endear, endeavour, devour

Глядя в глаза человеку, можно многое о нем узнать. Карточные игроки учатся контролировать мимику и взгляд, политические деятели скрывают эмоции за тщательно выстроенным образом, преступники, такие как Уильям, тоже не отстают. Глядя Уильяму в лицо, нельзя не считать его прошлое — душевное уродство рано или поздно отражается на теле. Боль, ненависть, страх тоже преображают человека внешне: отпечатываются в движениях, внезапно возвращаются ступором и ускоренным сердцебиением даже тогда, когда кажется, что все позади. Зеркальные ранения — вот что скрепляет душу с телом, держит их вместе, составляет человека. Опираясь на эту философию, Уильям не спешит сбрасывать маску даже перед Шерлоком — по-прежнему не уверен, чем является без нее. К счастью, ему представилась отличная возможность изучить себя. Агентство Пинкертон выразило Уильяму благодарность, отвечая на отчет Билли, который не мог опустить такой важной детали как неожиданное и спасшее их подкрепление в его лице, и предоставило Шерлоку дожидаться следующего задания. Билли в тот же день откланялся и пообещал навестить, когда закончится судебный процесс над МакГинти. Уильям все понимает — ему хотелось бы побыть одному и проследить за тем, чтобы тот, кто измывался над людьми, над шерифом Гарретом, понес заслуженное наказание. — Я рад, что Билли сумел отказаться от мести, — делится Шерлок ночью после возвращения. Уильям поворачивает голову на голос, в сумраке на месте силуэта бегают мелкие точки, и, сфокусировав внимание на звуках, он закрывает глаза, чтобы уменьшить сенсорный шум. — У него феноменальная способность двигаться вперед, и отмщение собственными руками не принесло бы ни капли облегчения. Уильям мог бы не согласиться: тщательно продуманный план мести может быть весьма удовлетворительным, поскольку все зависит только от тебя — полицию и суд же можно подкупить. Мог бы, но не станет. Месть убийством, а именно о нем ведут речь, не снимет тяжесть с сердца, а только усугубит страдание. Отнимать жизнь у себе подобных противоестественно, и твоя собственная, пульсом стучащая в висках, не раз напомнит об этом. Шерлок, видимо, реагируя на молчание, пересаживается на постели, Уильям точно перехватывает его руку за запястье, когда она приближается к плечу. Скрипнувший матрас и половица, движение воздуха по направлению к нему, и вот пальцы удерживают чуть повыше вздрогнувшей кисти. — Лиам! — восклицает Шерлок, кажется, усаживаясь перед ним как тогда, на крыше, но руку не отнимает. — Ты прав, и я тоже верю в Билли. — Он довольно хороший малый, хоть и слегка бесцеремонный. — О, Шерли, кто бы говорил. Уильям доволен тем, что организм наконец перестроился — с помощью Шерлока, прикрывавшего слепые зоны, он даже смог сражаться наравне с остальными. Этот маленький эксперимент еще ничего не значит, ведь он и раньше был способен перемещаться во тьме и быть на шаг впереди противника — события в универмаге живы в памяти. Но ему нужно было переучить себя не полагаться на зрение и вовсе, если есть риск создать себе помеху рефлекторной попыткой разглядеть цель — именно это представляет трудность для человека, которого стала пугать кромешная темнота. Под толщу воды в ночь отчаянного прыжка не проникал слабый, искусственный свет фонарей, иррациональный страх полной слепоты, мрак собственных кошмарных мыслей. Уильяму нужно подчинить эту тьму. Моргнув, он натыкается взглядом на глаза Шерлока напротив, глядящие снизу вверх — действительно, повторяет старый жест, до сих пор не разгаданный Уильямом. Под средним пальцем чувствуется бьющаяся жилка, хотя хватка совсем не так крепка, чтобы удержать того, кто не хочет ей подчиниться. И Шерлок подчиняется, смотрит даже не выжидающе, а просто впитывая. Шерлок подчиняется, когда не может поступить иначе, будь