Право быть настоящим

Джекс шёл по шатру, погружённый в свои мысли. Он и сам не заметил, как перестал смотреть по сторонам. Длинные коридоры сменяли друг друга, а он всё шагал, засунув руки в карманы, и думал о чём-то своём. О чём именно — он бы и сам не смог ответить. Мысли путались, перескакивали с одного на другое, не задерживаясь надолго, но при этом не отпуская до конца. Внезапный грохот выбил его из этого состояния. Где-то совсем рядом что-то с громким стуком обрушилось на пол и судя по звуку, сразу много всего. Джекс вздрогнул и повернул голову. В нескольких шагах от него, прямо на полу, сидела Гэнгл в окружении целой кучи вещей: мольберт, холсты, коробки с красками, кисти, какие-то баночки с растворителями — всё это рассыпалось вокруг неё, образовав живописный беспорядок. Судя по всему, она попыталась унести сразу слишком много и просто потеряла равновесие. А вместе с равновесием потеряла и маску комедии — та лежала на полу рядом с ней, расколотая на несколько частей. Теперь на её лице осталась только маска печали. Гэнгл рассеянно потянулась собирать вещи, но замерла, заметив на себе чей-то взгляд. Она подняла глаза и увидела Джекса. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Внутри у Гэнгл всё сжалось. Старый опыт не забывается быстро. Она привыкла, что в такие моменты он не упускает случая: скажет что-нибудь колкое, усмехнётся, пройдётся по её неловкости, по разбитой маске, по всему сразу. Так было всегда. И она уже приготовилась, втянула голову в плечи, отвела взгляд, нервно теребя кончик своей ленты. Но ничего не последовало. Джекс стоял, чуть прищурившись, и разглядывал весь этот натюрморт — рассыпанные краски, сломанную маску, сжавшуюся фигуру на полу. Потом слегка скривился и произнёс спокойным, даже немного усталым голосом: — Ты серьёзно пыталась унести весь этот набор сама? Гэнгл моргнула. Это не было похоже на насмешку. Скорее, на искреннее недоумение. — Я... хотела как можно быстрее приступить к рисованию и не подумала... — она неловко рассмеялась и отвела взгляд в сторону, продолжая нервно посмеиваться. Смех вышел дёрганым, неестественным. Она всё ещё ждала подвоха. Ждала, что сейчас он скажет что-нибудь обидное. Это было бы привычно. Ожидаемо. Но Джекс вдруг присел рядом с ней на корточки и начал собирать её вещи с пола. Молча. Без комментариев. Просто взял и начал подбирать рассыпанные кисти, баночки, тюбики с красками, аккуратно складывая их обратно в коробки. Гэнгл подняла на него взгляд — озадаченный, почти неверящий. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Джекс перехватил этот взгляд и тут же предупредил: — Скажешь хоть слово — прибью. Гэнгл поспешно закрыла рот, но во взгляде всё ещё читалось искреннее изумление. Джекс поморщился. Ему было трудно. Невыносимо трудно. Он столько времени прятался за этой маской — маской того, кому плевать, кому смешно, когда другим плохо, что сейчас, когда он пытался вести себя иначе, каждое движение казалось чужим и неуклюжим. Собирать чужие кисти с пола? Помогать Гэнгл, над которой он издевался всё время? Это было неправильно. Не в том смысле, что плохо, а в том, что... непривычно. Словно он вдруг попытался заговорить на языке, которого никогда не учил. Но он просто устал. Устал быть тем, кем был раньше. Устал от этой бесконечной, изматывающей игры в превосходство. И Гэнгл... она-то что ему сделала? Ничего. Просто оказалась рядом в тот момент, когда ему нужно было самоутвердиться. И он пользовался этим, раз за разом, потому что это было