Право быть настоящим

Несмотря на все перемены, произошедшие в цирке за последнее время, приключения Кейна никуда не делись. Да и не могли деться, в конце концов, именно для этого он и был создан. Запрещать ему делать то, что он любил, было бы просто жестоко. Все это понимали. Да и чем ещё заниматься в цирке целыми днями? Кейн, впрочем, и сам изменился. Он стал продумывать приключения более тщательно, чаще заглядывал в ящик предложений и внимательнее прислушивался к тому, чего на самом деле хотели остальные. Теперь каждое приключение было не просто чередой хаотичных испытаний, а чем-то, во что он вкладывал душу. Иногда он даже участвовал в них сам. И это, пожалуй, было самой неожиданной переменой из всех. С такими нововведениями даже Зубл перестала пропускать приключения. Раньше она запиралась в своей комнате при одном только намёке на очередную вылазку, а теперь ходила вместе со всеми и даже, кажется, получала от этого удовольствие. Сегодняшнее приключение было вытащено из ящика предложений. «Исследование заброшенной больницы» — гласила карточка, и Кейн, прочитав её, пришёл в полный восторг. Все разбились на пары — Джекс и Помни, Гэнгл и Зубл, а сам он отправлялся вместе с Рагатой и Королёром. Цель была простая: исследование и интересное времяпрепровождение. Никаких ловушек, никаких испытаний, просто атмосфера, ради которой в реальности люди и ходят по заброшенным местам. Больница, созданная Кейном, выглядела до жути убедительно: длинные тёмные коридоры, обшарпанные стены с облупившейся краской, тусклые лампы, которые то моргали, то гасли совсем. Где-то капала вода, где-то поскрипывали двери, и каждый звук отдавался гулким эхом. Пахло сыростью и чем-то медицинским — спиртом, лекарствами, старой пылью. Кейн явно постарался на славу. Пары разошлись в разные стороны, и теперь Джекс с Помни шли по одному из коридоров. Точнее, Помни шла впереди, с интересом оглядываясь по сторонам, а Джекс неторопливо шагал позади, закинув руки за голову. Она выглядела на удивление довольной, даже слишком довольной для человека, который бродит по заброшенной больнице с соответствующей мрачной атмосферой. Её энтузиазм буквально искрил в воздухе. Джекс прищурился, и на его лице медленно расплылась понимающая ухмылка. — Дай угадаю, — протянул он лениво. — Это было твоё предложение, верно, ютуберша? Помни слегка хмыкнула, не оборачиваясь. Она провела рукой по облупившейся стене, разглядывая старый плакат с какими-то медицинскими схемами, и ответила: — Мог бы и не спрашивать, раз знаешь ответ. — Она бросила на него короткий взгляд через плечо. — И не называй меня ютубершей. Я же говорила: никто эти ролики не смотрел. По большей части я это делала для себя. — Для себя, — повторил он с усмешкой. — И что же такого интересного в том, чтобы бродить по старым развалюхам в одиночку? — Тебе правда интересно? — она покосилась на него. — Ну, раз спросил, значит интересно, — он пожал плечами. — Или ты думаешь, я из вежливости вопросы задаю? Помни на мгновение задумалась, потом остановилась у очередной двери и прислонилась к косяку. Она не привыкла рассказывать о себе — там, в реальности, её истории никому не были нужны. Но Джекс спрашивал, и в его голосе не было насмешки. Только любопытство. Настоящее. — Там, в реальности, я часто чувствовала себя не на своём месте, — сказала она, глядя куда-то в темноту коридора. — Как будто всё, что я делаю, никому не нужно. А когда я ходила по заброшенным местам и снимала видео — это было что-то моё. Что-то, что я делала просто потому, что мне это нравилось. И неважно, что никто не смотрел. — Она помолчала, потом добавила тише: — И ещё там было очень тихо. В хорошем смысле. Никто не ждал от тебя ничего, не требовал, не оценивал. Только ты и старые стены. Мне это нравилось. Джекс ничего не ответил. