Право быть настоящим

Было уже позднее утро. Свет в комнате сменился с ночного полумрака на мягкое, рассеянное свечение — в шатре не было окон, просто становилось светлее, будто кто-то медленно поворачивал невидимый регулятор. В комнате Помни по-прежнему царила тишина, нарушаемая только тихим, размеренным дыханием двух спящих. Джекс раскинулся на кровати, занимая почти всё доступное пространство, — одна рука почти свисала с края, голова удобно устроилась на подушке. Вторая рука лежала чуть ниже плеча Помни, всё ещё приобнимая её — лёгкое, едва ощутимое касание, которое сохранилось даже во сне. Кончики его пальцев почти соприкасались с её рукой, которая покоилась у неё на животе. Сама Помни тоже лежала раскинувшись, но скорее на нём, чем на кровати. Её голова уютно устроилась на его груди, поднимаясь и опускаясь в такт его дыханию, одна нога была небрежно закинута на его ногу. Вторая её рука касалась его бедра, той ноги, что была дальше от неё, а вторая нога почти свисала с другого края кровати. Композиция была настолько запутанной и одновременно естественной, что со стороны могло показаться, будто они спят так уже много лет. Тихий стук в дверь раздался неожиданно. Мягкий, деликатный, но достаточно настойчивый, чтобы пробиться сквозь остатки сна. Помни пошевелилась первой — ресницы дрогнули, но глаза пока не открылись. Джекс тоже начал просыпаться, хоть и медленнее, чем обычно. За дверью послышался голос Рагаты — взволнованный, тревожный, но с явной ноткой облегчения: — Помни, ты там? После её вопроса Джекс и Помни окончательно проснулись. Их глаза встретились. На секунду оба замерли, осознав, в каком положении они находятся: она — практически на нём, он — с рукой, обнимающей её за плечи, их ноги переплетены. Краска прилила к щекам обоих одновременно. Они вскочили на кровати, как по команде, — Джекс резко отодвинулся к своему краю, Помни — к своему, едва не запутавшись в одеяле. Она прочистила горло, стараясь, чтобы голос звучал нормально, и крикнула в сторону двери: — Да, я здесь! — отозвалась она. — Прости, не могу пока открыть. Что-то случилось? За дверью послышался облегчённый вздох. — Да, то есть... ах, в общем, приходи в зону отдыха, и сама всё увидишь, — голос Рагаты звучал немного сбивчиво, будто она не знала, как правильно сформулировать то, что хотела сказать. — Но прежде скажи: ты случайно не знаешь, где Джекс? Я его сегодня не видела, и в комнате его, кажется, тоже нет. При упоминании Джекса её голос дрогнул, едва заметно, но достаточно, чтобы оба это уловили. Что-то в её тоне заставило их насторожиться: тревога, смешанная с нервозностью, будто то, что произошло, касалось его напрямую. Помни и Джекс обменялись быстрыми взглядами. В её глазах читался немой вопрос. В его — такое же непонимание пополам с настороженностью. Но оба, кажется, без слов пришли к одному и тому же молчаливому решению: пока лучше не выдавать, что они провели ночь вместе. Не сейчас. Не таким образом. — Эм, нет, — ответила Помни, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пока не видела. И всё же, Рагата, что произошло? За дверью воцарилась короткая пауза. Рагата явно замешкалась, подбирая слова. Она не знала, как преподнести эту новость — слишком важную, слишком неожиданную, чтобы просто выпалить её в дверь. А потом она всё-таки вдохнула и сказала: — Кейн и Королёр смогли вернуть Кауфмо. Джекс застыл. Он всё ещё сидел на кровати, стоя на коленях, но теперь его тело будто окаменело. Глаза расширились, дыхание участилось — короткими, поверхностными вдохами, которые он даже не пытался контролировать. Кауфмо. Они вернули Кауфмо. Слова ударили по нему, как гром среди ясного неба, и он не мог понять, что чувствует. Радость? Да, определённо, радость — глубокую, искреннюю, от того, что его друг наконец вернулся. Но вместе с ней пришёл и страх. Липкий, холодный, поднимающийся