легко. Потому что она не давала сдачи. Потому что так он чувствовал себя... сильным? Нет. Он никогда не чувствовал себя сильным. Только жалким. И давно это знал. Он подтолкнул к ней собранную коробку — молча, не глядя в глаза. Гэнгл осторожно подтянула её к себе, всё ещё не решаясь ничего сказать. Она ждала подвоха. Ждала, что он вот-вот рассмеётся, скажет, что пошутил, и всё вернётся на круги своя. Но Джекс уже поднимал мольберт, придерживая его одной рукой, а второй подхватывая коробку с красками. — Где твоя мастерская? — спросил он коротко. — Д-дальше по коридору, — выдавила Гэнгл, всё ещё не веря своим глазам. — Вторая дверь налево. — Пошли. Она поднялась, ловко подхватывая оставшиеся вещи концами своих лент, и двинулась следом за ним. Он шёл впереди, держа в одной руке коробку с красками, а второй придерживая мольберт на плече. Гэнгл смотрела на его спину и не знала, что думать. Ей казалось, что она понимает его лучше, чем кто-либо, всё-таки они провели бок о бок долгое время, пусть и в совершенно нездоровых отношениях. Но сейчас она не понимала ничего. Что с ним произошло? Когда он успел так измениться? Или, может быть, он всегда был таким, просто прятал это слишком глубоко? До мастерской они дошли в тишине. Джекс поставил мольберт у стены, сгрузил коробку на ближайший стол, а затем просто вышел — без язвительного комментария, без многозначительной усмешки, без всего, что она привыкла от него ожидать. Только на секунду задержался в дверях и бросил через плечо: — В следующий раз возьми кого-нибудь в помощь. Или сделай несколько ходок. Так проще. И дверь закрылась. Гэнгл осталась стоять посреди мастерской, прижимая к себе коробку с красками. На её лице, точнее маске, застыло странное выражение. Не страх. Не обида. Скорее, тихое, осторожное удивление. Она опустила взгляд на вещи, аккуратно собранные и принесённые, потом перевела его на мольберт, поставленный у стены. Он помог. Он действительно помог. И ничего не попросил взамен. Она не знала, что с этим делать. Джекс вышел из мастерской и пошёл по коридору, сам не разбирая куда. Шаги отдавались глухим эхом, но он их почти не слышал. Губы сами собой поджались, лицо чуть скривилось, а пальцы в карманах комбинезона сжались в кулаки — до напряжения, до лёгкой дрожи в ладонях. Это было сложно. По-прежнему сложно. По-прежнему страшно. С Рагатой ещё куда ни шло: она знала его до того, как он натянул на себя эту маску. Она помнила его другим. С ней было почти нормально. А Гэнгл... Гэнгл не знала его другим. Она с первой же секунды своего появления в цирке столкнулась с тем Джексом, который только и делал, что издевался над ней, самоутверждался за её счёт, пользовался её неуверенностью. Она не видела ничего другого. И от этого показать ей хоть что-то иное было в разы сложнее. Он рефлекторно, почти на автомате, почувствовал, как старая маска сама просится обратно. Как привычно и легко было бы сейчас вернуться к прежнему себе — отпустить какую-нибудь колкость, усмехнуться, сделать вид, что ничего не произошло. Это было знакомо. Это было безопасно. Маска защищала. Маска не давала никому подойти слишком близко. Но он не хотел. Он устал. И он решил — там, в подвале, перед стеклом, за которым остались Риббит и Кауфмо, что больше не будет прежним. Он не намеревался делать так, чтобы Гэнгл вдруг резко стала думать, что он хороший. Он вообще не был уверен, что заслуживает такого отношения. Но он хотел попробовать. Хотя бы попробовать быть настоящим. В голове пронеслись слова Королёра.

