"За ширмой веера"

В Гусу наступил тот редкий час, когда даже самые примерные ученики нарушали правила. Ночь была тёплой, луна — круглой, как хорошо нарисованный круг, а звёзды — такими яркими, что, казалось, их можно было срывать с неба, как спелые сливы. Хуайсан сидел в своей комнате и при свете масляной лампы перелистывал стопку свежих весенних романов — ему только что передали их с оказией из Цинхэ. На полях он делал пометки: «хороший ракурс», «слишком вычурно», «надо запомнить эту позу». Он как раз дошёл до сцены, где госпожа Линь распускает волосы на ветру, когда дверь со скрипом приоткрылась. Хуайсан поднял голову — и замер. Вэй Усянь стоял на пороге, босой, с растрёпанными волосами и сияющей улыбкой. — Хуайсан! А я знал, что ты не спишь. Что читаешь? — Ничего! — Хуайсан попытался прикрыть книги руками, но их было слишком много. — Это... учебные материалы! — Учебные? — Вэй Усянь склонил голову, и его глаза загорелись тем самым огоньком, который Хуайсан уже выучил наизусть. — А почему на обложке две фигуры в странной позе? — Это анатомия! — Анатомия с поцелуями? — Бывает и такая анатомия! Вэй Усянь шагнул внутрь и, прежде чем Хуайсан успел пискнуть, схватил верхнюю книгу. Пролистал. Свистнул. — Ого. А здесь есть иллюстрации с верёвками. Как в прошлый раз, только больше. — Отдай! — Хуайсан вскочил, но Вэй Усянь уже выскользнул в коридор. — Я только посмотрю при лучшем свете! На озере, знаешь, луна сегодня отличная! — Вэй Усянь! Немедленно вернись! Но Вэй Усянь уже летел по коридору, прижимая к груди целую стопку книг. Хуайсан, не раздумывая, бросился за ним. В коридоре было темно, он споткнулся о собственную ногу и чуть не упал, но удержался за стену. — Вэй Усянь, там мои любимые экземпляры! С авторскими иллюстрациями! — Вот и проверим их водостойкость! — Ка-а-кую водостойкость?! Но Вэй Усянь уже вылетел на улицу. Озеро в Гусу было небольшим — скорее пруд с кувшинками, но в лунном свете оно казалось бескрайним, как море. Вэй Усянь устроился на деревянном мостке, свесил ноги к воде и принялся с увлечением листать книги. — Смотри, Хуайсан, а здесь сцена с качелями! — крикнул он, когда запыхавшийся Хуайсан добежал до берега. — Ты такие качели рисовал? — Я ничего не рисую! Я просто коллекционирую! — Хуайсан попытался отобрать книгу, но Вэй Усянь увернулся. — Отдай, я тебя умоляю! — А что мне за это будет? — Что хочешь! — Тогда почитай вслух. Вот отсюда, — Вэй Усянь ткнул пальцем в середину раскрытой страницы. — «Его губы коснулись её шеи, а пальцы...» — он запнулся и расхохотался. — Нет, это я сам прочитаю. Он придвинул книгу к глазам и начал декламировать с пафосом, достойным придворного чтеца: — «И тогда господин Чэнь прошептал: „Позволь мне снять с тебя этот шёлк“. А госпожа Хуа, залившись румянцем, отвечала: „Только если ты тоже снимешь свой...“» — Прекрати! — Хуайсан зажал уши. — Ты что, хочешь, чтобы нас услышал Лань Цижэнь? Нас выпорют! — За голос — возможно. Но за чтение весенних романов? Это же часть нашей культуры! Мы её изучаем! — Изучаешь ты, а выпорют меня! Где-то за кустами раздалось сдавленное ругательство. Хуайсан и Вэй Усянь замерли. Из темноты, как грозовая туча, вышел Цзян Чэн. Он был в ночной сорочке, босой, с мокрыми от росы ногами и таким лицом, будто его только что разбудили посреди ночи и попросили прочитать лекцию по этикету. — Я знал, — сказал он ледяным голосом. — Я знал, что вы здесь. Весь коридор на ушах стоит. Даже кажется, что статуя Будды проснулась, чтобы поморщиться. — Цзян Чэн! Как хорошо, что ты пришёл! — Вэй Усянь помахал ему книгой. — Мы тут читаем. Хочешь послушать? — Не хочу. — А я прочитаю. — Вэй Усянь заглянул в книгу и прочитал: — «Опустившись на колени, он нежно приподнял её лицо за подбородок...» — он поднял голову, посмотрел на Цзян Чэна и с самым невинным видом спросил: — Знаешь, а у тебя подбородок довольно выразительный. Можно я приподниму? Цзян Чэн побагровел. — Только попробуй! — Ладно, ладно, шучу. — Вэй Усянь захлопнул книгу, взмахнул руками — и в этот момент стопка книг, лежавшая у него на коленях, поехала. Одна, вторая, третья — и с тихим всплеском упали в воду. Наступила тишина. Нарушаемая только лёгким плеском. Хуайсан издал звук, похожий на предсмертный хрип. — Мои книги! — Он бросился к воде, едва не нырнув следом. — Там