откуда-то из глубины. Он ведь только справился с тем, что ему снилось. Только позволил себе немного расслабиться. И вот — судьба, реальность, кто угодно — снова бросает его в самое пекло. Теперь ему предстоит встретиться со своим страхом лицом к лицу. Не во сне, а наяву. Помни тоже удивилась — новость была неожиданной, но её внимание почти сразу переключилось на Джекса. Она видела, как он застыл, как напряглись его плечи, как часто забилось дыхание. Она заметила страх в его глазах — тот самый страх, с которым он боролся прошлой ночью. Её взгляд стал обеспокоенным, и она уже хотела что-то сказать, но Рагата за дверью тем временем продолжала: — Думаю, ты помнишь — тот, кто рассеялся, когда ты только появилась. – она сделала небольшую паузу, после чего сказала: – В общем, я пойду. Как будешь готова, приходи в зону отдыха. Познакомишься с ним. За дверью послышались удаляющиеся шаги. В коридоре снова стало тихо. Когда шаги в коридоре стихли, Помни повернулась к Джексу. Он всё ещё сидел неподвижно, уставившись в одну точку где-то на одеяле, и казалось, что он даже не дышит. Его плечи застыли в неестественном напряжении. — Джекс, — позвала она мягко, почти шёпотом. Он моргнул, услышав её голос, и медленно, будто преодолевая сопротивление, поднял на неё глаза. Зрачки его были сужены — остаточная реакция на шок, но спустя мгновение расширились до нормального размера. Он словно вернулся в реальность, в эту комнату, к ней. — Ты как? — спросила она, внимательно изучая его лицо. В её глазах не было ни давления, ни навязчивости — только искреннее, тихое беспокойство. Джекс выдохнул. Выдох получился дрожащим, неровным — так выдыхают, когда пытаются сдержать то, что рвётся наружу. Он прикрыл глаза тыльной стороной ладони. — Не знаю, — ответил он глухо и слегка сжал зубы. Помни подвинулась ближе — не резко, не торопясь, просто сократила расстояние между ними. Её плечо почти касалось его плеча. — Всё будет хорошо, — сказала она и посмотрела на него с теплотой, от которой у него всегда что-то переворачивалось внутри. Он убрал руку от лица и встретился с ней взглядом. Что-то в её словах — простых, даже банальных, но сказанных именно ею и именно сейчас, подействовало на него так, как не действовали никакие другие. Уголки его губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. — Спасибо. Помни улыбнулась в ответ и, решив немного разрядить обстановку, сказала с лёгкой усмешкой: — В последнее время ты слишком часто меня благодаришь. Аж непривычно. Джекс усмехнулся — на этот раз уже более узнаваемо, по-своему. А затем, повинуясь какому-то внезапному порыву, поднял руку и легонько потрепал её по голове, ещё сильнее взъерошив и без того спутанные после сна волосы. — Видимо, ты оказываешь на меня слишком большое влияние, — сказал он. Помни удивлённо моргнула — этого жеста она не ожидала. Но руку с головы не убрала, а лишь слегка надулась, совсем как ребёнок, который пытается изобразить возмущение: — Не обращайся со мной как с ребёнком! Я вообще-то старше тебя! Джекс ухмыльнулся шире. На секунду в его глазах мелькнул тот самый, старый, знакомый огонёк — но теперь в нём не было ни колкости, ни желания задеть. — Так значит, тебе нравятся парни помладше? — протянул он с лёгкой, дразнящей интонацией. Помни не растерялась ни на секунду. — А тебе, видимо, девушки постарше, да? Они встретились взглядами и рассмеялись. Смех получился негромким, но искренним — тем самым смехом, который рождается не из желания пошутить, а из потребности хоть на секунду сбросить с плеч груз. Но даже сквозь этот смех, если прислушаться, можно было уловить что-то ещё. В голосе Джекса, в том, как он звучал, будто бы под самой поверхностью пряталась лёгкая, едва заметная дрожь. Он смеялся, но смех не мог до конца скрыть того, что творилось у него внутри. Тревога никуда не ушла. Она просто затаилась, ожидая своего часа.