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на неё. — Ну что, — сказал он наконец, — Кейну удалось тебе угодить? Помни перевела взгляд на него и улыбнулась — тепло, почти по-детски. — Честно? Круто. Кейн постарался. Здесь всё такое... настоящее. — Ну, он у нас теперь ответственный организатор, — Джекс усмехнулся. — Ящик предложений, бережное отношение к чувствам участников. Кто бы мог подумать. — Мне кажется, он просто хотел сделать что-то хорошее, — сказала Помни. — После всего, что случилось, он многое переосмыслил. Как и все мы. Она двинулась дальше по коридору, и Джекс пошёл следом. Помни подошла к очередной двери, взялась за ручку и дёрнула. Дверь не поддалась. Она нахмурилась. — Хм... заперто. Джекс подошёл ближе и окинул взглядом табличку на двери: «Рентгеновский кабинет. Посторонним не входить». — Ну вот, — он скрестил руки на груди. — Видимо, не судьба. Пошли дальше. – он развернулся, собираясь идти дальше. Но не успел он договорить, как за спиной у него раздался тихий металлический щелчок. Джекс повернулся и опустил взгляд. Помни уже стояла с довольным видом, а в руке у неё была невидимка — тонкий металлический штырёк, которым она только что ловко поддела замок. Дверь со скрипом приоткрылась. Джекс прищурился. — Ты умеешь взламывать замки? — он медленно перевёл взгляд с двери на неё. — Серьёзно? Вандалка, что ли, какая-то? — Ой, да ладно тебе, — Помни закатила глаза и убрала невидимку обратно. — Я не вандалка. Просто когда постоянно лазаешь по заброшенным зданиям, поневоле учишься открывать замки. Иногда это единственный способ попасть внутрь. — Ага, — протянул Джекс, не сводя с неё изучающего взгляда. — Значит, проникновение со взломом. У тебя, оказывается, богатое криминальное прошлое. Может, мне стоит держаться от тебя подальше? — Ну да, я опасная преступница, — она фыркнула и толкнула дверь плечом. — Угоняю поезда, граблю банки, а в свободное время исследую заброшенные больницы. Берегись. — Угоняешь поезда? — Джекс шагнул за ней в тёмное помещение. — В тебе метр с кепкой, ты до рычага-то дотянешься? — Иди ты, — буркнула она, но в голосе слышалась улыбка. – Я не виновата, что здесь я такого маленького роста. Помни включила фонарик и осмотрелась. Они оказались в рентгеновском кабинете. В центре стоял громоздкий аппарат с потухшим экраном и панелью управления, покрытой слоем пыли. Рядом — высокая стойка с защитным фартуком из просвинцованной резины, пожелтевшим от времени. Вдоль стены тянулся длинный стол для снимков, на котором ещё лежали несколько старых рентгенограмм — пожелтевшие плёнки с размытыми очертаниями костей. В углу – раковина с ржавым краном. На стене висела таблица с анатомическими схемами, выцветшая и потрёпанная по краям. Окно в дальнем конце кабинета было разбито, и ветер слегка шевелил край занавески. — Ого, — выдохнула Помни, направляя луч фонарика на аппарат. — Смотри, рентгеновский кабинет. Выглядит так, будто здесь всё бросили прямо во время работы. — Или будто кто-то специально всё так обставил, чтобы такие любители острых ощущений, как ты, визжали от восторга, — хмыкнул Джекс, подходя к столу со снимками. Он взял одну из плёнок, стряхнул с неё пыль и поднёс ближе к свету. — Чей-то снимок черепа. Мило. Помни тем временем уже склонилась над панелью управления аппарата, разглядывая старые кнопки и тумблеры. — Ты ведёшь себя так, будто это не декорации Кейна, а настоящая находка, — заметил Джекс, бросив снимок обратно на стол. — А какая разница? — она обернулась к нему с улыбкой. — Всё равно интересно. Здесь столько деталей... Кейн явно не пожалел времени. Джекс хотел было ответить, но осёкся. Он заметил, как от сквозняка дверь за их спинами начала медленно двигаться. В следующую секунду раздался громкий хлопок. Дверь захлопнулась. Помни бросилась к ней, дёрнула ручку — без толку. Дёрнула ещё раз, сильнее — та не поддалась. Она нахмурилась, вытащила невидимку и попыталась поддеть замок, но