Право быть настоящим

Прошла неделя. Неделя с тех пор, как Джекс вернулся и трудно было не заметить перемены. Он всё так же подшучивал над всеми, как и раньше, и подкалывал при каждом удобном случае, но теперь в его словах не было прежней остроты, способной ранить. Он перестал вечно цепляться к Гэнгл. Во всяком случае, так, как делал это раньше. Его шутки в её сторону стали мягче, почти дружескими, и однажды он даже мельком похвалил её новый рисунок, чем ввёл беднягу в состояние полнейшего шока. С Зубл он тоже больше не конфликтовал по пустякам: пара-тройка перепалок за эту неделю всё же случилась, но они больше напоминали дружеские подколы, чем настоящие ссоры. Рагата наблюдала за ним всё это время. И чем дольше она смотрела, тем яснее понимала: перед ней старый Джекс. Тот самый Джекс, которого она знала давным-давно, когда он только появился в цирке и ещё не успел натянуть на себя свою язвительную маску. Тот, кто дружил с Риббит и Кауфмо. Тот, кто ещё умел смеяться искренне, а не только криво усмехаться, издеваясь над всеми подряд. Она была рада. Правда, рада. Но где-то глубоко внутри, в уголке души, о котором она предпочитала не думать, зрело другое чувство. Зависть. Она завидовала Помни. Её настойчивости, её упрямству, её необъяснимой способности пробиваться сквозь стены, которые другие не могли даже поцарапать. Ведь Рагата знала Джекса намного дольше. Она была рядом с ним ещё тогда, когда он был прежним. Она видела, как он менялся, как закрывался, как отталкивал всех, кто пытался помочь. И она ничего не смогла сделать. Просто стояла в стороне, злилась — сначала на него, потом на себя, — и ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы вернуть его обратно. А Помни смогла. Помни, которая появилась здесь позже всех, сделала то, на что у Рагаты не хватило ни смелости, ни упрямства, ни чего-то ещё, чему она не знала названия. «Какая же ты всё-таки мерзкая», — думала Рагата, сидя ночью одна в пустом баре. Зубл давно ушла, оставив после себя чистые бокалы и тишину. Только одна лампа горела над стойкой, бросая на стены длинные, искажённые тени. «Завидуешь той, кто сделал то, на что у тебя самой никогда не хватало духу. Вместо того чтобы радоваться за обоих, ты сидишь здесь и жалеешь себя. Стараешься быть хорошей для всех, а на деле только и можешь, что злиться и копить обиды. Противно». Она опустила взгляд на стойку и вздохнула. Она сама себе была противна. И от этого становилось только хуже. Дверь позади неё тихо скрипнула. Рагата обернулась и увидела знакомый высокий силуэт, замерший в проёме. Фиолетовый мех, длинные уши, розовый комбинезон. Джекс. Он явно не ожидал кого-то здесь застать в такой час. Пришёл просто выпить — не потому, что хотелось пить, в цирке это чувство было скорее данью привычке, чем реальной необходимостью. Просто бар был открыт, выпивка в свободном доступе, а ночь — самое подходящее время, чтобы побыть одному. Но, как выяснилось, эта идея посетила не только его голову. — О, — произнёс он, приподняв бровь и окидывая взглядом пустой бар. — А ты чего здесь сидишь в темноте? Полуночничаешь? Рагата слабо улыбнулась, но улыбка вышла какой-то вымученной. Джекс заметил это — он вообще в последнее время стал замечать такие вещи чаще, чем ему хотелось бы. — Что-то вроде того, — ответила она. — Не спится. Он прошёл за стойку, достал с полки первую попавшуюся бутылку, плеснул себе в стакан и устроился на высоком стуле — не рядом с ней, а через один, соблюдая привычную дистанцию. Сделал глоток и покосился на Рагату. Что-то было не так. Она сидела ссутулившись, плечи опущены, взгляд направлен куда-то в тёмный угол, и весь её вид кричал о том, что она не просто «не спит», а прокручивает в голове что-то тяжёлое. Джекс мысленно взвесил варианты. Можно было сделать вид, что ничего не заметил. Можно было отпустить какую-нибудь шутку и начать разговор на любую тему. Это было бы проще всего — он всё ещё не привык лезть в чужие проблемы, да и не считал себя вправе это делать. Но с другой стороны, Рагата была не совсем чужой. Когда-то давно они дружили — ещё до того, как он всё испортил. И если она сидит здесь одна в пустом баре посреди ночи, значит, что-то