***

В зоне отдыха царила та особенная атмосфера, которая бывает, когда происходит что-то важное и все ещё не до конца осознали масштаб события. Кауфмо сидел на диване в центре всеобщего внимания и, кажется, довольно быстро воспринял тот факт, что его вернули. Он уже вовсю отпускал свои привычные шутки, расспрашивал остальных о том, что пропустил за время своего отсутствия, и вообще вёл себя так, будто ничего экстраординарного не произошло. Со стороны могло показаться, что он просто вернулся из долгого путешествия, а не из состояния полного рассеивания. Рагата то и дело поглядывала в сторону коридора. Джекса она, по понятным причинам, так и не нашла, и теперь у неё крепло предчувствие, что он придёт вместе с Помни. Ей было немного тревожно за то, как всё может обернуться. Она помнила, каким Джекс стал в последнее время перед рассеиванием Кауфмо — колючим, резким, отталкивающим. Они с Кауфмо когда-то были друзьями, но тогда, ближе к концу, казалось, что они уже не так хорошо ладят. Причин Рагата не знала — Джекс никогда не делился, а Кауфмо... Кауфмо был не из тех, кто жалуется. И теперь она волновалась: как пройдёт их встреча спустя такой большой промежуток времени? Хотя, глядя на самого Кауфмо, вообще нельзя было сказать, что он когда-то рассеялся. Он вёл себя как обычно — легко, непринуждённо, с той самой расслабленной манерой, которая всегда была его отличительной чертой. Его будто совершенно не волновал факт собственного рассеивания. Рагата знала, что он из тех, кто предпочитает жить в моменте, особо ни о чём не задумываясь, но всё равно было немного непривычно видеть его сразу, так сказать, в форме. По Джексу, например, когда он вернулся, было сразу видно, что ему непросто. А этот — хоть бы хны. И как только она про него вспомнила, со стороны коридора послышались шаги. Рагата обернулась. Помни и Джекс. Она выдохнула с облегчением — нашёлся. Но это облегчение тут же сменилось новой волной беспокойства, стоило ей разглядеть выражение лица Джекса. Он был каким-то странным. Нет, внешне он держался — плечи расправлены, руки в карманах, привычная маска невозмутимости на лице. Но от него так и веяло напряжённой атмосферой. Он шёл так, будто направлялся на собственную казнь. Ей не составило труда понять причину. — О, вы пришли! — она встала с дивана и постаралась придать голосу привычный энергично-подбадривающий тон, надеясь хоть немного разрядить обстановку. Кауфмо, услышав её слова, отвлёкся от разговора с Кейном и перевёл взгляд на вошедших. Одна фигура была ему незнакома — маленький шут, девушка, о которой Рагата уже успела вкратце рассказать. А вторая... Джекс встретился с ним взглядом. И тут же отвёл глаза в сторону. Внутри у него всё сжалось. Паника, которую он до этого кое-как держал в узде, начала подниматься откуда-то из глубины, заполняя грудную клетку горячей, удушливой волной. Вот он. Кауфмо. Живой. Настоящий. Сидит на диване и смотрит на него. Все слова, которые Джекс собирался сказать, все оправдания, все извинения, которые он репетировал мысленно по дороге сюда, — всё это в один миг испарилось, оставив после себя только звонкую, пугающую пустоту. Помни, стоявшая рядом, заметила его состояние и уже было открыла рот, чтобы хоть как-то заполнить повисшее в воздухе неловкое молчание, но её опередили. Кауфмо поднялся с дивана, легко, без напряжения и неторопливо подошёл к ним. Он остановился прямо перед Джексом, осмотрел его с ног до головы, чуть склонив голову набок, и вдруг сказал: — Джекс, мне сказали, что ты тоже рассеялся. Вот от кого, а от тебя точно не ожидал. — Он сделал короткую паузу, всё ещё разглядывая его. — Всё в порядке? Что-то выглядишь ты не очень. Джекс удивлённо поднял на него взгляд. В его глазах промелькнуло откровенное непонимание. — А? Чего? — вырвалось у него совершенно искренне. — Чего-чего? — Кауфмо слегка усмехнулся. — Ты выглядишь так, будто привидение увидел. Хотя... в каком-то смысле, может, и так. Но я вроде бы не настолько страшный. Джекс смотрел на него, не в силах осознать услышанное. Он ожидал чего угодно. Обвинений. Холодного