Право быть настоящим

Пляж у цифрового озера был местом, которое в цирке любили почти все, но пользовались им почему-то редко. Может, дело было в том, что искусственная природа всё ещё ощущалась искусственной, несмотря на все старания Кейна. А может, в том, что сама идея пляжного отдыха в мире, где нельзя по-настоящему ощутить ни жару солнца, ни прохладу воды, казалась немного странной. Но Зубл, как человек практичный, решила, что пляжу не хватает главного — бара. Кейн, разумеется, с радостью исполнил её просьбу, и теперь у самой кромки воды, там, где песок встречался с травой, стояла аккуратная деревянная стойка с парой высоких стульев и навесом от солнца. Рагата сидела на одном из этих стульев и в буквальном смысле прожигала взглядом две фигуры в воде. Она наблюдала за ними с таким сосредоточенным вниманием, что со стороны могло показаться, будто она выслеживает добычу, но на самом деле её мозг был слишком занят анализом. Джекс и Помни плескались у берега, и Рагата пыталась сложить в голове пазл, который упорно не желал складываться. Между ними определённо что-то произошло. Что-то изменилось. Они и раньше неплохо ладили, но сейчас всё выглядело иначе. Дело было даже не в том, как они вели себя вместе, а в том, как они смотрели друг на друга. В этих взглядах появилось что-то новое, что-то, чего Рагата не могла пока назвать словами, но что она безошибочно замечала. А ещё Джекс. Она знала его дольше остальных, долгое время наблюдала за ним и видела то, что другие, возможно, упускали. Он изменился не только в том, как общался с остальными. Он изменился в том, как смотрел на Помни. И этот новый взгляд заставлял Рагату задуматься. Неужели они всё-таки... — Ты сейчас в них дырку прожжёшь. Рагата вздрогнула так, будто её застали за чем-то неприличным. Она совершенно забыла, что не одна, — увлеклась наблюдением настолько, что выпала из реальности. Резко обернувшись, она встретилась взглядом с Зубл, которая стояла за стойкой и невозмутимо протирала бокал. — Ой, — выдохнула Рагата и тут же почувствовала, как щёки слегка теплеют от неловкости. — Прости. Я просто... Она не договорила и вместо этого тяжело вздохнула, слегка облокотившись на стойку. — Я просто пытаюсь понять, — призналась она, бросив ещё один короткий взгляд в сторону озера. — Между ними явно что-то произошло. Нет, они и до этого хорошо ладили, но сейчас... — Она на секунду замялась, подбирая слова, и вдруг её мысль сделала резкий скачок. — К тому же Джекс... может, они?.. Она осеклась на полуслове. До неё только что дошло, что она чуть не ляпнула лишнего — того, о чём она догадалась ещё в ту ночь, но что не было её тайной, чтобы разглашать. — Ой, нет, забудь, что я сказала! — она резко выпрямилась и замахала руками, будто пытаясь физически развеять собственные слова. Зубл даже бровью не повела. Она отставила бокал в сторону и посмотрела на Рагату тем самым взглядом, который обычно означал, что она уже всё поняла и теперь ждёт, когда собеседник это осознает. — Рагата, — начала она всё в той же невозмутимой и спокойной манере, — я не дура и прекрасно вижу, что происходит. Поэтому отвечу тебе на терзающий тебя вопрос, раз уж, как я поняла, о чувствах этого идиота ты знаешь. — Она сделала крошечную паузу. — Да, они начали встречаться. Рагата слегка приоткрыла рот, намереваясь что-то сказать, но слова застряли где-то на полпути, и она снова закрыла его. Ей нужно было переварить услышанное. Зубл сказала это так буднично, словно сообщала прогноз погоды. «Да, они начали встречаться». Просто. Без драмы. Без удивления. Как факт. — Тебе Помни рассказала? — наконец спросила она, осознав, что из слов Зубл следовало: источником информации был явно не Джекс. Зубл покачала головой и начала смешивать какой-то напиток — её руки двигались привычно, уверенно, без лишней суеты. — Нет, — ответила она. — Но я была в курсе кое-чего, поэтому мне хватило лишь один раз на них посмотреть, чтобы понять. — Она налила напиток в бокал и поставила перед Рагатой. — Это ведь вполне очевидно, а ты просто слишком много думаешь. Вот, попробуй. Новый рецепт. Рагата опустила взгляд на бокал. Напиток был красивого, глубокого