действительно не так. Он вздохнул и всё же решился. — Выглядишь так, будто только что похоронила любимую золотую рыбку, — заметил он. — Что случилось? — Ничего, — Рагата покачала головой. — Просто задумалась. — О чём? О смысле жизни? — он хмыкнул. — Не советую. Начнёшь — не остановишься. Рагата слабо усмехнулась, но усмешка быстро погасла. Она повертела пустой бокал, стоявший перед ней, и вдруг сказала, глядя не на него, а куда-то в тёмный угол бара: — Я завидую Помни. — Она сделала паузу. — Ужасно, да? Она сделала то, чего я не смогла. Я знаю тебя дольше, а она появилась позже всех, и всё равно... стала единственной, кто смог достучаться до тебя. Не я. Она. Джекс замер, не донеся стакан до губ. Он ожидал чего угодно, но не этого. На секунду в голове мелькнула привычная мысль — отшутиться, свести всё к неловкой шутке, потому что разговор принимал слишком серьёзный оборот. И он почти поддался этому порыву. Усмехнулся — чуть шире, чем следовало, и наклонил голову набок. — Погоди-ка, — протянул он с наигранной подозрительностью. — Ты что, влюбилась в меня? Поэтому завидуешь? Рагата медленно повернула голову и посмотрела на него. В её единственном глазу читалось такое неподдельное, искреннее недоумение, смешанное с усталым раздражением, что Джекс тут же понял: шутка не зашла. Она смотрела на него как на идиота. Молча. Долго. Очень выразительно. — Ладно, — Джекс отвёл взгляд первым и поднял руки в примирительном жесте. — Понял. Не влюбилась. Шутка не удалась. Забудь. Рагата вздохнула и снова уставилась в свой бокал. — Дело не в этом, — сказала она тихо. — Дело в том, что я ничего не сделала. Всё это время я злилась. Сначала на тебя. Думала: какого чёрта ты творишь? Почему отталкиваешь всех, кто хочет тебе помочь? А потом поняла, что злюсь на себя. Потому что я ничего не сделала. Я просто стояла в стороне и ждала, что ты сам придёшь в норму. А ты не приходил. И становилось только хуже. — Она горько усмехнулась. — Я стараюсь быть хорошей для всех, но видимо, у меня это плохо получается. Мерзко. В баре повисла тишина. Джекс убрал локти со стойки и выпрямился на стуле. Усмешка сползла с его лица, уступив место чему-то более серьёзному. Он покрутил стакан в пальцах, глядя, как остатки выпивки перекатываются по донышку, и несколько секунд просто молчал. Рагата уже решила, что он не ответит, когда он вдруг заговорил — негромко, без привычной насмешки: — Слушай... — он осёкся, явно не зная, как продолжить. Нога забарабанили по полу в нервном жесте. — Ну, это... то, что ты там говорила. Про «мерзкая» и всё такое. Это... не так, в общем. Он поморщился, будто слова давались ему с трудом, как будто каждое из них приходилось выковыривать откуда-то силой. — Короче. Ты не мерзкая. Ты... нормальная. Даже слишком. И то, что ты не смогла до меня достучаться тогда — это не твоя вина. Я сам никого к себе не подпускал. Специально. Старался изо всех сил, чтобы никто не лез. Так что если кого и винить, то меня, а не себя. Ясно? Он замолчал и уставился в стакан, избегая её взгляда. Вид у него был такой, будто он только что выдал что-то до ужаса личное и теперь искренне жалел, что вообще открыл рот. Поддержка явно не была его сильной стороной. Рагата смотрела на него, не зная, что сказать. От неожиданности она даже забыла про свои мрачные мысли. Джекс — тот самый Джекс, который ещё несколько месяцев назад скорее язвительно усмехнулся бы и прошёл мимо, — сидел рядом и пытался её подбодрить. Коряво, неуклюже, через силу, но пытался. — Спасибо, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучало искреннее удивление. — Я... если честно, не ожидала. Спасибо, Джекс. Он небрежно махнул рукой, всё ещё не глядя на неё. — Ага. Не за что. Забудь. — Нет, правда, — она чуть подалась вперёд. — Ты... ты сейчас серьёзно это сказал? Мне? — Я что, похож на того, кто стал бы тратить время на несерьёзные разговоры посреди ночи? — буркнул он и сделал глоток из стакана. — Просто... хватит уже себя грызть. Бесит. Рагата почти улыбнулась. Почти — потому что внутри всё ещё было тяжело, но теперь к этой тяжести примешивалось что-то другое. Что-то похожее на облегчение. Она перевела взгляд на Джекса. Он