спустя несколько секунд замерла и покачала головой. — Замок заело, — сказала она с досадой. — Наверное, механизм внутри сместился. Невидимкой тут не поможешь. — То есть мы заперты, — резюмировал Джекс. — В рентгеновском кабинете. В заброшенной больнице. Прекрасно. Он обвёл комнату взглядом, потом пожал плечами и направился к столу для снимков. Смахнул с него пыль рукой и присел на край. — Ну, рано или поздно остальные заметят, что нас нет, и пойдут искать, — сказал он. — Думаю, можно просто подождать. Помни кивнула и села рядом с ним. Некоторое время они молчали. Тишина была почти осязаемой, только ветер завывал в разбитом окне да где-то мерно капала вода. Джекс смотрел перед собой, но мысли его были далеко. Он думал о ней — о том, как она сидит рядом, о том, как спокойно ей, кажется, было в этой заброшенной больнице, о том, как она улыбалась, когда говорила о своих вылазках. И вопрос, который он даже не успел обдумать, сам собой сорвался с губ: — Слушай... а ты когда-нибудь была в отношениях? Помни моргнула и перевела на него взгляд — удивлённый, но не возмущённый. — С чего вдруг такие вопросы? Джекс осознал, что только что ляпнул, лишь мгновение спустя. Он отвёл взгляд и пожал плечами, пытаясь сделать вид, что это было обычное любопытство. — Не знаю, — буркнул он. — Просто спросил. Мы заперты здесь, делать нечего. Если не хочешь — не отвечай. Помни смотрела на него ещё секунду, потом перевела взгляд на старый аппарат и спокойно ответила: — Был. Но это не самый лучший пример. Джекс насторожился. Что-то в её тоне заставило его напрячься. — В смысле «не самый лучший»? — В прямом, — она пожала плечами. — Я тогда училась в универе. Не особо общительная, сама по себе — в общем, всё как обычно. А тут вдруг появился он. Сам подошёл, сам обратил на меня внимание. Сказал, что я интересная, что хочет встречаться. Я тогда не понимала, что на такое внимание не стоит соглашаться просто потому, что его тебе наконец-то кто-то дал. Она сделала короткую паузу. Джекс слушал, не перебивая. — Сначала всё было хорошо. Даже отлично. Он казался внимательным, заботливым. Идеальным, можно сказать. А потом начал меняться. Сначала по мелочам — критические замечания, недовольство тем, как я одеваюсь, что говорю, с кем общаюсь. Потом сильнее. Говорил, что я никчёмная, что без него я ни на что не способна, что мне стоит быть благодарной уже за то, что он вообще со мной. Его пальцы медленно сжались в кулаки. — А я терпела, — продолжила она всё так же спокойно. — Думала, что так и должно быть. Что он прав. Знаешь, когда тебе каждый день говорят одно и то же, ты в конце концов начинаешь в это верить. А потом он начал распускать руки. Джекс замер. Внутри у него что-то вспыхнуло — острое, горячее, совершенно неконтролируемое. Он почувствовал, как челюсть сжимается почти до скрипа, и заставил себя вдохнуть. Медленно. Через нос. И в этот момент, на фоне закипающей злости, в голове начали всплывать картинки. Как Помни вздрагивает, когда Кейн в порыве энтузиазма берёт её под руку, чтобы показать цирк. Как она отступает на шаг, когда Рагата тянется к ней, чтобы просто дружески коснуться. Как она уклоняется от его собственных резких жестов, когда он по привычке взмахивает руками во время очередной колкой шутки. Он помнил всё это. Помнил, но не придавал значения. А теперь кусочки пазла сложились в чёткую, уродливую картину. — Я... — он запнулся. Голос прозвучал глуше, чем ему хотелось бы. — Чёрт. Прости. Я не должен был спрашивать. Помни покачала головой и посмотрела на него — мягко, без тени обиды. — Ничего страшного, — сказала она. — Это было давно. Сейчас всё в порядке. Она действительно выглядела спокойной. Кажется, этот фрагмент её жизни она уже давно приняла как факт, что, да, такое было и больше не рефлексировала на счёт этого. — А у тебя? — вдруг спросила она, выводя его из оцепенения. — Была