"За ширмой веера"

На гору Дафань он поднялся засветло, задолго до того, как первые лучи солнца пробили утренний туман. Дорога была кружной, петляющей между корявыми соснами и замшелыми валунами, и он шёл пешком, оставив лошадь у подножия, в роще, где Тень Первая разбил временный лагерь. Шёл неторопливо, останавливаясь то у одного дерева, то у другого, делая вид, что разглядывает кору — на самом деле проверял, не оставили ли его люди случайных следов. Их не было. Тени умели быть невидимыми. Воздух на высоте был влажным и холодным, пропитанным запахом прелой листвы и сырого камня. Где-то вдалеке, в деревне у подножия, кричали петухи — звук долетал сюда приглушённым, словно сквозь вату. Хуайсан развернул веер и принялся обмахиваться, хотя холод пробирал до костей. Веер был старым, с осенними клёнами, — тот самый, что он брал на совет кланов много лет назад, когда впервые после долгого перерыва увидел Цзян Чэна. Теперь он служил не для красоты — для фокуса. Ритмичные движения успокаивали, помогали думать. — Всё готово? — спросил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал тихо и сухо, как шелест сухих листьев под ногами. Тень Вторая выступила из-за валуна — бесшумно, словно и не пряталась. — Да, господин. Рука заложена в расщелину на восточном склоне, как вы приказали. Следы тёмной энергии ощущаются даже на расстоянии — любой заклинатель средней руки почувствует. — А сильный заклинатель? — Хуайсан повернулся и посмотрел на неё в упор. Глаза его в утреннем полумраке казались чёрными провалами, но голос звучал почти рассеянно, словно он спрашивал о пустяке. — Тем более. Ханьгуан-цзюнь уже здесь. И с ним тот, кого вы называете Мо Сюаньюем. Хуайсан прижал веер к губам. На мгновение его пальцы сжали пластинки чуть сильнее обычного — Тень Вторая заметила, но не подала виду. Она давно научилась не замечать мимолётных проявлений чувств господина. Вместо этого добавила: — Они остановились на постоялом дворе «Три сосны». С ними двое младших учеников — Лань Сычжуй и Лань Цзинъи. Мо Сюаньюй ведёт себя тихо, почти не разговаривает, но временами… — она замялась. — Что? — веер дрогнул. — Временами он говорит вещи, которые не должен знать начинающий заклинатель. О тёмной энергии, о структуре талисманов, о ритуалах. Младшие ученики удивляются, но списывают на случайность. Ханьгуан-цзюнь молчит. Но он очень внимателен к Мо Сюаньюю. Слишком внимателен. — Это хорошо, — Хуайсан кивнул и развернул веер, принимаясь обмахиваться снова. Движения были размеренными, почти ленивыми. — Пусть будет внимателен. Чем больше он присматривает за Мо Сюаньюем, тем меньше смотрит по сторонам. А мне нужно, чтобы он не смотрел по сторонам. Тень Вторая поклонилась и исчезла так же бесшумно, как появилась. Хуайсан остался один. Он подошёл к краю уступа, откуда открывался вид на восточный склон, и замер, глядя на извилистую тропу, ведущую к вершине. Где-то там, в получасе ходьбы, лежала в расщелине отрубленная левая рука — та самая, что годами ждала своего часа в потайном месте, под заклинанием подавления. Рука, которая когда-то принадлежала… впрочем, это не важно. Важно то, куда она приведёт тех, кто её найдёт. Он вздохнул. Покачал головой — не то осуждающе, не то устало. Подавил усмешку, прижав веер к уголкам губ. — Ты сейчас спишь, — прошептал он, обращаясь к невидимому собеседнику, который в этот самый момент, возможно, пил утренний чай на постоялом дворе у подножия. — Спишь и не знаешь, что сегодня начнётся твой путь. Путь, который я прописал для тебя до последнего шага. Ты ещё не помнишь себя, но уже чувствуешь — что-то не так. Что-то тянет тебя сюда, на эту гору. Ты не понимаешь, что это, но идёшь. Ты всегда шёл на зов. Даже в прошлой жизни. Он замолчал. Воспоминание нахлынуло некстати — яркое, как вспышка молнии: Гусу, ночь, поляна, Вэй Усянь, лежащий на траве и смотрящий на звёзды. «Я всегда завидовал звёздам, — сказал он тогда. — Они всегда на своих местах. У них есть свой путь». А потом он потерялся. И путь его привёл сначала на Могильные холмы, а теперь — сюда, на гору Дафань, где его ждала первая улика. Хуайсан встряхнулся. Отогнал воспоминание, как отгоняют назойливую муху. Не время. Сейчас — не время. Он спустился по склону обратно к лагерю — маленькой, укрытой среди скал площадке, где Тень Первая разложил походный столик и приготовил чай. Хуайсан опустился на циновку и принял чашку обеими ладонями, грея пальцы о горячий фарфор. — Докладывай, — сказал