оттенка — что-то фруктовое, с долькой апельсина на краю. Она взяла бокал и слегка улыбнулась. — Спасибо. Зубл облокотилась одной рукой о стойку и посмотрела на неё с лёгким, едва заметным любопытством. — Но я удивлена, что ты, кажется, смогла выпытать что-то из Джекса, — заметила она. — Поделишься, как ты это провернула? Рагата усмехнулась и покачала головой, делая глоток. — Ага, если бы, — сказала она, опуская бокал на стойку. — Из этого упрямца ничего не вытянешь. Я просто догадалась по его реакции на свой вопрос. Зубл издала короткий, одобрительный смешок. — Умно. — Кстати, — Рагата слегка подалась вперёд, прищурившись, — а ты что знала? Ну, то, о чём ты говорила? Что ты была «в курсе кое-чего». Зубл не отрываясь от своего занятия — она переставляла бутылки на полке — спокойно ответила: — Неважно. Это не моя тайна. Рагата слегка надулась и возмущённо протянула: — Зубл! — Что? — та наконец повернулась к ней. — Я умею хранить секреты. Рагата хмыкнула, скрестив руки на груди. — А я, получается, нет? — Ну-ну, умеешь, конечно, — Зубл слегка усмехнулась. — Это я просто умею выводить всех на чистую воду. Рагата уставилась на неё, а потом фыркнула и через секунду они уже обе тихо смеялись. Рагата покачала головой, всё ещё улыбаясь, а Зубл вернулась к своим бутылкам. А в воде у берега в это время происходило то, что заставило бы любого стороннего наблюдателя усомниться в возрасте этих двоих. Джекс и Помни брызгались водой в друг друга — с таким азартом, будто им обоим внезапно стукнуло по десять лет. Никакой взрослой сдержанности, никакой оглядки на то, как это выглядит. Только смех, всплески воды и две фигуры, мелькающие в солнечных бликах. Помни как раз зачерпнула очередную пригоршню воды и запустила в Джекса, но тот ловко увернулся, пригнувшись в последний момент. Она промахнулась и чуть не потеряла равновесие, но удержалась на ногах и тут же получила ответный залп прямо в лицо. Она зажмурилась, отплёвываясь и смеясь одновременно. — Ладно, всё, хватит! — выдохнула она, слегка согнувшись и уперев руки в колени. Грудь вздымалась от частого дыхания, с волос капала вода, но на лице сияла широкая, совершенно счастливая улыбка. — Давай сделаем перерыв... Джекс стоял напротив, уперев одну руку в бок, и смотрел на неё сверху вниз. Его собственная ухмылка была полна самодовольства — той самой, знакомой, которую она видела сотни раз, но которая теперь, без привычной колкости, выглядела почти... тёплой. — Иными словами, ты сдаёшься? — протянул он, приподняв бровь. Помни подняла на него голову. В её глазах мелькнул тот самый огонёк, который он так хорошо знал, — смесь азарта и упрямства. — Размечтался. Он цокнул языком — коротко, с усмешкой, и уже собирался сказать что-то ещё, но вдруг замолчал. Всё это время он спиной чувствовал чей-то пристальный взгляд — сверлящий, прожигающий, почти физически ощутимый. Он слегка обернулся, бросив короткий взгляд через плечо в сторону бара. — Мне кажется, или Рагата сейчас испепелит нас взглядом? Помни, которая тоже давно заметила, что за ними наблюдают, перевела взгляд в ту же сторону и усмехнулась — легко, почти понимающе. — Тебе не кажется. Джекс вздохнул. Не раздражённо, скорее обречённо, как человек, который уже смирился с тем, что его жизнь теперь всегда будет проходить под чьим-то пристальным наблюдением. — Ну ладно, — сказал он, поворачиваясь обратно к ней. — Пусть смотрит. Всё равно мы ничем сверхъестественным не занимаемся. — Ага, разве что резвимся в воде как малые дети. Он ухмыльнулся и, не дав ей времени среагировать, снова брызнул в неё водой. — Эй! — она заслонилась рукой, но вода всё равно попала в цель. — Мы же договарились передохнуть! — Мы ни о чём не договаривались! — крикнул он в ответ, уже уворачиваясь от её ответного залпа. И перестрелка возобновилась с новой силой. Чуть поодаль же, на берегу, под широким полосатым зонтиком, сидела Гэнгл. Она устроилась на шезлонге, поджав под себя свои ленточные ноги, и держала в руках скетчбук. Карандаш в её ленточной руке двигался быстро и уверенно, оставляя за собой лёгкие, воздушные штрихи. Она рисовала их. На странице постепенно проступали две