девушка? Джекс моргнул, возвращаясь в реальность. — Нет, — ответил он коротко. — Не сложилось как-то. — Совсем? — Совсем, — он пожал плечами и уставился в стену. — Наверное, ещё не встретил нужного человека. Повисла пауза. Помни не спешила её заполнять. Она сидела рядом и молчала. А потом вдруг заговорила — тихо, задумчиво, словно размышляя вслух: — Знаешь... — сказала она, глядя куда-то на старый аппарат, без особого стеснения, словно просто размышляла вслух. — Если здесь когда-нибудь появится человек, с которым ты захочешь быть... ему повезёт. Хоть и явно будет не просто. Джекс медленно повернул голову и посмотрел на неё. Помни не смотрела в ответ — её взгляд всё ещё был направлен на старый аппарат. Она сказала это легко, почти не задумываясь, и, кажется, только теперь начала осознавать, как её слова могли прозвучать. Он продолжал смотреть на неё. На её профиль, освещённый тусклым светом фонарика, на то, как ветер из разбитого окна слегка шевелил её волосы. И внутри у него что-то дрогнуло — тёплое, незнакомое, пугающее своей силой. Он не знал, сколько времени прошло. Может, несколько секунд. Может, целая вечность. А потом он вдруг подался вперёд — медленно, почти неосознанно, повинуясь порыву, который был сильнее всех его страхов вместе взятых. Его рука сама собой поднялась и коснулась её щеки — осторожно, едва ощутимо, будто она была сделана из стекла. Помни замерла. Её глаза слегка расширились, на щеках проступил лёгкий румянец, но она не отстранилась. Просто смотрела на него — молча, удивлённо, но без страха. Он замер в паре сантиметров от неё. Так близко, что чувствовал её дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. — Помни... — начал он, и голос прозвучал хрипловато. — Я... Что он хотел сказать? Что она ему небезразлична? Что он думает о ней больше, чем стоило бы? Что она — единственная, кто смог до него достучаться за все эти годы? Он не успел. В коридоре послышались шаги. Кто-то приближался и судя по звуку, не один. Джекс тут же отдёрнул руку и отстранился, чувствуя, как щёки снова предательски заливает румянец. Помни тоже отодвинулась — чуть более резко, чем обычно, и на её лице отразилась смесь смущения и лёгкого разочарования от того, что их прервали. — Эй! — раздался голос Кейна из-за двери. — Вы там? Дверь заклинило? Джекс выдохнул — то ли с облегчением, то ли с досадой — и поднялся со стола. — Да, мы здесь! — крикнул он в ответ. — Замок заело. Можешь открыть? — Сейчас-сейчас! — Кейн завозился с той стороны. Послышался щелчок, потом ещё один, потом дверь с громким скрежетом отворилась. На пороге стояли Кейн, Рагата и Королёр. Кейн сиял так, будто только что лично спас их от верной гибели. — А мы вас обыскались! — объявил он. — Вы целы? — Целы, — буркнул Джекс, отводя взгляд. — Просто ждали, пока нас найдут. Он быстро взял себя в руки — расправил плечи, нацепил привычную расслабленную усмешку, закинул руки за голову. Джекс умел притворяться, когда нужно, и сейчас он делал это почти безупречно. Почти. — Отлично! Тогда пойдёмте обратно, Гэнгл с Зубл уже у выхода. Все двинулись к выходу. Джекс и Помни пошли следом за остальными, но уже через несколько шагов Рагата поравнялась с Помни и заговорила с ней о чём-то — кажется, спрашивала, не было ли страшно в запертом кабинете. Помни отвечала что-то про замок и сквозняк, но Рагата слушала её невнимательно. Её взгляд задержался на лице подруги — на всё ещё заметном румянце, который никак не желал сходить со щёк. Рагата слегка нахмурилась. Потом перевела взгляд на Джекса — тот шёл чуть впереди, закинув руки за голову, с абсолютно невозмутимым видом, и даже не оборачивался. Слишком невозмутимым. Она ничего не сказала, но её единственный глаз прищурился, а на губах промелькнула тень понимающей улыбки. Похоже, разговор в баре неделю назад не прошёл даром. И, похоже, кое-что с тех пор изменилось.

