"За ширмой веера"

В кабинете пахло тушью и старой бумагой. За окнами давно стемнело; горный ветер завывал в кронах сосен, и звук этот был похож на протяжный вздох — не то предсмертный, не то предрассветный. Хуайсан сидел за столом, поджав под себя ноги, и смотрел на веер, лежащий перед ним на исцарапанной деревянной столешнице. Веер был старым — не тот, с журавлями, который он носил на людях, а другой, спрятанный от чужих глаз. На его потускневшем шёлке был изображён горный пейзаж: кривая сосна на краю обрыва, одинокая, но цепкая, вросшая корнями в камень. Он купил этот веер много лет назад, ещё до смерти брата, и с тех пор ни разу не показывал никому. Слишком личное. Слишком похожее на него самого. Сегодня была ночь накануне. Хуайсан знал это с той самой холодной ясностью, которая приходит только после долгих лет ожидания. Завтра — или, может быть, через несколько дней, сроки всегда были приблизительны — в поместье Мо случится то, к чему он так долго готовился. Мо Сюаньюй, доведённый до отчаяния, совершит ритуал. Призовёт душу Старейшины Илина. И Вэй Усянь вернётся. Он взял веер в руки, развернул. Пластинки легли одна к другой с тихим шёпотом. Сосна на рисунке, казалось, покачивалась под ветром — хотя, конечно, это была лишь игра света и тени от дрожащей свечи. — Вот мы и встретились, — произнёс он, обращаясь не то к вееру, не то к самому себе. Голос прозвучал глухо и одиноко. — Ты, я и эта ночь. Больше никого. Он вздохнул. Не театрально — по-настоящему. Покачал головой, словно споря с невидимым оппонентом. Уголок его губ дрогнул, но не в улыбке — в чём-то, что было её дальним родственником. Горькая ирония. Самоирония. Человек, который годы плёл паутину, чтобы отомстить за брата, теперь сидел один в пустом кабинете и не чувствовал ничего, кроме странной, тянущей пустоты. — Я думал, что буду счастлив, — прошептал он. — Когда всё начнётся. Думал, что почувствую триумф. Но триумфа нет. Есть только тишина. Он прикрыл глаза. Перед внутренним взором встали образы — нечёткие, как старые рисунки, размытые временем. Вэй Усянь, смеющийся у ночного костра в Гусу. Цзян Чэн, хмурый и напряжённый, сидящий поодаль. И он сам — маленький, незаметный, с веером и альбомом для зарисовок, — смотрящий на них и думающий: «Как они красивы. Как живы. Как не похожи на всех остальных». Теперь один из них должен был вернуться с того света. Другой — тот, что всё ещё жив, не подозревая, какую роль ему отвели. А он, Не Хуайсан, кукловод, интриган, убийца, сидел над старым веером и думал. — Вы были для меня больше, чем пешками, — прошептал он. — Вы были… — он осёкся. Он развернул веер и принялся обмахиваться — медленно, размеренно. Движения были привычными, почти автоматическими, но в них не было обычной ленивой небрежности. Они были сосредоточенными, почти ритуальными, словно каждое колыхание веера отгоняло не воздух, а сомнения. Сомнений было много. Они копились годами, но он не позволял им вырваться наружу. Завтра всё изменится. Завтра его план начнёт разворачиваться на сцене мира заклинателей, и тогда уже нельзя будет отступить. Нельзя будет сказать: «Я передумал». Нельзя будет вернуть Мо Сюаньюю его жизнь, а Вэй Усяню — его покой. — Ты бы сам согласился, — прошептал Хуайсан, повторяя слова, которые стали мантрой. — Если бы знал. Ты всегда лез в самое пекло, если это могло помочь другим. Ты не изменился бы, даже если бы прожил сто жизней. Поэтому я и выбрал тебя. Он положил веер на стол. Потом достал из ящика старый рисунок — тот самый, с тремя фигурами под сосной. Две высокие фигуры по бокам — одна растрёпанная, живая, смеющаяся; другая прямая, напряжённая, с затаённой болью в уголках