***

Несколько недель назад. Тот самый день. Возвращение. — Джекс, — произнёс Королёр, и в голосе не было ни пафоса, ни фальши. — Мы рады, что смогли вернуть тебя. Джекс вскинул на него взгляд. Глаза расширились, брови чуть дёрнулись вверх — удивление было слишком явным, чтобы его скрыть. Он смотрел на Королёра так, будто услышал что-то совершенно невозможное. Может, так оно и было. Он застыл. Слова Королёра ударили куда-то глубоко, туда, где он прятал всё, что не мог себе позволить чувствовать. Ему не полагалось хорошее отношение. Он сам сделал всё, чтобы его не было. Он специально вёл себя так, чтобы все его ненавидели — это было проще, чем бояться, что они отвернутся сами. Если ты сам отталкиваешь первым, тебя не могут бросить. Если ты сам делаешь так, чтобы тебя ненавидели, тебе не нужно бояться, что кто-то увидит тебя настоящего и разочаруется. Защитный механизм сработал быстрее, чем он успел его остановить. — Конечно, — он растянул губы в знакомой усмешке, пытаясь надеть старую маску, как пытаются натянуть старую, привычную одежду. — Без меня наверное было до смерти скучно. Я ведь тот, кто добавляет динамики. Королёр нахмурился. Он смотрел на Джекса и видел его насквозь. Видел, как дрогнули его пальцы, когда он говорил. Видел, как дёрнулся уголок губ, не успевая за наигранной усмешкой. Видел страх. Видел сомнение. Видел того, кто только что был на грани и чудом вернулся обратно, а теперь снова пытается спрятаться. Он повернулся к Кейну. — Думаю, он пока не готов встречаться с остальными, — сказал он спокойно. — Ему нужно время. Можешь пока посмотреть, чем все заняты? Кейн, который всё ещё парил в воздухе неподалёку, открыл было рот, чтобы возразить что-то про то, что все ждут, что все волнуются, что нужно сообщить, но осёкся, встретившись взглядом с Королёром. Что-то в этом взгляде заставило его передумать. Он кивнул, щёлкнул пальцами и исчез. Джекс нахмурился. Он всё ещё сидел на полу, но теперь прижал колени к груди и неряшливо положил на них руки, и теперь смотрел на Королёра исподлобья. — И что ты задумал? — спросил он. Голос прозвучал грубовато — он всё ещё пытался вернуться в свой старый образ, но получалось уже не так убедительно. Королёр лишь покачал головой. Он не обиделся. Просто спокойно опустился на пол рядом с Джексом, не близко, но и не далеко, ровно на таком расстоянии, чтобы не давить. — Я ничего не задумал, — ответил он. — Просто хочу поговорить. Джекс покосился на него. — Мне кажется, нам с тобой не о чем разговаривать. — А мне кажется, — Королёр чуть прикрыл глаза в том самом жесте, который заменял ему улыбку, — очень даже есть о чём. Джекс скептически посмотрел на него, но ничего не ответил. Королёр выдержал короткую паузу, а потом задал вопрос, всего один, но такой, от которого у Джекса внутри всё похолодело: — Ты уверен, что сможешь так и дальше? Джекс застыл. Королёр не уточнил, что значит «так». Не назвал подробностей, не перечислил всё то, от чего Джекс бежал. Но Джекс понял. Сразу. Слишком быстро. — Не понимаю, о чём ты, — сказал он, отводя взгляд. — Нет, — голос Королёра стал чуть серьёзнее, но не жёстче. — Понимаешь. Глаза Джекса сузились. В груди шевельнулся какой-то непонятный страх — не тот, от которого хочется бежать, а тот, от которого хочется спрятаться. Сжаться в комок и сделать вид, что тебя нет. Королёр помолчал, давая ему время, а потом заговорил — негромко, размеренно, как говорят с тем, кто готов сорваться в любой момент. — Джекс, я видел, каким ты был. Каким ты появился в цирке. Сначала ты был напуган и смущён, как и все, кто сюда попадает. Но со временем ты привык. Ты был искренним, шутил и смеялся со всеми, а не над всеми. — Он сделал короткую паузу. — И тот, кого я вижу сейчас, не очень отличается от того, кого видел тогда. Просто нынешний ты прячешься. Я не знаю подробностей того, что произошло и почему ты стал это делать. Но ты уверен, что тогда принял правильное решение? Джекс молчал. Его пальцы сами собой вцепились в ткань комбинезона на коленях. — Ты же понимаешь, — продолжил Королёр, — что маска, которую ты носишь, не делает тебя