игнорирования. Презрительного взгляда. Может быть, даже слов «я не хочу тебя видеть». Он готовился к этому всю дорогу, он был морально готов принять всё, что угодно, но только не это. Не вопрос, в порядке ли он. — Ты... серьёзно? — выдавил он. Голос прозвучал глухо, почти недоверчиво. — После всего, что я сделал, ты спрашиваешь, в порядке ли я? Кауфмо вскинул брови, кажется, он не совсем понимал, о чём идёт речь. Но спустя секунду его лицо прояснилось. — А-а-а, ты про это, — протянул он. — Ну да, ты, конечно, вёл себя... эм, очень некрасиво в последнее время. Я действительно не понимал, откуда вдруг такие перемены. Но по своему опыту знаю: люди не меняются просто так. На это всегда есть какие-то причины. — Он пожал плечами. — Не всегда, конечно, ими можно оправдаться, но я не люблю на этом зацикливаться. Он сделал короткую паузу, окинул Джекса ещё одним внимательным взглядом и продолжил: — Сейчас вот ты выглядишь как загнанный в угол кролик. Ну, понял, да? — Он усмехнулся и легонько толкнул его локтем в плечо — тем самым дружеским жестом, который всегда был в их арсенале. — В общем, по одному твоему виду ясно, что ты не хочешь больше так себя вести. Если хочешь об этом поговорить позже — пожалуйста, я только за. Но знай: я в таких разговорах не мастер. Джекс всё ещё смотрел на него, не в силах до конца осознать услышанное. Перед ним стоял всё тот же Кауфмо — тот, кого он знал до рассеивания. Он ни капли не изменился: та же расслабленная поза, те же лёгкие усмешки, та же манера переводить серьёзное в шутку. Ни обвинений. Ни претензий. Ни холода. Просто... Кауфмо. — Хорошо, — наконец выдавил из себя Джекс. Голос всё ещё звучал немного ошарашенно, но напряжение в его плечах уже начало понемногу спадать. — Ну и отлично! — Кауфмо хлопнул его по плечу и тут же перевёл взгляд на маленькую фигуру, стоявшую рядом с Джексом. — А ты, должно быть, Помни, да? Рагата про тебя уже немного рассказала. Помни, которая всё это время внимательно слушала их разговор, будто вернулась в реальность, услышав обращение к себе. Она моргнула и тут же мягко улыбнулась. — Да, приятно познакомиться. Кауфмо, верно? — Он самый, — Кауфмо кивнул в ответ и, оглядев их обоих, добавил: — Ну, долго будем стоять? Садитесь давайте. Я как раз слушал рассказ Кейна о том, что пропустил. Оказывается, тут много чего произошло, пока меня не было.

***

Со временем обсуждения поутихли, и все начали понемногу разбредаться кто куда. Кейн, всё ещё переполненный энтузиазмом от успешного возвращения, улетел куда-то по своим делам, прихватив с собой Королёра, кажется, они планировали обсудить что-то важное. Зубл направилась в бар, а Гэнгл, бережно прижимая к себе скетчбук, отправилась следом за ней, видимо, намереваясь зарисовать барную стойку с нового ракурса. Помни, прежде чем уйти с Рагатой, бросила на Джекса короткий взгляд. Она ничего не сказала, но в этом взгляде было всё: поддержка, теплота и молчаливое понимание. Её губы тронула лёгкая, почти неуловимая улыбка — та самая, которой она обычно говорила ему «я рядом, даже когда меня нет». А затем она развернулась и вышла вместе с Рагатой, оставив Джекса и Кауфмо вдвоём. Джекс это понимал. И он был благодарен ей за этот жест. Несмотря на то что их первый разговор с Кауфмо прошёл вроде бы нормально, даже на удивление нормально, он всё ещё нервничал. В груди сидела какая-то смутная, не до конца оформленная тревога, и он чувствовал, что между ними осталась недосказанность. Что-то, что нужно было проговорить. Что-то, что нельзя было просто так оставить. Он уже открыл было рот, пытаясь подобрать слова, но Кауфмо, как всегда, опередил его. Он встал с дивана, легко, без напряжения и, потянувшись, сказал: — Пройдёмся? Кейн сказал, что привёл в порядок мою комнату. Хочу оценить уборку. Джекс понял: это было приглашение. Кауфмо видел, что ему нужно поговорить наедине, и был совершенно не против, как и говорил до этого. Джекс кивнул и поднялся с места. Они пошли по коридору. Кауфмо шагал впереди — неторопливо, расслабленно, засунув руки в карманы, а Джекс держался чуть позади, на шаг или два. В его голове