он, делая глоток. Тень Первая, стоящий поодаль, шагнул ближе. — Группа Лань вышла из деревни час назад. Они движутся вверх по восточному склону. Идут медленно — Мо Сюаньюй часто останавливается, оглядывается по сторонам. Похоже, он что-то чувствует. — Естественно, чувствует, — Хуайсан кивнул. — Рука пропитана тёмной энергией. Он всегда был чувствителен к тёмной энергии. Лучше всех. Он замолчал, глядя на пар, поднимающийся над чашкой. Где-то в глубине груди шевельнулось что-то тёплое, почти болезненное. Он подавил это чувство, как подавлял всегда, — быстро и безжалостно. — Когда они приблизятся к расщелине, подай сигнал, — распорядился он. — Я хочу быть там. Не рядом — на расстоянии. Ты знаешь место. — Знаю, господин. Уступ над восточным склоном. Оттуда всё видно, но снизу не заметить. — Хорошо. Ступай. Через час, когда солнце поднялось выше и туман начал рассеиваться, Хуайсан занял свой наблюдательный пост. Он сидел на корточках за выступом скалы, прикрывшись кустом дикого можжевельника, и смотрел вниз. Веер был сложен и убран в рукав — сейчас он не требовался. Сейчас требовалось только зрение и терпение. Внизу, на склоне, показались белые одежды. Сначала — Лань Ванцзи, высокий и прямой, как всегда, с неизменным выражением отстранённого спокойствия на лице. За ним — двое младших учеников, переговаривающихся о чём-то и то и дело спотыкающихся о корни. И последним — Мо Сюаньюй. То есть Вэй Усянь. Хуайсан прищурился, вглядываясь в фигуру в простом сером платье. Вэй Ин двигался неуверенно, часто оглядываясь, но в его походке, в том, как он наклонял голову, как его пальцы бессознательно перебирали край рукава, было что-то до боли знакомое. «Ты не изменился, — подумал Хуайсан. — Тело другое, лицо чужое, но суть — та же. Ты всё ещё тот мальчишка, который нарушал правила в Гусу. Ты всё ещё смотришь на мир с жадным любопытством, даже когда сам не знаешь, кто ты». Он поймал себя на том, что улыбается — мягко, почти печально. И тут же стёр улыбку с лица. «Не сейчас. Не время». Группа приближалась к расщелине. Хуайсан видел, как Вэй Ин внезапно остановился, замер, принюхался — почти по-звериному, — и что-то сказал Лань Ванцзи. Тот обернулся, и между ними произошёл короткий обмен фразами, которые ветер отнёс в сторону. Потом Вэй Ин указал рукой на расщелину — точнее, на груду камней, за которой она скрывалась, — и все четверо двинулись туда. — Попался, — прошептал Хуайсан. — Чувствуешь тёмную энергию, которая исходит от руки. Не знаешь, что это, но уже ведёшь их к ней. Как гончая по следу. Он покачал головой, подавив усмешку. Внутри что-то пульсировало — не радость, не триумф, а холодное, почти эстетическое удовлетворение. Художник, наблюдающий, как его картина оживает. Вэй Ин опустился на колени у расщелины и начал разгребать камни. Лань Ванцзи стоял рядом, готовый в любой момент вмешаться. Младшие ученики суетились позади, перешёптываясь. Хуайсан смотрел, как Вэй Ин извлекает из расщелины свёрток — старую, истлевшую ткань, внутри которой лежала рука. Левая рука, отрубленная много лет назад, но сохранившаяся благодаря заклинанию подавления. Рука, которая принадлежала… «Не думай об этом, — приказал он себе. — Думай о следующем ходе». Вэй Ин что-то говорил — Хуайсан не слышал слов, но видел, как двигаются его губы, как его пальцы осторожно разворачивают ткань, как его глаза расширяются, когда он понимает, что именно держит. Младшие ученики замерли в ужасе. Лань Ванцзи положил руку на плечо Вэй Ина — жест, который Хуайсан не мог не отметить. «Он уже знает, — понял он. — Лань Ванцзи знает или почти знает, кто перед ним. Он ждал слишком долго, чтобы не узнать. И теперь он будет защищать его до конца». Он прикрыл глаза. Перед внутренним взором встала другая картина — Гусу, библиотечный павильон, Лань Ванцзи, смотрящий на Вэй Ина с выражением, которое никто не мог расшифровать. Тогда он был просто вторым нефритом Гусу, холодным и неприступным. Теперь он стал тенью, следующей за Вэй Ином повсюду. «Ты тоже изменился, — подумал Хуайсан. — Все мы изменились». Вэй Ин тем временем поднялся и начал что-то объяснять остальным. Его жесты были быстрыми, энергичными — совсем не такими, как у запуганного бастарда, каким он притворялся. Хуайсан видел, как Лань Сычжуй и Лань Цзинъи переглядываются, явно озадаченные этим внезапным превращением. Только Лань Ванцзи оставался спокойным. — Ты ещё не готов раскрыть себя до конца, — пробормотал Хуайсан. — Но ты уже не