***

Вечер того же дня накрыл цирк тишиной. Приключение в заброшенной больнице давно закончилось, все разошлись по своим комнатам, и только в комнате Помни всё ещё горел свет. Она сидела на кровати, поставив локти на колени и спрятав лицо в ладонях. В голове безостановочно прокручивалось всё, что произошло в рентгеновском кабинете. Каждая деталь, каждое слово, каждое движение — всё это снова и снова всплывало перед глазами, и она никак не могла заставить себя перестать об этом думать. Что вообще на неё нашло? Сказать такое — «если здесь появится человек, с которым ты захочешь быть, ему повезёт». Зачем? Зачем она это ляпнула? Ведь она же сама себе дала слово: пока не время. Он только вернулся. Только начал пытаться перестать прятаться за своей маской и быть собой — настоящим, без притворства. Только начал учится не бояться сближаться с людьми. Ни к чему его нагружать ещё и этим. Она боялась, что это может всё усложнить, запутать его или, что ещё хуже, заставить снова закрыться в себе. Он ведь и так проходит через многое, преодолевая старые страхи и ей казалось, что сейчас самое важное — просто быть рядом, а не добавлять к этому ещё и романтические переживания. К тому же она по-прежнему не была уверена во взаимности. Конечно, были моменты, когда ей казалось, что всё очевидно: его взгляды, задерживающиеся на ней чуть дольше обычного, его внезапное решение научить её играть на пианино, его растерянность, когда она оказывалась слишком близко. Но внутреннее сомнение никуда не уходило. Ей казалось, что она просто выдаёт желаемое за действительное. Времени здесь было предостаточно — вечность, в буквальном смысле. Она могла бы подождать. Хотела подождать. Так почему вдруг сказала то, что сказала? Неужели на неё так подействовал разговор о бывших отношениях? Или атмосфера этого странного, тёмного кабинета, где они сидели вдвоём, плечом к плечу, отрезанные от всего остального мира? Она не знала. И, что самое главное, — что это вообще было в конце? Он же не собирался ей... признаться или... поцеловать её? При этой мысли лицо Помни вспыхнуло, и она со стоном упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Сердце колотилось так, будто она всё ещё сидела в том кабинете, а не лежала в своей комнате. Она вроде бы знала ответ. Знала, что он хотел что-то сказать — что-то важное, что-то, что вертелось у него на языке и никак не могло сорваться. Но какая-то часть её упорно отказывалась в это верить. Может, защищалась. Может, боялась ошибиться. Может, просто не хотела обнадёживать себя раньше времени. Из всех возможных людей, даже там, в реальности, в которых можно было влюбиться, она выбрала именно его. Джекс. Упрямый, колючий, язвительный, временами совершенно невыносимый. Человек, который большую часть их знакомства только и делал, что пытался держать её на расстоянии. Который прятал свои настоящие чувства за семью замками и реагировал на любую искренность как на угрозу. С ним было трудно. С ним всегда было трудно. И любой на её месте давно бы уже отступился, решив, что овчинка выделки не стоит. Она знала, что внутри он другой. Она видела это — там, в его сознании, когда пробилась к нему сквозь темноту. Она видела его воспоминания, его страхи, его настоящего, спрятанного под слоями сарказма и защитных механизмов. Он был хорошим. Добрым, заботливым, неравнодушным. Но он был сложным. Таким сложным, что любой нормальный человек давно бы отступился. Она перевернулась на спину, прижала к себе подушку и уставилась в потолок. Край наволочки коснулся её губ, и она слегка прикусила его, погружённая в свои мысли. И ей вроде бы не было в тягость. Иначе бы она давно отвернулась от него, ещё тогда, когда он в лицо говорил ей, что они