"За ширмой веера"

В кабинете пахло тушью и старой бумагой. За окнами давно стемнело; горный ветер завывал в кронах сосен, и звук этот был похож на протяжный вздох — не то предсмертный, не то предрассветный. Хуайсан сидел за столом, поджав под себя ноги, и смотрел на веер, лежащий перед ним на исцарапанной деревянной столешнице. Веер был старым, с осенними клёнами, — тот самый, что он носил много лет назад, когда ещё был жив брат, когда ещё был жив Вэй Усянь, когда мир ещё не превратился в шахматную доску, а люди — в пешки. Он развернул веер. Пластинки легли одна к другой с тихим шёпотом. На шёлке были изображены клёны — багряные, золотые, охряные. Символ увядания. Символ того, что проходит. «Всё проходит, — подумал он, проводя пальцем по краю веера. — Всё, кроме памяти. Память — это проклятие. Или благословение. Смотря с какой стороны посмотреть». Он вздохнул. Покачал головой. Подавил усмешку — ту самую, что рождалась где-то в горле каждый раз, когда он вспоминал тот день. День, когда он впервые увидел Цзян Чэна без свидетелей. Когда колючая броня дала трещину — всего на несколько мгновений, — и он увидел то, что пряталось под ней. Это случилось через год после Облачных Глубин. Им было по шестнадцать — или, может быть, семнадцать, он уже не помнил точно. Возраст, когда мальчики ещё не стали мужчинами, но уже примеряют на себя взрослые роли. Он помнил только, что была осень, и Юньмэн встретил их дождём.