фигуры в воде — высокая, с длинными ушами, и маленькая, рядом с ним. Гэнгл поймала момент, когда они оба замерли на секунду — он, только что брызнувший в неё водой, и она, заслонившаяся рукой, но всё ещё смеющаяся. В этом моменте было что-то живое, настоящее, и ей хотелось сохранить его. Запечатлеть то, что она видела: не просто двух человек в воде, а то, что между ними происходило. Ту лёгкость, ту искренность, то счастье, которое, казалось, искрило в воздухе вокруг них. Она на секунду оторвалась от рисунка и перевела взгляд на озеро. Джекс и Помни снова о чём-то спорили, явно в шутку, и Помни, кажется, опять обвиняла его в нарушении перемирия. Гэнгл смотрела на них и вдруг почувствовала что-то, чего не ожидала. Тихое, спокойное тепло. Как будто, глядя на них, она видела доказательство того, что даже в этом странном, запутанном, местами пугающем мире возможно что-то хорошее. Что-то настоящее. Она опустила взгляд обратно на скетчбук, поправила край страницы и продолжила рисовать. Ей хотелось, чтобы этот рисунок получился особенным. Таким, чтобы, глядя на него, можно было вспомнить этот момент как счастливое воспоминание.

***

Ночь опустилась на цирк — тихая, глубокая, окутавшая шатёр плотным покрывалом тишины. Все давно разошлись по комнатам, и только редкие ночные лампы мягко подсвечивали пустые коридоры. Джекс спал в своей комнате. Но сон его не был спокойным. Он лежал на спине, одна рука безвольно покоилась на животе. Дыхание было тяжёлым, прерывистым — он дышал так, будто бежал, будто задыхался, хотя в этом мире дыхание было скорее данностью, чем необходимостью. Его лоб блестел от испарины, а пальцы то сжимались, то разжимались, цепляясь за ткань комбинезона. Ему снился кошмар. Он стоял в пустом пространстве — ни стен, ни пола, ни потолка, только бесконечная, давящая темнота вокруг. А перед ним, нависая с двух сторон, стояли они. Два знакомых силуэта. Два лица, которые он знал слишком хорошо. Риббит и Кауфмо. Риббит шагнула первой. Её палец ткнулся ему в грудь — не больно, но ощутимо, заставляя отшатнуться на полшага. — Ты действительно думаешь, что имеешь право на счастливую жизнь? — её голос звучал холодно, резко, совсем не так, как он его помнил. — После всего, что ты сделал? Он не успел ответить. Кауфмо с силой толкнул его в плечо, и Джекс пошатнулся, но каким-то чудом удержался на ногах. — И ты считаешь, что мы тебя простим? — голос Кауфмо был полон ядовитой насмешки. — За то, что ты признал себя полным идиотом? За то, что произнёс какую-то трогательную речь про свои страхи, называя это причинами своего поведения? Риббит не дала ему перевести дыхание. Она толкнула его снова — на этот раз сильнее, обеими руками в грудь, — и он не удержался. Спина ударилась о невидимый пол, и он оказался на земле, глядя снизу вверх на два силуэта, что нависали над ним. Риббит присела рядом, заглядывая ему прямо в глаза, и в её взгляде было столько боли, столько едкой, незаживающей обиды, что у него перехватило дыхание. — Что такого в этой твоей Помни, а? — её голос стал громче, яростнее, с надрывной ноткой истерики. — Почему с ней ты не обошёлся так, как со мной? Хочешь сказать, что она была слишком упряма и не отворачивалась от тебя до самого конца? Только вот я тоже пыталась наладить отношения всё это время до своего рассеивания! — Любовь настолько вскружила тебе голову? — подхватил Кауфмо, и его глаза зловеще засверкали в темноте. — Но ты не заслуживаешь, чтобы тебя любили! Джекс зажмурился. Он сжался в комок, закрывая лицо руками, его длинные уши безвольно опустились. Силуэты продолжали говорить — их голоса накладывались друг на друга, сливались в единый, оглушающий шум, и каждое слово било по нему, как удар хлыста. Дыхание стало сбивчивым, тяжёлым, он не мог вдохнуть — не мог, хоть это и не было нужно. «Нет, нет, нет! Это неправда! Это...» Он проснулся. Резко сел на кровати, широко распахнув глаза. В комнате было темно и тихо, только его собственное дыхание разрывало безмолвие — громкое, лихорадочное, судорожное. Он не нуждался в воздухе, но всё равно хватал его ртом, как утопающий. Пот стекал по вискам. «Опять этот сон». Он сжал пальцами