"За ширмой веера"

В Ланьлин он ехал в скверном расположении духа — впрочем, иного у него не бывало уже много лет. Скверное расположение духа стало для Цзян Чэна чем-то вроде второй кожи: оно обтягивало плечи, как дорожный плащ, пропитанный пылью и сыростью, и снять его не представлялось возможным. Да и незачем. Гнев грел лучше вина, а вина он не пил — боялся, что, напившись, увидит во сне то, чего видеть не хочет. Дорога от Пристани Лотоса до Башни Кои заняла четыре дня. Ехали быстро, без остановок; люди ворчали, но Цзян Чэн не обращал внимания. Он спешил. Совет кланов был назначен на пятнадцатый день восьмого месяца — дурацкая формальность. Кланы будут делить доходы от охотничьих угодий, обсуждать пограничные споры и прочую чушь, которая не стоила его времени. Но он поедет. Он всегда ездил. Потому что не мог позволить себе пропустить ни одного совета, где решалась судьба ордена Юньмэн Цзян. Его ордена. Того, что он построил заново из пепла и крови — и никому не отдаст. На подъезде к Башне Кои их встретил дождь — мелкий, моросящий, из тех, что пропитывают одежду быстрее ливня. Цзян Чэн натянул капюшон и выругался сквозь зубы. Слуги клана Цзинь суетились, предлагая зонты и горячий чай; он отмахнулся от них, как от мух, и прошагал во внутренний двор, не глядя по сторонам. Во дворе уже толпились прибывшие. Белые одежды Гусу Лань мелькали тут и там; серые и синие — Цинхэ Не; золотые — хозяева. Цзян Чэн скользнул взглядом по собравшимся, ни на ком не задерживаясь. Лань Сичэнь, как всегда, улыбался — приторно и ровно, словно его лицо было нарисовано тушью на шёлке. Лань Ванцзи стоял чуть поодаль, прямой и неподвижный, и смотрел куда-то в пространство с выражением, которое Цзян Чэн не мог расшифровать. Цзинь Гуанъяо, маленький и юркий, уже порхал от одной группы к другой, рассыпая любезности. И Не Хуайсан. Цзян Чэн заметил его не сразу. Тот стоял у дальней колонны, в тени, обмахиваясь веером с таким видом, будто находился не на совете великих кланов, а в саду за чтением весеннего романа. Одежда на нём была светлая, с вышивкой в виде ласточек — слишком легкомысленная для мероприятия такого уровня. На губах играла рассеянная улыбка, глаза блуждали по толпе, ни на чём не фокусируясь. Типичный Не Хуайсан. Бесполезный, изнеженный, никчёмный. Глава ордена Цинхэ Не, который за всё время своего правления не взял в руки саблю ни разу. Цзян Чэн фыркнул и отвёл взгляд. Он не питал к Не Хуайсану ни ненависти, ни уважения — только глухое, привычное раздражение, какое вызывает у здорового человека вид калеки, который даже не пытается встать с постели. «Всё тот же бесполезный эстет», — подумал он, спешиваясь. Мысль была короткой и равнодушной — одна из тех, что мелькают на периферии сознания и тут же гаснут. Но что-то заставило его задержаться взглядом на мгновение дольше, чем следовало. Что-то неуловимое — тень, скользнувшая по лицу Хуайсана, когда тот заметил его. Или, может быть, не тень, а наоборот — слишком быстрая вспышка, тут же погашенная веером. Цзян Чэн не успел понять. Да и не хотел. Он бросил что-то слуге и зашагал ко входу в главный зал. За спиной раздался знакомый голос — мягкий, вкрадчивый, с теми интонациями, которые Цзян Чэн ненавидел больше всего: — Глава Цзян! Какая честь видеть вас в добром здравии. Позвольте проводить вас в отведённые покои. Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн обернулся и окинул его коротким, оценивающим взглядом. Тот улыбался — как всегда, безупречно. Слишком безупречно. — Я знаю дорогу, — отрезал Цзян Чэн и, не дожидаясь ответа, скрылся в дверях. Покои, отведённые ему в Башне Кои, были просторными и богато обставленными — клан Цзинь умел пускать пыль в глаза. Цзян Чэн скинул плащ, бросил его на кресло и подошёл к окну. Дождь за стеклом усилился; капли барабанили по карнизу, создавая монотонный, убаюкивающий ритм. Он постоял некоторое время, глядя на размытый дождём внутренний двор, потом отвернулся и опустился на колени перед низким столиком, где слуги уже разложили чайные принадлежности. Чай пить он не стал. Вместо этого достал из рукава сложенный лист бумаги — донесение, полученное перед отъездом, — и перечитал в который раз. В донесении говорилось о странных событиях в поместье Мо: ритуал, смерть нескольких человек, исчезновение бастарда. Ничего особенного, на первый взгляд. Но что-то в этом донесении царапало Цзян Чэна, не давая покоя. Что-то, связанное с тёмной энергией, с самопожертвованием, с… Он отогнал мысль. Он спрятал донесение и поднялся. Пора было идти в зал. Главный зал Башни Кои встретил его гулом голосов и блеском золотых колонн. Цзян Чэн занял своё место — в ряду глав великих орденов и принялся ждать. Слуги разносили чай и лёгкие закуски; он не притронулся ни к тому, ни к другому. Его внимание было приковано к дверям — он ждал, когда появится тот, о ком говорилось в донесении. Мо Сюаньюй. Цзян Чэн не знал, как он выглядит. Знал только, что это отвергнутый