всё ещё сидел, уставившись в стакан, не зная стоило ли ему вообще говорить что-то такое. И почему-то именно это — его неловкость, его корявая, неуклюжая попытка поддержать — заставило её задуматься. Он изменился. Не просто стал мягче или перестал огрызаться — нет, что-то в нём сдвинулось на более глубоком уровне. И она прекрасно знала, благодаря кому. — Ты изменился, — сказала она задумчиво, уже без прежней горечи. — Я серьёзно. Не просто стал прежним, а именно изменился. Правда я пока не могу дать этим изменениям конкретных названий, но они чувствуются. Джекс хмыкнул. — Ну, если ты собралась проводить психоанализ, то я, пожалуй, пас. — Я серьёзно, — Рагата слегка нахмурилась. — Я тоже, — он пожал плечами, всё ещё избегая её взгляда. — Не знаю я, что тебе сказать. Может, просто надоело быть тем, кем я был. Может, понял, что так дальше нельзя. Может, и то и другое. — А может, кто-то помог это понять, — добавила она мягко. Джекс ничего не ответил, но нервный стук его ноги по полу вдруг на секунду стих. Рагата заметила это. И ещё кое-что заметила — как при упоминании Помни, пусть даже косвенном, его плечи чуть расслабились, а в лице что-то неуловимо смягчилось — Знаешь, — сказала она, и теперь в её голосе не было ни зависти, ни горечи, только спокойное любопытство, — я никогда не видела, чтобы ты на кого-то так реагировал. Даже с Риббит и Кауфмо — ты был другим. Хорошим, но другим. А с ней... Она сделала паузу, подбирая слова. — С ней ты будто... не знаю. Становишься мягче. — Не говори глупостей, — буркнул Джекс. — Это не глупости, — возразила она спокойно. — Ты просто не хочешь этого признавать. Но я это вижу. Он открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся. Что-то в её словах задело его — не больно, но глубоко. Он покрутил стакан в пальцах и после долгой паузы заговорил — тише, чем обычно, и без привычной усмешки: — Я не знаю, как это объяснить. С ней всё иначе. Я говорил ей прямо в лицо, что мы не друзья и никогда ими не были. Думал, она отступится, обидится, перестанет пытаться. А она... — он осёкся, и на его губах появилась тень улыбки – слабая, почти невесомая, но настоящая. — Она возразила, сказав, что знает, что это неправда и осталась рядом. Даже когда я рассеялся, она не бросила. Приходила каждый день. Сидела там, в подвале, и разговаривала со мной, хотя не знала, слышу я её или нет. Он замолчал и опустил взгляд на стакан. Улыбка всё ещё держалась на его губах — мягкая, почти застенчивая, совершенно не вяжущаяся с тем Джексом, которого Рагата привыкла видеть последние годы. И именно эта улыбка стала последней каплей. Рагата смотрела на него, видела это выражение лица и вдруг всё поняла. То, о чём она догадывалась и раньше, но не решалась выразить словами. Теперь это было очевидно. — Джекс, — произнесла она ровно. — А она тебе нравится? Реакция была мгновенной. Джекс поперхнулся воздухом — настолько резко, что закашлялся, стукнув стаканом о стойку. Уши дёрнулись, и он резко развернулся к Рагате всем корпусом. — Что? — переспросил он, хотя прекрасно всё расслышал. Голос прозвучал громче, чем он рассчитывал, и в нём явственно прорезались оборонительные нотки. — Помни, — повторила Рагата с невозмутимостью, которая сейчас откровенно его бесила. — Она тебе нравится? — С чего ты вообще это взяла? — Джекс прищурился и отвёл взгляд. Его пальцы сами собой начали выбивать быструю, нервную дробь по стойке. — Просто догадка, — Рагата пожала плечами. — Ну так? — Нет! — он произнёс это слишком резко, слишком громко, и сам понял, что переборщил. Помолчал секунду, потом добавил уже тише, но всё ещё с нажимом: — Нет, с чего ты вообще... я просто... это другое. Она... она просто... — Просто что? — Рагата слегка приподняла бровь. Джекс раздражённо выдохнул и запустил пальцы в мех на затылке. — Она просто... не отстаёт от меня, ясно? И ведёт себя как... как... — он явно пытался подобрать слово и не мог. — Не знаю. Как будто я чего-то стою. И я не знаю, что с этим делать, понятно? Это не значит, что она мне «нравится». Это просто значит, что я к такому не привык. И всё. Рагата молча смотрела на него. И в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. — Ясно, — сказала