ткань на груди, прямо над тем местом, где у людей бьётся сердце, и попытался взять себя в руки. Всё в порядке. Это просто сон. Страшный сон, и не более того. Ничего из этого не было реальным. Ничего. Хотел бы он так себя успокоить. Но не получалось. Потому что он прекрасно знал: то, что говорили ему образы Риббит и Кауфмо во сне, не было просто случайным набором слов, порождённым спящим мозгом. Это были его собственные мысли. Его собственные страхи. То, что он прятал глубоко внутри, стараясь не доставать на свет, но что всегда было с ним как тень, как второе «я», от которого невозможно избавиться. Он думал, что не достоин радоваться жизни. Не после того, как собственными руками довёл двух людей, которые были ему ближе всех до рассеивания. Каждый раз, когда он позволял себе улыбнуться, расслабиться, почувствовать что-то хорошее, внутри тут же просыпался этот голос. «Ты не имеешь права. Ты не заслужил». Но в то же время он очень хотел. Хотел того, что давала ему Помни — этого странного, непривычного, пугающего своей силой чувства. Она стала для него лучом света в кромешной тьме, и идти навстречу этому свету было единственным, что казалось правильным. Он не хотел снова убегать. Не хотел закрываться. Он ведь уже решил это для себя — там, в подвале, перед стеклом. Решил, что больше не будет прежним. Что перестанет прятаться. Но чувство вины и сомнения настойчиво возвращались. Каждый раз, когда он расслаблялся и позволял себе просто быть — просто жить, просто чувствовать, — они подкрадывались сзади, как хищники, и тянули обратно. В то самое тёмное болото, из которого он с таким трудом выбирался. И каждый раз ему приходилось начинать сначала. Каждый раз бороться заново. Он опустил взгляд на свои дрожащие пальцы. Сжал их в кулак. Медленно выдохнул. Это был просто сон. Всего лишь сон. Но он знал, что сегодня уже не уснёт. Он сидел на кровати и чувствовал, как дрожь в пальцах отказывается уходить. Мелкая, противная, она пробегала от самых кончиков до запястий, и сколько бы он ни сжимал кулаки, это не помогало. Сердце всё ещё колотилось где-то у горла, а дыхание никак не хотело выравниваться. Этот сон стал сниться ему всё чаще. Сначала — раз в несколько недель, потом — раз в несколько дней. Теперь же он приходил почти каждую ночь, и каждая такая ночь оставляла после себя липкий, холодный осадок, от которого невозможно было избавиться до самого утра. Он не знал, что с этим делать. Игнорировать? Пробовал — не помогало. Убеждать себя, что это просто сон? Тоже не работало. Потому что каждый раз, просыпаясь в холодном поту, он снова и снова понимал: то, что говорили ему образы Риббит и Кауфмо, было его собственными мыслями. Его собственными страхами. И от себя не убежишь. Вдруг в голове всплыли слова — тихие, почти невесомые, как дуновение ветра. Слова, которые Помни сказала ему там, в его сознании, когда он рассеялся: «Тебе стоило просто поговорить со мной..». Джекс сидел в темноте, глядя перед собой, и всерьёз об этом задумывался. Может, и правда стоило? Говорят же, что становится легче, когда выговариваешь всё, что на душе, другому человеку. Он слышал это много раз — там, в реальной жизни, ещё до всего. Никогда не проверял на себе. Никогда не решался. Хотя нет, пробовал. Тогда, с Риббит. И закончилось всё тем, что он начал её отталкивать. Он колебался. Он знал, что Помни не станет над ним смеяться. Знал, что она не осудит, не отмахнётся, не скажет, что он всё выдумывает. Она никогда так не делала. Даже когда он был тем ещё придурком, даже когда отталкивал её, даже когда говорил гадости — она не отвечала тем же. Она просто оставалась рядом. И сейчас, когда они наконец были вместе, когда она сама сказала ему те слова у озера, — сомнений в её реакции быть не могло. Но ему всё равно было трудно. Непривычно. Вся эта концепция — просто подойти и рассказать кому-то о том, что тебя мучает, — казалась ему чем-то совершенно чуждым, почти невозможным. Он всю жизнь справлялся сам. Точнее, делал вид, что справляется. А на самом деле просто загонял всё глубже, надеясь, что когда-нибудь оно исчезнет само. Не исчезало. Он покачал головой. Нет. Если продолжит в том