крутились обрывки фраз, которые он так и не мог собрать в единое целое. Как начать? Что сказать? Он должен был извиниться — по-настоящему, не так, как там, в подвале, перед безмолвными тёмными силуэтами, а глядя в глаза живому человеку. Но слова застревали где-то на полпути, и он не знал, с чего... — Знаешь, — вдруг заговорил Кауфмо первым. Его голос прозвучал тише и серьёзнее, чем обычно, хотя он продолжал идти и не оборачивался. — Я слышал тебя тогда. Ну, в подвале. Джекс остановился как вкопанный. Глаза его слегка расширились, он уставился в спину Кауфмо, не в силах сразу осмыслить услышанное. Тот тоже остановился, не резко, плавно и, повернувшись к нему лицом, продолжил: — Не ожидал услышать от тебя подобную речь. Ты ещё сам себя идиотом назвал. Сильно. Кауфмо слегка усмехнулся, не насмешливо, а скорее ободряюще и положил руку Джексу на плечо. Жест был простым, почти будничным, но в нём чувствовалось что-то очень тёплое. — Джекс, лично я обиды на тебя не держу. Неприятно, конечно, было — не буду врать. Но мы все способны ошибаться и принимать неправильные решения. Поэтому всё в порядке. Джекс стиснул зубы так, что челюсть свело. Внутри у него боролись два противоречивых чувства: облегчение и непонимание. Облегчение — потому что услышать эти слова было именно тем, в чём он нуждался. Непонимание — потому что он никак не мог принять их как должное. — Почему? — вырвалось у него. Голос прозвучал глухо, почти сдавленно. — Ты вправе злиться на меня. Вправе ненавидеть. Я ужасно с тобой поступил... и с ней тоже. Так почему? Он не понимал. Ему было бы проще принять ненависть — он знал, что с ней делать, он привык к ней, он ожидал её. Но это простое, лёгкое прощение — без условий, без упрёков — выбивало почву у него из-под ног. Кауфмо посмотрел на него долгим, спокойным взглядом. А потом его губы растянулись в лёгкой, почти мягкой улыбке. — Всё просто, — сказал он. — Потому что мы друзья. Джекс застыл. Ответ был настолько простым, что он даже не сразу нашёлся, что на это сказать. Мы друзья. Всего два слова. Но в них было больше смысла, чем в любой длинной речи. Кауфмо действительно ни капли не изменился. Всё такой же простой и добродушный, каким и был. — Я идиот, — наконец выдохнул Джекс, и в его голосе не было ни самобичевания, ни жалости к себе. Просто констатация факта. — Прости за всё, что я натворил. Кауфмо усмехнулся, хлопнул его по плечу и убрал руку. — Уже простил, идиот. — Он вдруг оживился, будто вспомнив что-то. — Кстати, обещание выполнено! Точнее, половина. Джекс моргнул, непонимающе глядя на него. — Какое обещание? И почему половина? Кауфмо сложил руки на груди и ответил с явным удовольствием: — Ну, ты же сам тогда сказал, в подвале, что, когда мы вернёмся, скажешь, что ты идиот, ещё раз. Вот, ты сказал. А теперь, — он усмехнулся шире и подмигнул, — я жду всю ту трогательную речь заново. Джекс не смог сдержаться. Из его груди вырвался короткий смешок — негромкий, слегка удивлённый, но самый настоящий. — Что ж, хорошо, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке. — Я повторю. Кауфмо, довольный собой, расплылся в улыбке. — Ну наконец-то! Улыбнулся и в придачу засмеялся! — Он вдруг принял шутливо-триумфальный вид. — Кажется, в этот раз в этом соревновании выиграл я! Джекс на секунду застыл, осознав, о чём он говорит. Точно. Тогда, когда он только появился в цирке, — угрюмый, недоверчивый, не желающий ни с кем общаться, — Риббит и Кауфмо наперебой пытались его развеселить. Первой это удалось сделать Риббит. А теперь... Кауфмо, заметив, как изменилось выражение его лица, чуть смягчил тон. — Расскажешь, что у вас тогда произошло с Риббит? Из твоих слов там, в подвале, я кое-что понял, но хотелось бы понять ситуацию лучше, — сказал он. — Если ты не против, конечно. И если готов поговорить. Джекс поднял на него взгляд. Внутри всё ещё теплился страх — старый, знакомый, въевшийся под кожу, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Готовность. Он кивнул. — Да, — он кивнул. — Я всё расскажу. — Тогда пойдём ко мне, — сказал Кауфмо и, развернувшись, пошёл дальше по коридору.