не друзья и никогда ими не были. Но она не отвернулась. Ей казалось, что таких, как он, должны выбирать те, у кого всё в порядке с головой и с жизнью. У кого нет собственных травм и страхов, кто может стать для него надёжной опорой. А у неё самой — полный набор тараканов. Своих проблем хватало с головой, куда уж тут браться за чужие... Хотя... может, именно поэтому? Может, именно поэтому её потянуло к нему? Потому что она сама знала, каково это — чувствовать себя сломанной. Потому что она понимала его страхи, даже когда он не говорил о них вслух. Потому что они оба знали, что такое боль. Она лежала и думала о нём. О том, какой он на самом деле. Как он неуклюже пытается поддержать. Как он краснеет, когда она садится слишком близко, и пытается это скрыть за ворчанием. Как он играл для неё на пианино — сосредоточенный, настоящий, без маски. Как он смотрит на неё иногда — долгим, внимательным взглядом, который она чувствует, даже когда не видит. Как он опустился на колено в баре, обнял её и сказал, что больше не хочет видеть её слёз. Как он спросил её о бывшем и злился, искренне, по-настоящему, за неё, хотя она уже давно отпустила ту историю. Он был милым. Нет, не в том смысле, в каком это слово обычно используют. Он не был милым в привычном понимании — он не говорил комплиментов, не дарил цветов, не делал ничего из того, что показывают в романтических фильмах. Но он был милым в том, как хмурился, когда волновался. В том, как неуклюже пытался её учить играть на пианино. В том, как сказал «Не глупо», когда она призналась, что поставила пианино в кафе, чтобы стать к нему ближе. В том, как сидел с ней в пустом баре и неумело, коряво, но искренне пытался подбодрить. В том, как его лицо предательски розовело, стоило ей сказать что-то неоднозначное. Дурак. Милый, невыносимый, смешной дурак. Она вздохнула и закрыла глаза. Впервые за этот долгий, запутанный вечер мысли перестали метаться. Она всё ещё не знала, что будет дальше. Всё ещё боялась спугнуть то, что только зарождалось. Но теперь, по крайней мере, она перестала спрашивать себя «почему он». Потому что ответ был проще, чем ей казалось. Потому что это был он.

***

Уснуть у неё так и не получилось. Впрочем, во сне они здесь не нуждались, но даже так лежать в кровати без дела ей почему-то не хотелось. Мысли всё равно крутились по кругу, не находя выхода, и оставаться с ними наедине в четырёх стенах стало невыносимо. Она села, потёрла глаза и решила просто прогуляться по шатру. Может, хоть так удастся немного развеяться. Она тихо выскользнула из комнаты и направилась в главный зал. В шатре царил полумрак, только редкие лампы горели вдоль стен, отбрасывая на пол длинные, размытые тени. Было тихо и пусто, все давно разошлись. Она сделала несколько шагов и вдруг замерла. Сверху доносилась музыка. Тихая, едва различимая, но безошибочно узнаваемая. Пианино. Она подняла голову и посмотрела в сторону балкона кафе. В мыслях тут же пронеслось его имя. Джекс. Кто ещё мог играть на пианино поздно ночью? Только он. Долго не думая, она поспешила наверх. Уже на нужном этаже Помни заставила себя идти медленно и как можно тише. Почему-то ей казалось, что если она просто войдёт, то спугнёт момент — тот самый, в котором он, наедине с клавишами, не притворяется и не прячется. Поэтому она остановилась у самого входа, прислонилась спиной к стене и стала слушать. Кажется, ей повезло и он только начал играть. Мелодия была красивая, плавная, и по первым нотам она её не узнала — что-то смутно знакомое, но ускользающее. А потом он запел. «Isn't she lovely / Разве не чудо? Isn't she wonderful / Разве не дивный свет? Isn't she precious / Разве не прелесть? Less than one minute old / Юности первый