можешь сдерживаться. Твоя натура требует действий. И это хорошо. Это именно то, что мне нужно. Он подал знак — лёгкое движение веером, которое Тень Вторая, прячущаяся на соседнем уступе, должна была заметить. Это означало: «Они нашли. Можно сворачиваться». Когда группа Лань двинулась вниз по склону, унося свёрток с рукой, Хуайсан поднялся, отряхнул одежду и неторопливо направился обратно в лагерь. Шёл, глядя под ноги, но мысли его были далеко. Он думал о том, что будет дальше. Рука приведёт Вэй Ина к следующей улике. Та, в свою очередь, — к следующей. И так, шаг за шагом, ниточка за ниточкой, он распутает клубок, который Хуайсан так тщательно спутал. — Ты будешь моим следователем, — прошептал он, обращаясь к невидимому Вэй Ину. — Ты будешь моими глазами и ушами в мире, который я не могу видеть открыто. Ты найдёшь правду, даже не зная, что я веду тебя. И когда правда выйдет на свет, она ударит так, что ни один щит не спасёт. В лагере его ждал Тень Первая. Он доложил, что группа Лань спустилась в деревню и, вероятно, скоро покинет окрестности горы Дафань. Хуайсан кивнул и приказал сворачиваться. Пора было возвращаться в Цинхэ. — Но перед отъездом, — добавил он, — я хочу ещё раз взглянуть на него. Ближе. Ты сможешь это устроить? — Постоялый двор «Три сосны», — ответил Тень Первая. — Они остановились там. Сейчас как раз время обеда. Вы можете зайти под видом путника. — Отлично. Час спустя Хуайсан, одетый в простой дорожный плащ и потёртую шляпу, вошёл в общую залу постоялого двора. Там было немноголюдно — несколько крестьян, пара торговцев, группа Лань за дальним столом. Он занял место у окна, заказал чай и рис, развернул веер и принялся обмахиваться с видом человека, который устал с дороги и никуда не спешит. Вэй Ин сидел к нему спиной, но Хуайсан мог видеть его отражение в тёмном стекле окна. Тот молча ковырялся в рисе, время от времени бросая короткие фразы Лань Ванцзи, который сидел рядом. Младшие ученики что-то обсуждали вполголоса, но их голоса заглушались общим гулом залы. — …эта рука, — донёсся до Хуайсана обрывок фразы, — она принадлежала кому-то очень сильному. Вы чувствуете остаточный гнев? Он такой мощный, что даже мне… Вэй Ин осёкся, словно поймав себя на лишнем слове. Хуайсан прижал веер к губам, пряча улыбку. «Ты проговорился, — подумал он. — „Даже мне“. А кто ты такой, чтобы чувствовать то, чего не чувствуют младшие ученики Лань? Ты — Мо Сюаньюй, слабый бастард, не закончивший обучение. Но твои глаза выдают тебя. И твои слова выдают». Лань Ванцзи ничего не ответил — только бросил короткий взгляд на Вэй Ина, и в этом взгляде было что-то, отчего у Хуайсана перехватило дыхание. Нежность. Та самая, которую он сам когда-то прятал за веером и глупой улыбкой. Только Лань Ванцзи прятал иначе — за молчанием и неподвижностью. — Вы оба, — прошептал Хуайсан едва слышно. — Вы оба такие…Такие живые. Даже после смерти, даже после всего, что случилось. Я завидую вам. Завидую и восхищаюсь. И использую вас. Он расплатился за чай и вышел, не оборачиваясь. За его спиной Вэй Ин продолжал что-то говорить Лань Ванцзи, и его голос — живой, выразительный, совсем не похожий на голос запуганного бастарда, — летел вслед Хуайсану, как эхо прошлого. В Цинхэ он вернулся через три дня. Ехал быстро, почти без остановок, и всё это время думал. Думал о том, что видел на горе Дафань. О том, как Вэй Ин нашёл руку. О том, как Лань Ванцзи смотрел на него. О том, что его план работает. И о Цзян Чэне. Тот не появлялся на горе Дафань — пока не появлялся, — но Хуайсан знал, что скоро он узнает о воскресшем. Если ещё не узнал. И тогда начнётся самое интересное. В кабинете пахло тушью и старой бумагой. Свеча горела ровно, не коптя, и Хуайсан, сидя за столом, смотрел на разложенные перед ним предметы. Старый рисунок трёх фигур под сосной. Портрет Цзян Чэна — «Колющий взгляд». И новый лист, на котором он за последние дни набросал несколько сцен: гора Дафань, Вэй Ин, склонившийся над расщелиной; Лань Ванцзи, стоящий рядом с ним, как страж; и он сам — маленькая фигурка в углу, почти невидимая. — Первый шаг завершён, — произнёс он. — Рука найдена. Теперь начнётся расследование. А потом… потом на сцену выйдет Санду. Он покачал головой. Уголок его губ дрогнул — на этот раз не в улыбке, а в чём-то более сложном. Предвкушение? Страх? Надежда? Он сам не знал. Но он знал одно: назад дороги нет. Пьеса продолжается. И он, кукловод в тени, будет дёргать за нити до самого конца.