же духе, может стать только хуже. Он уже проходил этот путь — молчание, изоляция, маска, за которой ничего нет, кроме страха. И чем это закончилось? Рассеиванием. Полным, абсолютным исчезновением, из которого его вытащили чудом. Второго такого шанса может и не быть. Он встал с кровати. Сейчас была ночь, и он понимал, что это не самое подходящее время для серьёзных разговоров. Но он также чувствовал, что если затянет, если дождётся утра и даст себе время на раздумья, то решиться будет ещё сложнее. Утро принесёт с собой дневную суету, других людей, отвлекающие факторы — и тысячу причин, чтобы снова всё отложить. Он не хотел откладывать. Джекс прошёл к двери и аккуратно приоткрыл её, выглядывая в коридор. Пусто. Тихо. Только ночные лампы мягко горели вдоль стен. Комната Помни находилась прямо напротив его — он знал это с самого начала, но сейчас это простое расстояние в несколько шагов казалось почти непреодолимым. Он медленно пересёк коридор и остановился перед её дверью. На ней красовалось то самое изображение — её лицо в шутовском колпаке, яркое, немного нелепое. Он смотрел на него несколько секунд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Затем сглотнул и постучал. Тишина. За дверью послышался шорох — лёгкий, едва различимый, будто кто-то завозился в постели. Затем шаги — медленные, явно сонные. Дверь приоткрылась, и из-за неё выглянула Помни. Она была совсем не похожа на ту Помни, которую он привык видеть днём. Сонная, с взъерошенными волосами, без своего неизменного шутовского колпака. Футболка — простая, свободная — чуть сползла с одного плеча, а пижамные шорты дополняли картину. Она потирала глаз кулаком, ещё не успев толком проснуться. — Кому не спится в такое время?.. — пробормотала она, не поднимая глаз. А потом подняла. Моргнула. Удивлённо замерла. — Джекс? На секунду в её голове мелькнула шутка — что-то про то, что он решил ей отомстить за прошлые разы и теперь настала его очередь будить её посреди ночи. Она почти улыбнулась. Но улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Потому что она увидела его лицо. Что-то было не так. Что-то в его лице — тревожное, сомневающееся, глубоко уставшее, почти измождённое, — заставило её сердце сжаться. Она никогда не видела его таким... беззащитным? Открытым? Она не могла подобрать слово, но точно знала: ему плохо. Джекс открыл рот. Он хотел сказать что-то — что угодно, хоть пару слов, чтобы объяснить, зачем пришёл. Но слова застряли в горле, как это всегда бывало в самые неподходящие моменты. Чёрт. Снова. Прямо как тогда, перед его рассеиванием. Он стоял перед ней, не в силах выдавить ни звука, и ненавидел себя за эту беспомощность. Но Помни, кажется, не нужны были слова. Она не знала, что именно произошло — кошмар ли, старые ли страхи, что-то ещё, но она видела его состояние. И она помнила. Помнила, чем закончилось его молчание в прошлый раз. Она не могла допустить, чтобы это повторилось. — Зайдёшь? — спросила она тихо, и в этом вопросе не было ни давления, ни настойчивости. Только мягкая, тёплая улыбка — та самая, которой он когда-то боялся поверить. Она отступила в сторону и открыла дверь шире — молчаливое приглашение, от которого он мог отказаться, если бы захотел. Джекс посмотрел на неё. Выдохнул — длинно, тяжело, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. И слегка кивнул. Помни посторонилась, пропуская его внутрь, и дверь за ними тихо закрылась. Комната Помни встретила его контрастом красного и синего — глубокого, насыщенного, почти театрального. В центре возвышалась деревянная кровать под балдахином, застеленная одеялом в сине-красную полоску. У стены стоял резной деревянный комод с выдвижными ящиками, на которых тускло поблёскивали круглые ручки. Чуть поодаль, у большого напольного зеркала в массивной раме, отражался мягкий свет люстры — её цветные подвески отбрасывали на стены причудливые блики. Под ногами лежал красный ковёр с жёлтыми линиями, а по полу тут и там были разбросаны крупные деревянные кубики с буквами, кольца и старая неваляшка — игрушки, которые, казалось, хранили в себе что-то детское и трогательное. У стены притулился небольшой