глаз. И маленькая фигурка в центре — с веером, незаметная, почти сливающаяся с фоном. — Вы были для меня эталоном прекрасного, — прошептал Хуайсан, обращаясь к рисунку. — Ваша связь, ваша дружба, ваша… — он снова осёкся. — Я восхищался вами. Я рисовал вас. Я коллекционировал ваши моменты, как редкие свитки. И вот теперь я использую вас. Ставлю на доску, как пешки. Разве это не предательство? Он покачал головой. Ответа не было. Да он и не ждал. — Но предательство — это когда предаёшь доверие. А вы мне не доверяли. Вы никогда не знали меня настоящего. Для вас я был просто глупым Не Хуайсаном, который боится сабель и прячется в саду. Так что, с этой точки зрения, я вас не предавал. Я просто… использовал. Как инструменты. Он замолчал. Слова звучали неубедительно даже для него самого. — Нет, — прошептал он через некоторое время. — Не как инструменты. Вы никогда не были для меня просто инструментами. Ты, Вэй Ин… — его палец скользнул по растрёпанной фигуре. — Ты был солнцем. Слишком ярким, чтобы смотреть прямо, но я всё равно смотрел. Ты говорил мне, что я честный. Ты поцеловал меня — просто так, из любопытства, — и этот поцелуй я помню до сих пор. А ты, Цзян Чэн… — палец переместился на фигуру слева. — Ты был тенью. Колючей, резкой, но именно в тени видно то, что скрыто от солнца. Я видел, как ты страдал. Видел, как ты заботился о нём. Видел твою боль — и она была так похожа на мою. Он вздохнул. Прижал веер к губам, пряча не улыбку — что-то другое, чему не было названия. — И всё же я вас использую. Потому что иначе нельзя. Потому что Цзинь Гуанъяо слишком хитёр, слишком осторожен, слишком защищён. Единственный, кто сможет его свалить — это ты, Вэй Ин. Ты, кто никогда не боялся правды. Ты, кто никогда не умел лгать. Ты, чьё имя до сих пор заставляет сердца биться быстрее — от страха или от надежды. Он свернул рисунок и убрал обратно в тайник. Потом подошёл к окну, раздвинул створки. Холодный горный воздух ворвался в кабинет, пахнущий хвоей и влажным камнем. Небо на востоке ещё было тёмным, но где-то там, за горами, уже начинало сереть. «Скоро, — подумал он. — Скоро всё начнётся. И тогда уже нельзя будет остановиться». Он подумал о том, что ждёт его впереди. Гора Дафань, где Вэй Усянь найдёт первую улику. Совет кланов, где он снова увидит Цзян Чэна. И храм Гуаньинь, где всё должно закончиться. Он представлял себе эти сцены — не как стратег, просчитывающий ходы, а как художник, видящий будущую картину. Каждая деталь была продумана. Каждая линия — выверена. Но в самой глубине души, там, где ещё теплилось что-то живое, он знал: план может рухнуть в любой момент. Слишком много переменных. Слишком много чужих воль. — Брат, — прошептал он в темноту, — если ты меня слышишь… если ты где-то там… прости меня. Я стал тем, кого ты ненавидел больше всего. Но я делаю это ради тебя. И я доведу дело до конца. Чего бы это ни стоило. Тишина была ему ответом. Только ветер выл за окнами, закручивая сухие листья в причудливые спирали. Хуайсан закрыл окно. Вернулся к столу. Взял веер — тот самый, с одинокой сосной, — и аккуратно сложил его, пластинка за пластинкой. Потом убрал в тайник, к остальным рисункам. Туда, где лежали три фигуры под сосной, портрет Цзян Чэна «Колющий взгляд», угольный набросок поляны в Гусу. Его коллекция. Его прошлое. Его совесть. — Завтра, — произнёс он. — Завтра всё начнётся. Он задул свечу. Кабинет погрузился в темноту. Но Хуайсан не ушёл — он остался сидеть в темноте, глядя на невидимые в ночи рисунки, и ждал. Ждал, как ждал много лет. Только теперь ожидание было другим — не глухим и безнадёжным, а звонким, натянутым, как тетива перед выстрелом. Пьеса начиналась.

---