***

Комната Кауфмо была такой же, какой Джекс её помнил — разве что теперь, после «уборки» Кейна, в ней стало чуть больше порядка, чем обычно. Они сидели на кровати, и между ними повисла тишина — тяжёлая, наполненная только что рассказанным. Джекс закончил говорить несколько минут назад. Он рассказал всё — без прикрас, без попыток смягчить детали или выставить себя в лучшем свете. Он рассказал и про Риббит, и про то, что было до неё: про отца, про мать, про ту ссору, про то, как сбежал из дома и оказался на улице. Про то, почему так боялся, что кто-то узнает его настоящего. Про то, как этот страх заставил его оттолкнуть человека, который искренне хотел помочь. Он ничего не скрыл. Потому что знал: Кауфмо заслуживал знать правду. И потому что сам больше не хотел прятаться. Кауфмо слушал, не перебивая. Он сидел рядом, подавшись чуть вперёд и уперев локти в колени, и его лицо с каждой минутой становилось всё более серьёзным — таким серьёзным, каким Джекс не видел его, наверное, никогда. Обычно на этом лице играла лёгкая усмешка или как минимум был готов сорваться какой-нибудь шутливый комментарий. Сейчас не было ни того, ни другого. Только сосредоточенное молчание и глубокая, почти осязаемая работа мысли. Когда Джекс закончил, тишина в комнате стала почти оглушительной. Кауфмо не спешил её нарушать — он всё ещё переваривал услышанное, и Джекс не торопил его. Он понимал, что вывалил на него слишком много всего сразу. — Так вот что произошло, — произнёс Кауфмо наконец. Его голос звучал тише, чем обычно, и в нём не было привычной лёгкости. Он выпрямился и провёл ладонью по затылку — жест, который выдавал его растерянность. — Я и не думал, что всё настолько серьёзно. И даже не представлял, через что тебе пришлось пройти. Джекс покачал головой. Он сидел, сгорбившись, глядя куда-то в пол, и его пальцы были сжаты в кулаки на одеяле. Внутри у него было странное, смешанное чувство. С одной стороны, он испытал что-то вроде облегчения — наконец-то он рассказал. С другой — это облегчение тут же сменилось новой волной стыда. Теперь Кауфмо знал. Знал всё. — Это всё равно не оправдывает того, как я с ней обошёлся, — сказал он глухо. Его голос звучал ровно, но в нём слышалась горечь — не показная, не напоказ, а настоящая, глубоко запрятанная. — Из-за своих страхов и паранойи я... я сделал ей больно. Я оттолкнул её, когда она хотела помочь. Я наговорил ей такого, чего она не заслуживала. И продолжал это делать снова и снова, пока... Он не договорил. Окончание фразы повисло в воздухе невысказанным, но совершенно очевидным. Пока она не рассеялась. Джекс помолчал, чувствуя, как где-то в груди снова начинает зарождаться тот самый холодный, липкий страх, который мучил его во сне. Он сглотнул и тихо, почти шёпотом, спросил: — Как ты думаешь, она меня теперь ненавидит? Кауфмо не ответил сразу. Он перевёл взгляд куда-то в сторону, на стену, где висел один из его старых плакатов, и задумался. По его лицу пробежала тень — он явно не хотел давать пустых обещаний или говорить то, чего не знал наверняка. Он знал Риббит дольше, чем Джекс, и понимал её характер гораздо лучше. Он знал, какой она была — доброй, понимающей, но в то же время прямой и честной. Она не из тех, кто легко прощает обиды, но и не из тех, кто держит их вечно. И всё же, в какой-то степени он мог предположить, что она чувствует. — Знаешь... — начал он, тщательно подбирая слова. Это было непривычно — Кауфмо редко говорил так обдуманно, — но сейчас он понимал, насколько важно то, что он скажет. — Когда ты появился в цирке и мы подружились с тобой, мне всегда казалось, что вы с ней намного ближе. Она правда к тебе тянулась — не просто так, не из жалости, а потому что видела в тебе что-то особенное. Ей действительно было хорошо с тобой, да и тебе с ней — я же видел. Ты улыбался. По-настоящему. Он сделал короткую паузу, всё ещё глядя куда-то перед собой, и его голос стал немного тише. — Думаю, после того, что ты сказал ей и как избегал, ей действительно было больно. Очень. Она не из тех, кто легко это забывает. И не из тех, кто делает вид, что ничего не было. Кауфмо повернулся к Джексу и встретился с ним взглядом — серьёзным, но не осуждающим. — Я не могу сказать точно, ненавидит ли она тебя. Я не был в её голове и не знаю, что она чувствовала в последние дни перед рассеиванием. Но одно мне ясно: когда она вернётся, всё не будет так просто. Она не кинется тебе на шею и не скажет «всё в порядке, я тебя прощаю». Ей может понадобиться какое-то время. Может, много времени. Джекс слушал, не поднимая глаз. Его кулаки на одеяле сжались ещё сильнее. Он знал. Знал, что ответ будет примерно таким. Он не питал иллюзий и не надеялся на лёгкое прощение — он слишком хорошо понимал, что сделал, чтобы надеяться на это. Но услышать подтверждение от Кауфмо, который знал Риббит лучше всех, было всё равно тяжело. Это было как холодный душ — отрезвляющий, необходимый, но от этого не менее болезненный. И всё же он не отводил взгляда. Он принял эти слова — без возражений, без попыток