красный диван с парой подушек. В комнате было немного хаотично, но уютно — по-настоящему, по-домашнему. Джекс на секунду задержался у входа, оглядываясь. Он ещё никогда не был в её комнате. В этом пространстве было что-то очень личное, почти интимное, и от осознания, что она впустила его сюда, вот так, без колебаний, внутри что-то странно дрогнуло. Помни прошла к кровати, села на край и, подняв взгляд на него, легонько похлопала ладонью по месту рядом с собой. Жест был простым, будничным, но в нём читалось безмолвное приглашение: «Садись. Я здесь. Я слушаю». Джекс помедлил всего секунду, а затем принял приглашение, опускаясь рядом. Кровать слегка прогнулась под его весом. Он сидел, глядя в пол, и чувствовал себя полным дураком. Сам пришёл к ней посреди ночи, разбудил, заставил волноваться, но до сих пор не сказал ни слова. Молчание давило на плечи, и он уже готов был открыть рот, чтобы хоть как-то нарушить эту тишину. Но не успел. Тёплая ладонь мягко накрыла его руку. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно мгновенно выдернуло его из водоворота мыслей. Он вздрогнул и повернул голову. — Не знаю, что случилось, — мягко начала она, и её голос звучал спокойно, ровно, как тихая вода в озере. — Но не спеши. Расскажи всё в своём темпе. Если хочешь, мы можем просто посидеть вместе в тишине. Она повернулась к нему и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него всегда что-то переворачивалось внутри. Джекс смотрел на неё, и на миг его глаза расширились от удивления. Он пришёл, ожидая вопросов, волнения, может быть, даже лёгкой паники с её стороны — в конце концов, он явился посреди ночи с таким лицом, что впору вызывать спасателей. Но она не давила. Не закидывала вопросами. Не требовала объяснений. Просто сидела рядом и ждала, готовая выслушать в любой момент или не услышать ничего, если он передумает. Он устало вздохнул — глубоко, всем телом, — и вдруг, сам не ожидая от себя такого, опустил голову, прижавшись лбом к её плечу. — Ты всегда знаешь, что сказать, да? — пробормотал он. Помни на секунду замерла — она не ожидала от него такого жеста. Но уже в следующий миг её рука мягко легла ему на спину, приобнимая, принимая это прикосновение без колебаний. — Не думаю, что всегда, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Я всё-таки не телепат. Просто вижу, что тебе трудно начать. Он слабо усмехнулся в ответ, но усмешка быстро погасла. Несколько секунд он молчал, собираясь с силами. А потом заговорил — тихо, глухо, глядя в пол. — Мне... снились они. Риббит и Кауфмо. Помни замерла. По его тону она сразу поняла: этот сон не был про радостное воссоединение. Она ничего не сказала, только чуть крепче прижала ладонь к его спине, давая понять, что слушает. — Они... они говорили, что я не имею права на счастливую жизнь, — продолжил он. Голос звучал устало, слегка подрагивая. — Что мои страхи — это не оправдание. Что я не заслуживаю любви после всего, что сделал. — Он сглотнул. — И самое забавное... я действительно так считаю. Это не они говорили. Это были просто образы. Мои собственные мысли, озвученные ими. Помни слушала, не перебивая. С каждым его словом её брови сдвигались всё сильнее, а взгляд становился всё мрачнее — не от осуждения, а от боли за него. — Я ведь действительно ужасный человек, — его голос начал дрожать сильнее. — Я довёл их до рассеивания! Я вёл себя как последний мудак! Я сам прекрасно осознавал, что делаю, но продолжал! Я не заслуживаю... Договорить он не успел. Его голос уже почти срывался на истерический крик, когда Помни мягко, но решительно взяла его за плечи и чуть отстранила от себя. Он посмотрел на неё затравленным взглядом, по щекам уже текли слёзы — он сам не заметил, когда начал плакать. Джекс почувствовал себя жалким, но её взгляд – твердый и решительный, но в тоже время такой теплый и успокаивающий, отогнал это чувство на задний план. Она подняла руку и большим пальцем осторожно вытерла влагу с его лица. Затем, глядя ему прямо в глаза, твёрдо произнесла: — Джекс. Она произнесла его имя так, чтобы он сконцентрировался — на ней, на её голосе, на том, что она собиралась сказать. — Я не собираюсь