это по его собственной воле или по воле Уильяма, которую он уважает как свою, но и у этого уважения есть грань, проходящая в шаге от саморазрушения, которое он не может допустить. Поэтому Уильям спрашивает: — Тебе приходило в голову, что твой поступок на мосту был одновременно волеизъявлением и ее самораспадом? Шерлок склоняет голову чуть влево, раздумывая, кладет их руки Уильяму на колено. — Самораспад воли возможен только при осознании самораспада, — медленно начинает он. — И я не отрицаю того, что осознавал это. Но в таких формулировках раньше и правда не задумывался. — Без осознания была бы бездумная глупость. — Так ты представлял себе мое решение? — горько усмехается Шерлок, разворачивая руку. Уильям расслабляет пальцы, но не успевает отпустить, и его кисть обхватывают в ответ. — Тогда я не должен был удивляться. Он не договаривает, чему удивляться, и Уильям видит сказанное строчкой в чернилах, с белым пятном там, где должен быть конец мысли. Сдается, вздыхает: — Глупость, которую ты обдумал, пусть и спасла нам жизнь, остается глупостью. И я не подразумеваю упрек, только указываю на противоречие. Шерлок внезапно тянет его за руку, и, к счастью, Уильяму хватает догадки потянуть в ответ, чтобы не уронить его и не упасть с постели следом, ведь Шерлок всего лишь опирается на него, чтобы усесться на пол, скрещивая ноги. Сила, приложенная им, откликается в памяти давлением прижатой к спине спины, твердой и гибкой, плечом оттолкнувшейся от его плеча и удержавшей следующий удар, направленный Шерлоком в сторону противника. Уильям не смог бы обвинить его с излишней осторожности в обращении, даже если бы очень захотел — не простой осторожностью продиктованы его аккуратные движения. — Я не считаю свой поступок глупым. Рискованным — безусловно. Отчаянным — тоже да. Но не глупым. То, что Шерлок называет отчаянием, остается загадкой для Уильяма. Отчаяние беспомощности ему хорошо знакомо, еще с детства, когда у маленького, болезненного Льюиса случались приступы, и их приходилось пережидать, поскольку другой способ им просто не был доступен. Но не одна беспомощность питает отчаяние, нужно то, что оживляет желание действовать — привязанность, страх потери, боль разделенного страдания, большое сердце и самоотверженность. Шерлок будто читает мысли: — Не возноси меня на пьедестал. Если я обвинил тебя в трусости, то только потому, что сам ее не лишен. Уильям не понимает. Он приподнимает плечи и качает головой, не в силах подать другой знак, сигнализировать об этой заминке на пути к установлению смысла. В этот момент он чувствует, как пальцы Шерлока сползают с запястья и слегка сжимают ладонь, большой палец с нажимом проходится по ней от края к середине, посылая легкую дрожь через все тело, она касается напряженных лопаток и напоминает о ноющей спине. Но Шерлок не объясняет, снова, он только скользит подушечками пальцев по коже, прекращая касание, и примирительным тоном предлагает: — Давай спать, Лиам. Уильяму остается только кивнуть в ответ и лечь. Отряхнув одежду, Шерлок тоже возвращается к себе, и почему-то Уильям уверен, что они оба как-то по-странному расстроены. Это не обида, не проигранный спор, не оскорбление, не разочарование и не грусть. То, что чувствует Уильям, похоже на смирение от поражения, которое ничего не отнимает. Для себя он решает, что причина в дистанции между их точками зрения, и дистанцию эту пересечь они пока не способны. Глаза Шерлока олицетворяют его внутренний мир, его точку координат, откуда он начинает отсчет, откуда обозревает окружающий мир. Быть может, Уильям потерялся на карте, его компас сломан, и невозможно отыскать путь к месту, которое нигде, но они пообещали жить — вместе, и один незавершенный разговор не отменит решение, которое готовилось так долго и далось с таким трудом.