---

Их отправили на охоту за водными гулями — стандартное задание для учеников, что-то среднее между тренировкой и наказанием. Говорили, что в окрестностях Пристани Лотоса завелась тварь, которая топила рыбаков и переворачивала лодки. Ничего серьёзного, но достаточно опасного, чтобы отправить троих юнцов, а не одного взрослого заклинателя. Так они оказались в одной лодке: Вэй Усянь на вёслах, Цзян Чэн на носу с мечом наголо, и он, Не Хуайсан, на корме, с веером и бьющимся где-то в горле сердцем. — Ты уверен, что это хорошая идея? — спросил тогда Цзян Чэн, оборачиваясь к Вэй Усяню. Голос его звучал резковато, но без настоящей злости — так, как говорят с тем, кому привыкли не доверять в мелочах, но доверять в главном. — Абсолютно! — Вэй Усянь ухмыльнулся и налёг на вёсла. — Я слышал, эти твари боятся огня. У меня как раз есть пара новых талисманов… — Твои талисманы в прошлый раз чуть не спалили учебный павильон. — Это была случайность! — У тебя всё — случайность. Хуайсан сидел на корме, обхватив колени руками, и слушал их перебранку. Его не замечали — как всегда. Он был тенью, придатком, довеском к дуэту, который существовал сам по себе. Но его это не обижало. Привык. К тому же, наблюдать за ними было интереснее, чем участвовать. Озеро, по которому они плыли, было огромным — противоположный берег терялся в дымке, и только верхушки лотосов, торчащие из воды, указывали на то, что где-то там, под поверхностью, есть дно. Вода была тёмной и маслянистой, пахла тиной и чем-то сладковатым, приторным. Хуайсан опустил пальцы за борт — вода оказалась холоднее, чем он ожидал. — Не делай так, — бросил Цзян Чэн, не оборачиваясь. — Водные гули хватают за руки. Оторвут палец — даже не заметишь. Хуайсан отдёрнул руку и прижал веер к губам, пряча смущение. Цзян Чэн заметил? Ему было не всё равно? Или это просто привычка — заботиться о тех, кто слабее? — Ничего бы не оторвали, — возразил Вэй Усянь. — Я бы сжёг тварь раньше, чем она успела бы подплыть. — Ты даже не знаешь, где она. — Узнаю. Я чую тёмную энергию. — Ничего ты не чуешь. Просто гребёшь, куда глаза глядят. — А ты предлагаешь сидеть на берегу и ждать, пока она сама вылезет? — Я предлагаю думать головой, а не… — Тихо! — Хуайсан сам не понял, как это слово сорвалось с его губ. Но оба, и Вэй Усянь, и Цзян Чэн, замолчали и обернулись. — Что? — спросил Вэй Усянь. — Там, — Хуайсан указал веером на заросли лотосов впереди. — Что-то движется. Вэй Усянь прищурился. Цзян Чэн подобрался, перехватывая меч. На несколько мгновений воцарилась тишина — только вода плескалась о борта лодки да где-то вдалеке кричала какая-то птица. А потом из зарослей лотосов поднялась тварь. Хуайсан ожидал увидеть что-то отвратительное — раздутый труп, гниющую плоть, пустые глазницы. Но водный гуль оказался почти красивым. Высокая, неестественно стройная фигура, сотканная из воды и водорослей, с длинными, струящимися волосами, в которых запутались лепестки лотосов. Лицо — если это можно было назвать лицом — было бледным и неподвижным, как маска. И глаза — глаза были чёрными провалами, в которых не отражалось ничего. — Ух ты, — выдохнул Вэй Усянь. — Красивая. — Не отвлекайся! — рявкнул Цзян Чэн и бросился вперёд. Бой вышел коротким и яростным. Цзян Чэн бил точно и безжалостно, как человек, который привык сражаться в одиночку и не ждать подмоги. Вэй Усянь метал талисманы — на этот раз они работали, и гуль шипел, когда огненные вспышки касались его водяной плоти. Хуайсан сидел на корме, вцепившись в борт лодки, и не мог отвести взгляд. Он смотрел не на гуля. На Цзян Чэна. Тот двигался с грацией, которую Хуайсан не замечал за ним раньше. В Гусу, на тренировках, Цзян Чэн был резким, угловатым, словно стеснялся собственного тела. Здесь, в лодке, на воде, он стал другим. Каждое движение было точным, экономным, смертоносным. Меч в его руке казался продолжением руки — не оружием, а частью его самого. «Как он красив», — подумал Хуайсан, и мысль эта была такой же неожиданной, как тогда, в Облачных Глубинах, когда он впервые увидел Вэй Усяня. Только теперь объектом восхищения был не солнце-Вэй Ин, а тень-Цзян Чэн. Его красота была другой — не яркой, не ослепительной, а сдержанной, суровой, как красота заточенного клинка. Ею можно было любоваться, но к ней было страшно прикоснуться. Гуль рухнул в воду, разлетевшись брызгами и водорослями. Цзян Чэн вытер меч о рукав и обернулся. Его лицо раскраснелось от напряжения, волосы прилипли ко лбу, но глаза горели — не гневом, а чем-то другим. Азартом? Удовлетворением? Хуайсан не мог понять. — Цел? — спросил Цзян Чэн, глядя на него. — Д-да, — выдавил Хуайсан. — Я… я в порядке. — Хорошо. Одно слово. Всего одно. Но Хуайсану показалось, что в нём было больше тепла, чем во всех любезностях, которые он когда-либо слышал. Вечером они разбили лагерь на берегу. Вэй Усянь, как всегда, взял на себя роль повара — развёл костёр, наловил рыбы, принялся что-то напевать себе под нос. Цзян Чэн сидел поодаль, на камне, и молча смотрел на озеро. Его лицо в свете заката казалось вырезанным из тёмного нефрита — резкие скулы, упрямая линия челюсти, тени под глазами. Хуайсан сидел напротив и рисовал. Не Цзян Чэна — пока не его. Он рисовал озеро, лотосы, закатное небо. Рука двигалась привычно, почти без участия сознания, а сам он думал о том, что произошло за день. О том, как Цзян Чэн бросился в бой не раздумывая. О том, как он спросил: «Цел?» О том, как его глаза на мгновение стали мягче, когда он смотрел на Хуайсана. «Ты не такой, каким хочешь казаться, — думал он, добавляя тени на воду. — Ты притворяешься злым, но это — защита. Броня, которую ты надел, чтобы никто не видел твою мягкость». Он покачал головой. Подавил усмешку — горькую, ироничную. Потом вздохнул — тихо, почти беззвучно. Позже, когда стемнело и костёр прогорел до углей, Вэй Усянь ушёл спать в лодку, завернувшись в плащ. Хуайсан и Цзян Чэн остались вдвоём у костра. Молчание было долгим, но не напряжённым — скорее, задумчивым, как будто каждый из них думал о своём, но не возражал против присутствия другого. — Ты хорошо держался сегодня, — вдруг сказал Цзян Чэн. Голос его прозвучал неожиданно мягко, без обычной резкости. — Не испугался. Хуайсан моргнул. Он не ожидал похвалы. Тем более — от Цзян Чэна. — Я испугался, — честно признался он. — Просто… не показал. — Это и есть храбрость. Не когда не боишься, а когда боишься, но делаешь. Хуайсан посмотрел на него. Цзян Чэн сидел, поджав колени к подбородку, и смотрел на угли. Его лицо в багровом свете казалось усталым и почти уязвимым. Ни следа обычной колючести. Ни намёка на гнев. — Ты часто боишься? — спросил Хуайсан тихо. Цзян Чэн помолчал. — Постоянно. Боюсь, что не справлюсь. Что подведу орден. Что подведу его. — Он кивнул в сторону лодки, где спал Вэй Усянь. — Он никогда не боится. Идёт напролом, как будто мир принадлежит ему. А я… я не такой. Я всегда думаю о том, что может пойти не так. И это… выматывает. Хуайсан не знал, что ответить. Он привык, что Цзян Чэн — это гнев, резкость, нетерпение. А тут перед ним сидел усталый мальчишка, который нёс на плечах груз, слишком тяжёлый для его возраста. И этот груз давил на него, заставляя быть жёстче, чем он был на самом деле. — Ты справишься, — сказал Хуайсан наконец. — Ты сильный. Сильнее, чем думаешь. Цзян Чэн поднял голову и посмотрел на него. Их взгляды встретились, и на мгновение Хуайсану показалось, что он видит не главу ордена, не будущего Санду Шэншоу, а просто человека. Усталого, одинокого, ищущего понимания. — Ты странный, Не Хуайсан, — сказал Цзян Чэн после паузы. — Все считают тебя слабаком, а ты… видишь. Видишь то, чего не видят другие. Хуайсан прижал веер к губам, пряча улыбку. Не глупую, не наигранную — настоящую. Тёплую. — Просто я смотрю, — ответил он. — Больше ничего не умею. — Иногда этого достаточно. Они замолчали. Тишина была уютной, как старое одеяло. Хуайсан смотрел на угли, на тлеющие искры, и думал о том, что этот момент — вот этот самый — он запомнит навсегда. Не битву с гулем, не победу, а этот тихий разговор у костра с человеком, который впервые за долгое время перестал быть колючим.