говорить, что в том, что произошло, нет твоей вины. Глаза Джекса на миг расширились. Челюсть сжалась. Он дёрнулся — почти незаметно, но она почувствовала. Внутри у него всё похолодело. Вот оно. Сейчас она скажет, что он действительно чудовище. Сейчас она тоже... — Ты действительно поступил плохо. Твои страхи, твои загоны — они не могут в полной мере оправдать твои поступки. То, что ты делал, было неправильно. Он зажмурился. Каждое её слово било по нему, как молот. Он ждал. Ждал, что она скажет: «Ты прав. Ты не заслуживаешь». Ждал, что она отвернётся, как отвернулись те, кого он... — Но. Он открыл глаза. Помни всё ещё смотрела на него — прямо, твёрдо, не отводя взгляда. — Я считаю, что каждый человек заслуживает второго шанса. Каждый, кто действительно хочет измениться. Джекс смотрел на неё, не веря своим ушам. — Мы все люди, а людям свойственно ошибаться, — продолжила она, и её голос стал мягче, но не потерял твёрдости. — Кому-то в меньшей степени, кому-то в большей. Мы учимся на своих ошибках, и именно они помогают нам вырасти как личности. — Она снова подняла руку и вытерла новую порцию слёз, скатившихся по его щеке. — Джекс, я вижу, как ты стараешься нормально общаться со всеми. Вижу, как тебе тяжело отбросить маску, которую ты носил столько времени. Вижу, как ты хочешь наконец стать самим собой, а не тем, кого ты из себя строил. Она мягко улыбнулась. — Ты имеешь право на счастливую жизнь. И на то, чтобы тебя любили. Я не позволю тебе снова думать иначе. С этими словами она подалась вперёд и обняла его — крепко, уверенно, как тогда, в темноте его сознания. Прижалась щекой к его плечу и прошептала: — Я рада, что ты пришёл ко мне поговорить. Джекс не мог поверить в то, что только что услышал. Она не просто утешила его пустыми словами — «ты не виноват, всё хорошо, это просто сон». Нет. Она признала его ошибки. Не обелила его, не сделала вид, что ничего не было. Признала — и не отвернулась. Снова. В сотый раз. И именно это оказалось для него важнее всего. Он обнял её в ответ — крепко, отчаянно, прижимая к себе так, будто боялся, что она исчезнет. Его тело слегка трясло, слёзы всё ещё текли по лицу, но теперь это были не те слёзы, что душили его в одиночестве. Это были слёзы облегчения. — Спасибо, — произнёс он тихо, почти шёпотом, уткнувшись лицом в её волосы. Она ничего не ответила. Только чуть крепче прижалась к нему, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре. Они сидели так ещё какое-то время. Помни не спешила разрывать объятия — она чувствовала, как постепенно, очень медленно, дрожь в его теле затихает, как дыхание становится ровнее и глубже. Её рука мягко, успокаивающе поглаживала его по спине — без слов, без требований, просто напоминая, что она рядом. На её лице играла лёгкая, едва заметная улыбка. То, что он пришёл к ней, то, что он решился — не отшутиться, не закрыться, не убежать, а просто прийти и выложить всё, что было на душе, — значило для неё очень много. Она знала, чего ему это стоило. И она была рада, что он выбрал её. А потом, сама от себя не ожидая, она тихо спросила: — Останешься на ночь? Голос прозвучал мягко, спокойно, без капли давления. Как приглашение, от которого можно отказаться в любой момент. Джекс застыл. Его плечи напряглись под её ладонью. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он заговорил: — Помни, — его голос прозвучал осторожно, почти настороженно, — ты же понимаешь, что только что предложила? Он слегка отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. В его глазах читалось сомнение пополам с лёгким замешательством — он явно хотел убедиться, что она не ляпнула это не подумав. Только после его вопроса до Помни дошёл весь смысл сказанного. Щёки мгновенно залились краской. Они, конечно, встречались, но делали это всего какую-то несчастную неделю, и перспектива делить постель, пусть даже в самом невинном смысле, застала её врасплох. Она открыла рот, закрыла и тут же поняла, что неловкость неловкостью, а от своих слов она отказываться не собирается. — Ну да, — сказала она, и голос прозвучал чуть сбивчиво, но решимости в нём не убавилось. — Мы ведь просто поспим вместе. Как