бастард, слабый заклинатель, посмешище, над которым издевались даже слуги. И ещё — что он каким-то образом выжил после ритуала, в котором погибли его родственники. Это казалось подозрительным. Слишком подозрительным, чтобы оставить без внимания. И вот дверь открылась. Вошёл Лань Ванцзи — Цзян Чэн не удивился, он знал, что Ханьгуан-цзюнь тоже здесь, — а за ним, чуть поодаль, семенил юноша в простом сером платье. Невысокий, щуплый, с лицом, которое можно было бы назвать невыразительным, если бы не глаза. Глаза бросались в глаза — слишком живые, слишком быстрые для того, кто, по слухам, был слабоумным дурачком. Они скользили по залу, по лицам, по колоннам, впитывая каждую деталь с жадностью человека, который давно не видел мира. Цзян Чэн нахмурился. Что-то в этом взгляде показалось ему знакомым — до боли, до скрежета зубов. Что-то, что он не мог определить словами, но что отозвалось в груди глухим, забытым эхом. Он прищурился, пытаясь поймать ускользающую мысль, — и не поймал. Мо Сюаньюй тем временем уселся на циновку позади Лань Ванцзи — как прихвостень, как тень, — и принялся вертеть головой. Цзян Чэн смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Этот юноша был жалок. Одежда висела на нём мешком, волосы были завязаны кое-как, жесты — суетливые, неуверенные. Ничего общего с тем, кого Цзян Чэн ожидал увидеть. И всё же… «Не отвлекайся, — приказал он себе. — Это просто бастард. Просто дурачок. Ничего больше». Но глаза. Эти проклятые глаза не давали ему покоя. Совет начался, как обычно, с пустых церемоний. Цзинь Гуанъяо произносил приветственную речь — гладкую, как полированный нефрит, и такую же холодную. Главы кланов по очереди высказывались о распределении ресурсов, о совместных охотах, о пограничных спорах. Цзян Чэн слушал вполуха, ожидая своей очереди. Когда она настала, он выдвинул требования Юньмэн Цзян — жёстко, как всегда, не оставляя пространства для возражений. Его голос, резкий и требовательный, разрезал гул зала, и на несколько мгновений воцарилась тишина. Потом всё вернулось на круги своя: другие главы зашептались, Цзинь Гуанъяо что-то записывал, Лань Сичэнь улыбался своей неизменной улыбкой. А потом Цзян Чэн заметил, что Мо Сюаньюй на него смотрит. Не так, как смотрели другие — с опаской, с подобострастием, с плохо скрытой неприязнью. Иначе. С любопытством. С каким-то странным, почти детским интересом, от которого у Цзян Чэна почему-то перехватило горло. Он резко отвернулся и уставился в противоположную стену, чувствуя, как желваки ходят под кожей. «Что ты на меня уставился, бастард? — подумал он зло. — Что ты можешь знать?» Совет закончился только к вечеру. Цзян Чэн вышел из зала одним из первых — ему не терпелось убраться подальше от этого сборища, от этих людей, от этого воздуха, пропитанного ложью и притворством. Но на выходе его перехватили. — Глава Цзян! — голос был знакомым до зубовного скрежета. Мягкий, вкрадчивый, с теми интонациями, которые он ненавидел больше всего. — Позвольте выразить вам моё глубочайшее почтение. Вы, как всегда, говорили очень убедительно. Не Хуайсан. Цзян Чэн обернулся и уставился на него тяжёлым взглядом. Тот стоял, обмахиваясь веером, и улыбался — глупо, рассеянно, словно не понимал, что его присутствие здесь неуместно. — Глава Не, — произнёс Цзян Чэн сквозь зубы. — Что вам нужно? — Ах, ничего, ничего, — Хуайсан прижал веер к губам, изображая смущение. — Просто хотел засвидетельствовать вам своё уважение. Вы так прекрасно держитесь, такая стать, такая сила… Я всегда восхищался вами. Цзян Чэн посмотрел на него — долго, пристально. В словах Не Хуайсана не было ни капли искренности. Но не это заставило его замереть. Что-то в лице собеседника — на мгновение, на долю секунды — изменилось. Словно за маской беспечного дурака мелькнуло что-то другое. Что-то острое, оценивающее, почти хищное. И тут же исчезло. — Вам показалось, — бросил Цзян Чэн, повторяя фразу, которую когда-то сказал Хуайсану на совете много лет назад. — Идите прочь. У меня нет времени на ваши глупости. — О, конечно, конечно! — Хуайсан закивал и отступил, продолжая улыбаться. — Простите, что отвлёк. Я, право, такой неуклюжий… Цзян Чэн не дослушал. Он развернулся и зашагал прочь, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и необъяснимое. Не Хуайсан был ничтожеством. Он всегда был ничтожеством. Так почему же сейчас, в этот самый момент, Цзян Чэну показалось, что он смотрит в глаза змее? «Я устал, — сказал он себе. — Я просто устал. Слишком долгая дорога. Слишком много людей. Завтра всё пройдёт». Но ночью, лёжа в постели и глядя в темноту, он не мог уснуть. Перед глазами стояло лицо Мо Сюаньюя — с этим дурацким, неуместным любопытством в глазах. И лицо Не Хуайсана — с этой неуловимой, мгновенной вспышкой чего-то, что не должно было там быть. «Всё тот же бесполезный эстет», — повторил он свою утреннюю мысль. Но теперь она звучала иначе. Менее уверенно. Как вопрос, на который у него не было ответа.