---

В кабинете пахло тушью и старой бумагой. Хуайсан открыл глаза. Прошлое отступило, но не исчезло. Он потёр виски. Посмотрел на стол, где лежали разложенные предметы: старый рисунок трёх фигур под сосной, портрет Цзян Чэна — «Колющий взгляд», и новый лист, на котором он только что закончил набросок. На наброске был изображён берег озера, костёр, две фигуры, сидящие рядом. Одна — прямая, напряжённая, но с мягкостью в изгибе плеч. Другая — маленькая, с веером в руках. Он покачал головой. Уголок его губ дрогнул — не в улыбке, а в чём-то, что было её дальним родственником. Горькая ирония. Самоирония. — Скоро ты снова будешь здесь, — прошептал он, обращаясь к портрету Цзян Чэна. — Скоро ты снова будешь стоять передо мной — злой, колючий, требующий ответов. И я снова буду играть роль дурака. Снова буду обмахиваться веером и нести какую-нибудь чушь. А ты будешь смотреть на меня с презрением и думать: «Всё тот же бесполезный Незнайка». Он вздохнул. Прижал веер к губам, пряча не улыбку — что-то другое, чему не было названия. — Но я помню, — прошептал он. — Я помню, каким ты был той ночью у озера. Я помню, что ты сказал: «Ты видишь то, чего не видят другие». Я всё ещё вижу. И, может быть, когда-нибудь ты узнаешь, что я видел в тебе. Он свернул набросок и убрал в тайник, к остальным рисункам. Коллекция росла. Пьеса продолжалась.

---