на ночёвке у друзей. Она отвела взгляд в сторону и добавила тише, почти бормоча: — К тому же... я не хочу оставлять тебя сейчас одного. Глаза Джекса слегка расширились. Он моргнул. А потом на его губах появилась слабая, но самая настоящая усмешка — не кривая, не саркастическая, а мягкая, тёплая, почти застенчивая. — Ну, — произнёс он, и в голосе промелькнула тень привычной иронии, но без капли колкости, — раз ты настаиваешь, я не могу отказаться. Он помолчал и добавил чуть тише: — Спасибо. Помни подняла на него взгляд и улыбнулась — открыто и тепло. Дальше последовал короткий спор, точнее, попытка Джекса устроиться на диване, которую Помни пресекла на корню. Она была категорически против: диван слишком маленький для его роста, ему незачем ютиться на нём, скрючившись в три погибели, когда рядом есть нормальная кровать. Джекс попытался возразить — что-то про «всё равно не усну» и «мне не привыкать», но она даже слушать не стала и он сдался. В итоге они оба оказались на её кровати. Свет погас. Комната погрузилась в темноту, лишь слабые отблески ночных ламп из коридора едва заметными полосками пробивались под дверью. Джекс лежал на спине, вытянувшись как струна, и боялся пошевелиться. Надо ли говорить, что он никогда в жизни не был в такой ситуации? В одной кровати с девушкой. Пусть даже в цифровом мире, пусть даже ничего такого не подразумевалось — сам факт того, что она лежит рядом, на расстоянии вытянутой руки, заставлял его сердце колотиться где-то у горла. Он чувствовал себя так, будто его положили на минное поле и сказали «только не шевелись». Все мысли о кошмаре, о Риббит и Кауфмо, о чувстве вины — всё это вмиг куда-то испарилось, вытесненное одной-единственной, совершенно иррациональной паникой: «Что делать? Куда деть руки? Как дышать?» Помни лежала с другой стороны кровати, на боку, лицом к нему, и не сводила с него взгляда. Она видела, как он напряжён — каждая линия его тела, каждый застывший мускул кричали о том, что он чувствует себя так, будто его посадили на раскалённую сковородку. И это было до ужаса мило. Она еле сдерживала улыбку, кусая губу, чтобы не рассмеяться — не над ним, нет, а от переполнявшей её нежности. — Джекс, — позвала она мягко, пытаясь разрядить обстановку. — Расслабься. Здесь нет ничего такого. — Легко тебе говорить, — пробубнил он, глядя в потолок. — Если ты думаешь, что мне не неловко, то ты ошибаешься, — честно ответила она. — Но я не хочу концентрироваться только на этом чувстве. Иначе мы оба пролежим тут до утра, боясь пошевелиться. Джекс медленно повернул голову и застыл. Даже в темноте он мог разглядеть её лицо — рассыпавшиеся по подушке волосы, спокойный, тёплый взгляд, лёгкая улыбка в уголках губ. Он сглотнул и отвёл взгляд. — Прости, — сказал он тихо. — Я... постараюсь расслабиться. — Вот и отлично, — она чуть подвинулась, устраиваясь удобнее, и прикрыла глаза. — Спокойной ночи, Джекс. — Спокойной, — ответил он слегка хрипловатым голосом. Прошло несколько минут. Тишина в комнате стала глубже, наполнилась мерным дыханием. Джекс всё ещё лежал неподвижно, но напряжение понемногу отпускало. Он слушал, как она дышит рядом — спокойно, размеренно, и это простое, мирное звучание действовало на него лучше любых слов. А потом Помни, уже проваливаясь в сон, слегка пошевелилась и, повинуясь какому-то безотчётному порыву, придвинулась ближе. Её голова сама собой нашла дорогу к его плечу, а ладонь мягко легла на сгиб его локтя — невесомо, почти неощутимо. Она свернулась калачиком рядом с ним, уткнувшись лбом в его плечо, и тихо вздохнула во сне — спокойно, умиротворённо, будто наконец оказалась именно там, где должна была быть. Он замер на секунду. Сердце пропустило удар. А затем, сам не зная, что на него нашло, повернулся на бок, лицом к ней, и осторожно, почти робко обнял её одной рукой, прижимая к себе. Он закрыл глаза. Мысли в голове наконец затихли. Впервые за долгое время ему было спокойно. Не потому, что все проблемы исчезли — нет, они никуда не делись. Но теперь, в этой тихой темноте, с ней рядом, они казались не такими уж и непреодолимыми. Он не заметил, как уснул. А когда уснул, кошмары не пришли.