она наконец, и в её голосе не было ни насмешки, ни осуждения. — Что тебе ясно? — буркнул Джекс, всё ещё не глядя на неё. — Всё ясно, — она чуть улыбнулась. — Можешь не продолжать. Джекс раздражённо фыркнул, схватил стакан и допил остатки одним глотком. Он всё ещё хмурился, но лицо слегка порозовело — предательская деталь, которую он не мог контролировать. Рагата взяла свой пустой бокал, повертела его в руках и поставила обратно. — Тогда не вздумай её отпускать, — сказала она. Джекс ничего не ответил. Он только отвёл взгляд, чувствуя непривычное смущение. В баре повисла тишина, но теперь она не была тяжёлой. Скорее, задумчивой. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он наконец, поднимаясь со стула. Уже у двери он обернулся и бросил короткий взгляд на Рагату. — И... ты это. Не напивайся тут. Пускай мы и в цифровом мире, но действие алкоголя тут почему-то такое же, как в реальности. Не хватало ещё, чтобы ты завтра пьяная шаталась по цирку. Рагата тихо усмехнулась. — Принято. Спокойной ночи, Джекс. — Ага, — бросил он уже от двери. — Спокойной. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Рагата осталась одна в пустом баре, но теперь одиночество не казалось таким давящим.

***

Джекс вернулся в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Пару секунд он просто стоял так, глядя в потолок и слушая тишину. А потом одним резким движением оттолкнулся от двери, сделал два шага до кровати и рухнул на спину, раскинув руки. Он закрыл лицо ладонью и слегка скривился. Щёки всё ещё горели — предательски, по-дурацки, и он был рад, что никто не видит его сейчас. Внутри снова появилось это странное чувство. То самое, которое он уже несколько дней безуспешно пытался игнорировать, засовывая поглубже и притворяясь, что ничего не происходит. Но теперь, после разговора с Рагатой, после её прямого вопроса, врать самому себе больше не получалось. Чёрт. Он убрал руку с лица и уставился в потолок. В голове крутились мысли — обрывочные, сумбурные, совершенно не желавшие складываться в целостную картину. Как так вообще вышло? Когда он успел? И главное — что за глупости? Влюбиться здесь, в цифровом мире, когда ты даже не настоящий человек, а всего лишь копия, набор пикселей и строк кода? Разве можно считать эти чувства настоящими? Он перевернулся на бок и нахмурился. Но если это не настоящее, то как тогда объяснить всё то, что он испытывает рядом с ней? Когда она улыбается, на душе становится тепло и спокойно — так, как не было уже очень, очень давно. Когда она садится рядом — как тогда, за пианино, — или просто касается его руки, он чувствует себя до ужаса смущённым, как какой-то подросток, впервые столкнувшийся с тем, что кто-то ему небезразличен. Когда она плачет, у него в груди всё сжимается до боли, и единственное, чего ему хочется — сделать так, чтобы она больше никогда не плакала. Когда вообще это началось? Может, тогда, когда его обидные и жестокие слова не возымели эффекта и не заставили её возненавидеть его? Может, когда она пробилась к нему в сознание и увидела всё его прошлое, но не отвернулась? Может, когда он, будучи рассеявшимся, слышал её голос каждый день и постепенно понимал, что этот голос — единственное, что удерживало его от полного исчезновения? Он не знал. Да это уже и неважно. Важно было только то, что это случилось. Он влюбился. По-настоящему, глупо, безнадёжно. И он совершенно не представлял, что с этим делать. Джекс снова перевернулся на спину и уставился в потолок. В комнате было тихо. Он лежал и думал о том, что никогда в жизни — ни в реальной, ни в этой, цифровой, — не чувствовал ничего подобного. И от этого было страшно. Потому что если эти чувства настоящие, значит, он снова стал уязвимым. А уязвимость — это то, чего он боялся больше всего на свете. Но с другой стороны... Может, в этот раз всё будет иначе? Он вздохнул и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра он снова увидит её — маленькую, нелепую, в дурацком колпаке. И снова почувствует это. И, наверное, снова ничего не скажет. Потому что он всё ещё трус, когда дело касается таких вещей. Но, по крайней мере, теперь он перестал врать самому себе.