след. I never thought through love I'd find / Я и не знал, что смогу найти Someone as lovely, someone so kind / Ту, с кем так сладко душой цвести, But isn't she lovely, made from love / Но разве не прелесть из самой любви?» Помни узнала песню где-то к середине первого куплета — старую, известную, ту, что обычно ассоциировалась с чем-то светлым и тёплым. Она замерла, боясь пошевелиться, и просто слушала. Его голос звучал тихо, почти неуверенно, но в этой неуверенности было что-то до дрожи искреннее. Она стояла, прикрыв глаза, и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство, которому она пока не могла подобрать названия. Ей нравилось, как он поёт. Нравилось, что он вообще это делает — здесь, ночью, один, думая, что его никто не слышит. «Isn't she pretty / Разве не ангел? Truly the angel's best / Счастье в её чертах. Boy, I'm so happy / Я так бескрайне I have been heaven blessed / Счастлив на небесах. I can't believe what fate has done / Тьма отступила, пришла весна, Through all this darkness, she's the sun / В этом сиянье лишь ты одна. But isn't she lovely, made from love / Разве не прелесть, что сплетена из любви?» Во втором куплете она вдруг нахмурилась, самую малость, почти незаметно. Что-то было не так. Не с мелодией, не с голосом, а с самими словами. Они звучали немного иначе, чем она помнила. Она знала эту песню — старый, всеми любимый мотив, который был посвящён новорожденной дочери. Но Джекс пел её иначе. Словно... переделал под кого-то другого. Под кого-то, кто был для него «солнцем среди темноты». «Isn't she lovely / Разве не прелесть? Life and love are the same / Жизнь и любовь — одно Life is Pomni / Имя ей Помни The meaning of her name / Помнить нам суждено It could have not been done / Этого счастья не обрести Without the heart that she has won / Если бы сердца не смогла спасти That's so very lovely, made from love / Это так мило, ведь ты — из самой любви» Она замерла. Её имя. Он вставил её имя в песню. Не просто переделал слова под кого-то абстрактного — он пел про неё. Это было не случайно. Это не могло быть случайно. Сердце пропустило удар. Она перестала дышать, хотя здесь это и не было нужно. Её спина плотнее прижалась к холодной стене, пальцы сами собой сжались в кулаки. В голове стало пусто. Только его голос, всё ещё звучащий в ушах, и тишина, наступившая после последних нот. А потом — его вздох. Усталый, почти раздражённый. — Ну что за бред... Она едва не улыбнулась. Даже сейчас, после такого, он не мог просто взять и не обругать себя. Это было так в его духе, что на секунду ей стало легче. Он оставался собой. Тем самым Джексом, которого она знала. Просто теперь она знала о нём немного больше. Помни стояла, всё ещё прижимаясь спиной к стене, и пыталась осмыслить. Это не укладывалось в голове и одновременно казалось единственным, что имело смысл. Все эти дни, все эти моменты между ними — пианино, бар, приключения, его взгляды, его неуклюжие попытки поддержать, его румянец, который он так старательно прятал... Всё складывалось в одну картину. Она не выдавала желаемое за действительное. Она просто видела то, что было на самом деле. Но она не была готова встретиться с ним лицом к лицу. Не сейчас. Слишком много всего, слишком быстро. Она осторожно оттолкнулась от стены и попятилась к лестнице, но, разворачиваясь, не заметила вазу, стоявшую на тумбочке у входа и случайно её задела. Тонкий фарфор покачнулся с тихим, но в гробовой тишине оглушительно громким стуком. Помни замерла. Сейчас он выйдет. Сейчас он её увидит. А она не готова. Совершенно не готова. Но в следующую секунду мир вокруг неё дрогнул и сменился, как переключённый кадр. Она моргнула и вместо темного коридора перед ней