оправдаться, потому что знал: Кауфмо прав. — Но ты только не унывай, — голос Кауфмо вдруг потеплел, и он повернулся к Джексу всем корпусом, положив руку ему на плечо. Жест был простым, но в нём чувствовалось столько поддержки, что у Джекса на секунду перехватило дыхание. — Если не сдашься в попытках наладить с ней отношения и покажешь, что действительно хочешь всё исправить и вернуть дружбу, то она рано или поздно простит тебя. Я её знаю. Она умеет видеть искренность в людях — это у неё талант. Если ты будешь честен с ней, если не будешь притворяться и играть роль, она это заметит. Она всегда замечала. Кауфмо чуть сжал его плечо, будто хотел физически передать ему эту уверенность. — Это займёт время, — продолжил он. — Возможно, немало. Возможно, поначалу она вообще не захочет с тобой разговаривать. Но если ты действительно настроен всё исправить, то не сдавайся после первой же неудачи. И после второй. И после третьей. Ты же у нас упрямый — вот и используй это упрямство во благо, а не во вред. Идёт? Джекс поднял голову и посмотрел на него краем глаза. В его взгляде всё ещё читалась тяжесть — та самая, что поселилась там с самого утра, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на благодарность. Надежду. Он не был уверен, что заслуживает её, но она была — тихая, робкая, но самая настоящая. Уголки его губ чуть дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. — Спасибо, — сказал он негромко, но в этом одном слове было больше смысла, чем в длинной речи. — Я знаю, что будет тяжело. Но я не собираюсь больше убегать. Я должен понести ответственность за свои поступки. И я это сделаю. Кауфмо улыбнулся в ответ — на этот раз уже более узнаваемо, с той самой лёгкостью, которая была его визитной карточкой. Его лицо наконец утратило ту непривычную серьёзность, и он снова стал похож на себя прежнего. — Правильно! Отличный настрой! — он хлопнул его по плечу и убрал руку. — Я, честно говоря, уже начинал переживать, что ты там окончательно в своих мыслях утонешь. А тут — смотри-ка, какой прогресс. Джекс слабо усмехнулся и покачал головой. — Ну, у меня была поддержка, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то очень тёплое, почти незаметное, но Кауфмо его уловил. — Это уж точно, — Кауфмо кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то лукавое, хорошо знакомое. — Кстати, об этой поддержке. Ты мне ничего не хочешь рассказать про одну маленькую шутницу, с которой вы то и дело обменивались многозначительными взглядами? Джекс поперхнулся воздухом. Настолько резко, что закашлялся. — Что? Нет. То есть... — он осёкся, чувствуя, как щёки начинает заливать предательский румянец, и попытался взять себя в руки. Получалось плохо. — Мы... это... в общем... Кауфмо расхохотался — легко, искренне, запрокинув голову. Его смех заполнил всю комнату, и от этого звука даже Джекс почувствовал, как уголки его губ сами собой ползут вверх, несмотря на всё смущение. — Да ладно, расслабься! Я просто спросил, — Кауфмо подмигнул ему с видом человека, который только что выиграл джекпот. — Но реакция у тебя, конечно, очень красноречивая. Очень. Я бы даже сказал — выдающаяся. Никаких сомнений. — Заткнись, — буркнул Джекс, но в его голосе не было ни капли злости. Только смущение и что-то, подозрительно похожее на благодарность за то, что Кауфмо сумел разрядить обстановку. — Молчу-молчу, — Кауфмо поднял руки в примирительном жесте, но улыбка так и не сошла с его лица. Он выдержал короткую паузу и добавил уже более мягко, почти тепло: — Это же надо, сколько я пропустил. Ты тут, оказывается, не только над собой работал, но и личную жизнь налаживал. Продуктивно, ничего не скажешь. — Никакую личную жизнь я не... — Ага, рассказывай, — Кауфмо хлопнул себя по колену и усмехнулся. — Ты бы видел своё лицо, когда она уходила. И её лицо, когда она на тебя смотрела. Всё же очевидно. — Очевидно только то, что ты слишком много болтаешь, — проворчал Джекс, но его плечи уже расслабились, а в голосе не осталось и следа прежнего напряжения. — Но должен признать, я скучал по этому. Они встретились взглядами, и на этот раз Джекс не отвёл глаза. Он просто сидел и смотрел на своего друга — живого, настоящего, сидящего рядом на этой старой кровати и чувствовал, как внутри что-то медленно, осторожно расправляется. Что-то, что долгое время было сжато в тугой, болезненный узел. — Я рад, что ты вернулся, — сказал он тихо, почти неожиданно для самого себя. Кауфмо посмотрел на него долгим, спокойным взглядом. Его улыбка стала чуть мягче, но не потеряла своей теплоты. — Я тоже рад, что вернулся, — ответил он. — И рад, что ты... ну, знаешь. Больше не пытаешься отталкивать всех от себя. С тобой снова можно нормально поговорить. Это приятно. — Я стараюсь, — сказал Джекс. — Я знаю, — ответил Кауфмо. Они замолчали, но теперь эта тишина не была напряжённой. Она была уютной. Как в старые времена. Как раньше. Когда они могли сидеть вот так часами — просто рядом, без необходимости заполнять каждую паузу словами. Когда молчание не было неловким, а было... правильным.

