уши мёрзли. Нос мёрз. Но внутри было тепло. Тепло от чужого стула, на котором он просидел пять минут, представляя, что Матвиенко всё ещё рядом.