оказался совсем другой уголок цирка. А напротив стоял Кейн. Помни уставилась на него во все глаза. — Кейн?! Как ты...? — О, я... — он замялся, явно подбирая слова. — Я увидел, что ты гуляешь по шатру, и хотел спросить, не нужно ли тебе чего. А ты вдруг быстро ушла в сторону кафе, и я... Он сделал неопределённый жест рукой. — В общем, я пошёл за тобой. И.. ну... — он опять замялся, обдумывая следующие слова. — В общем.. всё слышал. Честно, я и не знал, что у вас с Джексом.. — он не договорил, вовремя себя перехватив и тут же выпалил: — Я случайно, честное слово! Я уже хотел уйти, но потом заметил, как ты запаниковала, когда задела эту вазу, и понял, что ты, наверное, не хочешь, чтобы он знал, что ты всё слышала. — он выдержал короткую паузу и добавил чуть тише, с ноткой неуверенности: — Я надеюсь, что правильно тебя понял. Я... я всё ещё учусь понимать такие вещи. Человеческие чувства и всё такое. Иногда могу ошибаться. Помни молча смотрела на него. Кейн, тот самый Кейн, который когда-то с маниакальным энтузиазмом загонял их в безумные приключения, сейчас стоял перед ней, искренне переживая о том, правильно ли он считал её эмоции. Это было... неожиданно. И почему-то трогательно. — Ты не ошибся, — сказала она тихо, опуская взгляд. — Я правда не хотела, чтобы он меня увидел. Спасибо. Кейн просиял. Буквально. Его глаза вспыхнули ярче и он взмыл в воздух. — Правда? Ох, как я рад! А то я, знаешь, боялся, что опять что-то напутал. С людьми это бывает сложно. Вы иногда говорите одно, а имеете в виду совсем другое. Или не говорите ничего, а имеете в виду очень много. Хотя вот то, что имел ввиду Джекс было весьма очевидно. — он понял, что сморозил только спустя несколько секунд и быстро сказал: — Ой, прости. Сказал лишнего, да? Помни подняла на него взгляд. Её щёки слегка порозовели, но она не стала ни возражать, ни оправдываться. Она всё ещё пыталась осмыслить то, что произошло. — Я не знаю, что мне делать, — призналась она, и в её голосе не было ни драмы, ни надрыва. Только тихая, задумчивая растерянность. Кейн посмотрел на неё и, кажется, впервые за весь разговор заговорил без привычной экспрессивности: — Может, ничего. Хотя бы пока. Ты же сама сказала – ты не хотела, чтобы он узнал, что ты слышала. Может, тебе просто нужно время, чтобы всё обдумать. А он... — Кейн сделал паузу, подбирая слова, — он, наверное, тоже не совсем готов. Иначе бы не пел это в пустом кафе посреди ночи, а сказал бы лично тебе. Помни слабо улыбнулась. В словах Кейна был смысл. Неожиданно много смысла. — Ты становишься пугающе проницательным, — заметила она. — Я стараюсь! — Кейн тут же расцвёл, и его привычный энтузиазм вернулся на место. — Я вообще в последнее время много читаю и наблюдаю. Это очень интересно, оказывается, вся эта сложная система человеческих взаимодействий. Помни покачала головой, но улыбка с её лица так и не ушла. Она всё ещё чувствовала внутри трепет от услышанного, и это чувство, наверное, останется с ней на всю ночь. Но теперь, после разговора с Кейном, оно не казалось таким пугающим. Скорее, похожим на тихое, тёплое ожидание. На предвкушение того, что всё ещё может случиться. — Я, пожалуй, вернусь к себе, — сказала она. — Попробую всё-таки отдохнуть. — Хорошая идея! — Кейн кивнул. — И... Помни? — Да? — Я никому не скажу, — он провёл пальцами вдоль своей челюсти, имитируя жест «закрываю рот на замок». — И про песню, и про всё остальное. — Спасибо, — сказала она, и на этот раз её голос прозвучал по-настоящему тепло. Она развернулась и пошла в сторону своей комнаты. Она всё ещё не знала, что будет дальше. Но теперь у неё было кое-что, чего не было раньше. Уверенность. Тихая, спокойная, ещё не до конца осознанная. Он пел про неё.