единственный экземпляр «Цветов сливы в лунную ночь» с рисунком самого... Ох! — Я их сейчас! — Вэй Усянь, не раздумывая, сиганул в воду. Фонтаны брызг взлетели к луне. — Ты с ума сошёл! — заорал Цзян Чэн. — Там же глубины нет! Достанешь рукой! — Я уже мокрый, какая разница! — Вэй Усянь барахтался в воде, пытаясь ухватить плавающие листы. — Помогай! — Не собираюсь я... — Цзян Чэн! — голос Хуайсана был полон отчаяния. — Там «Сон в красном тереме»! Цзян Чэн выругался так изощрённо, что даже Вэй Усянь на секунду замер. Потом он шагнул в воду. По пояс. Схватил две плавающие книги, протянул Хуайсану. — Держи. И больше никогда не приноси эту дрянь в Гусу. — Это не дрянь! Это искусство! Вэй Усянь выловил последний лист и, мокрый, как мышь, выбрался на берег. Вода с него текла ручьями, волосы прилипли к лицу, рубаха облепила тело так, что стали видны очертания плеч и груди. Хуайсан, несмотря на трагедию, машинально отметил: «Хороший свет, луна сзади, капли блестят... Надо зарисовать». Цзян Чэн тоже вылез. Его белая ночная рубаха превратилась в мокрую тряпку, которая прилипла к телу, обрисовывая каждый мускул. Он стоял, тяжело дыша, и был прекрасен в своей ярости — как разгневанное божество, изваянное из мрамора и окаченное дождём. — Ну что? — спросил Вэй Усянь, стряхивая воду с рукавов. — Все книги на месте? Хуайсан пересчитал. Все шесть. Но промокли насквозь, краски расплылись, страницы склеились. — Они... размокли, — прошептал он. Вэй Усянь подошёл, взял одну книгу, раскрыл. Вместо чётких линий были только расплывчатые пятна — некогда прекрасные иллюстрации превратились в акварельные облака. — Знаешь, — сказал он, и в его голосе вдруг появилась странная, почти нежная нотка, — это теперь единственный в своём роде экземпляр. Ни у кого такого нет. Только у тебя. Размытый. Но оттого ещё более... таинственный. Хуайсан посмотрел на него. Вэй Усянь улыбался, и в его глазах не было насмешки — только теплота. — Ты это специально сказал, чтобы меня утешить? — спросил Хуайсан. — Нет, это Цзян Чэн меня заставил. — Вэй Усянь кивнул в сторону Цзян Чэна. Цзян Чэн, который в этот момент пытался выжать свою рубаху, замер. — Я ничего не заставлял! — рявкнул он. — И вообще, это всё твои дурацкие идеи! Хватит читать эту чушь! Лучше бы спать пошли! — Ты тоже промок, — заметил Хуайсан, глядя, как Цзян Чэн тщетно отжимает подол. — Иди сюда, я тебе плащ свой дам. — Не надо мне твоего плаща! — У него там под плащом рисунки, — вставил Вэй Усянь. — Если он тебе даст плащ, ты их намокнешь. — Тогда тем более не давай! — Цзян Чэн отвернулся. Луна сияла. Вода в озере успокоилась, отражая звёзды. На берегу, на расстеленном плаще, лежали шесть мокрых книг с расплывшимися иллюстрациями. А рядом сидели трое мокрых учеников — и смеялись. Потому что смеяться было проще, чем злиться. Потому что эта ночь, с её дурацкой рыбалкой и утопленными романами, запомнилась им навсегда — как одна из тех, когда они были просто молодыми, дурашливыми и живыми. — Знаешь, — сказал Вэй Усянь, откидывая мокрые волосы со лба, — я теперь понял: вода и тушь дают непредсказуемый эффект. Может, эти размытые рисунки даже лучше, чем были? Более... чувственные? — Чувственные? — переспросил Цзян Чэн с подозрением. — Ну, знаешь, как в тумане. Всё скрыто, но угадывается. — Ты просто оправдываешься, что испортил книги! — буркнул Хуайсан, но в его голосе уже не было трагедии. Он взял одну из книг, раскрыл, посмотрел на расплывшееся пятно, которое когда-то было пояснением «искусного поцелуя». — А впрочем... может, ты и прав. Так даже загадочнее. — Ну вот! — Вэй Усянь хлопнул его по плечу (и снова обрызгал). — А ты переживал. Цзян Чэн молча встал, развернулся и пошёл к общежитию. Уже у двери он обернулся и, не глядя на них, бросил: — Идите сушиться. Я поставлю чайник. Только быстро, пока Лань Цижэнь не проснулся. Вэй Усянь и Хуайсан переглянулись. — Он добрый, — сказал Вэй Усянь. — Он злой, — возразил Хуайсан. — Он добрый и злой. Как меч. Острый, но защищает. Хуайсан подумал об этом, потом улыбнулся. — Пойдём чай пить. И я всё-таки хочу зарисовать, как он стоял мокрый при луне. — О, это будет шедевр! Они подхватили мокрые книги и побрели к общежитию. Луна светила им в спины, а звёзды, казалось, подмигивали: «Хорошая ночь, правда?» И это была правда.

---