сильнее. Она делает тебя одиноким. И это одиночество — оно не защищает. Оно убивает. Медленно. Изнутри. — Я не... — начал Джекс, но осёкся. Он хотел сказать «я не одинок», но это было бы ложью. Самой очевидной, самой глупой ложью, которую Королёр раскусил бы в ту же секунду. — Я видел, как ты отталкивал Риббит, — сказал Королёр тихо. — Я видел, как ты отталкивал Кауфмо. Я видел, как ты отталкивал всех, кто пытался к тебе приблизиться. Ты делал это специально. Ты делал всё, чтобы тебя ненавидели. Потому что ненависть — это предсказуемо. Ненависть не делает больно, когда ты её ждёшь. А забота... забота непредсказуема. Она может ранить гораздо сильнее. Я прав? Джекс не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. — Но вот что я тебе скажу, — Королёр чуть подался вперёд. — Прятаться — это не решение. Это отсрочка. И ты уже видел, к чему она приводит. Ты довёл себя до края. Ты рассеялся. Если бы не Помни, тебя бы здесь сейчас не было. И знаешь, что самое страшное? Ты бы ушёл, а те, кого ты отталкивал, так бы и не узнали, каким ты был на самом деле. Они бы помнили только твою маску. А те, кто смог разглядеть тебя настоящего даже под ней, страдали бы и винили себя за неспособность помочь. Джекс поднял на него взгляд. В его глазах не было злости — только усталость. Глубокая, копившаяся годами. — Я не знаю, как по-другому, — сказал он. Голос прозвучал глухо, почти шёпотом. — Я не умею. Я пробовал и всё равно всё испортил. С Риббит. С Кауфмо. Со всеми. Как только я перестаю притворяться, меня охватывает паника. Я не уверен, что настоящим смогу кому-то понравиться. Я слабый и тот ещё трус. И мне всё время кажется, что эту слабость используют против меня. Королёр выслушал его, не перебивая. Потом медленно кивнул. — Это неудивительно, — сказал он спокойно. — Если тебя когда-то ранили в ответ на искренность, ты запоминаешь это надолго. Возможно, на всю жизнь. Твой страх — он не на пустом месте. И я не буду говорить тебе, что бояться нечего. Но я скажу тебе другое: то, что ты считаешь слабостью, на самом деле ею не является. Джекс поднял на него взгляд — скептический, недоверчивый. — Ты не веришь, — продолжил Королёр, — потому что привык думать о себе иначе. Ты привык считать, что если покажешь кому-то свои страхи, свои сомнения, свою неуверенность — тебя тут же растопчут. Но настоящая слабость — это прятаться. А показать себя настоящего, даже когда страшно, — это смелость. И поверь мне, есть люди, которые это увидят. Не твою слабость. Твою смелость. Джекс опустил голову. — Я не чувствую себя смелым, — пробормотал он. — Никто не чувствует, — Королёр чуть прикрыл глаза. — Смелость — это не когда не страшно. Это когда страшно, но ты всё равно делаешь. Он выдержал короткую паузу и добавил: — Я не знаю, что именно с тобой случилось и кто использовал твою искренность против тебя. Но здесь — не там. Здесь есть люди, которые не станут этого делать. И одна из них уже доказала это. Разве нет? Джекс промолчал, но его пальцы чуть расслабились на коленях. Королёр заметил это. — Ты не обязан справляться в одиночку, Джекс, — сказал он мягко. — Тебе не нужно быть сильным всё время. Для этого и нужны другие люди. Чтобы иногда быть слабым вместо тебя. Чтобы поддержать, когда ты не можешь сам. Чтобы напомнить тебе, что ты — не то, что о тебе думают. И уж точно не то, что ты сам о себе думаешь. Джекс поднял голову и встретился с ним взглядом. Он ничего не сказал — просто коротко, почти незаметно кивнул. Но Королёр понял. Он всегда всё понимал.

***

Джекс выдохнул. Он всё ещё шёл по коридору, всё ещё сжимал кулаки в карманах, но внутри что-то немного отпустило. Слова Королёра звучали в голове, как эхо — тихое, но настойчивое. «Настоящая слабость — это прятаться. А показать себя настоящего, даже когда страшно, — это смелость». Он всё ещё боялся. Наверное, этот страх никогда не пройдёт до конца. Но теперь, по крайней мере, он знал, что это нормально. Что можно бояться и всё равно делать. Можно ошибаться и всё равно пытаться снова. Можно быть слабым и это не делает тебя хуже. Это делает тебя настоящим. Он разжал кулаки.