***

Ночь уже опустилась на цирк — тихая, спокойная, окутавшая коридоры мягким полумраком. Помни не спеша направлялась к своей комнате, и мысли её весь день то и дело возвращались к одному и тому же: как там Джекс? Как продвигается его разговор с Кауфмо? Она была уверена, что всё пройдёт хорошо. Там, в зоне отдыха, когда Кауфмо с интересом общался со всеми, узнавая, что он пропустил, он показался ей хорошим человеком — лёгким, добродушным, совсем не злопамятным. С ним было приятно находиться рядом, и она понимала, почему Джекс когда-то с ним подружился. Но всё равно где-то глубоко внутри сидела тревога — смутная, необъяснимая, не поддающаяся логике. Она не могла объяснить, почему. Наверное, это и называется беспокойством за любимого человека — когда переживаешь даже тогда, когда знаешь, что всё будет хорошо. Она впервые испытывала такое, и от этой мысли на душе стало тепло. Тихо, спокойно, уютно. Она шла по коридору и вдруг поймала себя на мысли, которая заставила её замереть на месте. Жалко, что сегодня они не будут спать вместе, как прошлой ночью. Ей так хорошо спалось рядом с ним — спокойно, безопасно, уютно. Она чувствовала себя в полной безопасности, как будто все тревоги и страхи отступали, стоило ей только оказаться рядом с ним. Она замерла. Осознание того, о чём она только что подумала, настигло её с запозданием примерно в полторы секунды. Лицо залилось краской. Помни резко остановилась посреди коридора, интенсивно замотала головой, будто пытаясь физически вытрясти из себя эту мысль, и звонко хлопнула себя ладонями по порозовевшим щекам. О чём она вообще думает? Эта мысль была совершенно ни к селу ни к городу. Только что ведь думала о серьезных вещах, а теперь это... — Ты чё себя по лицу бьёшь? Знакомый голос раздался откуда-то спереди, и Помни застыла с ладонями, всё ещё прижатыми к щекам. Она медленно подняла глаза. В нескольких шагах от неё, вполоборота, стоял Джекс. Кажется, он только что вышел из комнаты Кауфмо и, заметив её идущей по коридору, остановился. А потом увидел эту картину. Он смотрел на неё, слегка прищурив глаза в недоумении, и в его взгляде читался немой вопрос: «Что это вообще сейчас было?». Помни застыла. Медленно, очень медленно она убрала руки от лица, чувствуя, как краска заливает щёки заново — на этот раз уже от стыда. — Не бери в голову, — пробормотала она, отводя взгляд куда-то в стену. Джекс подошёл ближе. А потом, чуть наклонившись, всё-таки разница в росте давала о себе знать, протянул руку и пальцами приподнял её лицо за подбородок. Его взгляд скользнул по её раскрасневшимся щекам, на которых всё ещё виднелись следы от её собственных ладоней. — Даже здесь, в цифровом мире, остаются следы, — заметил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни иронии. Скорее, что-то похожее на лёгкое недовольство тем, что она сделала. — Кейн, видимо, постарался над реализмом. Не делай так больше. Помни застыла. Этого жеста она совершенно не ожидала. Его пальцы на её подбородке были тёплыми, а взгляд — внимательным, но не насмешливым. И от этого простого прикосновения, от этой неожиданной заботы, она почувствовала, что краснеет ещё сильнее. Ей казалось, что она сейчас выглядит как помидор — ярко-красный, спелый, готовый лопнуть от смущения. Она не знала как, но когда Джекс вёл себя вот так — серьёзно, внимательно, почти нежно, это быстро выбивало её из колеи и заставляло теряться. — П-постараюсь, — выдавила она, надеясь, что голос звучит хотя бы немного ровно. Джекс довольно хмыкнул — коротко, почти удовлетворённо и убрал руку, выпрямляясь. — Вот и отлично. Помни немного помолчала, пытаясь взять себя в руки и вернуть лицу его обычный цвет. Получалось так себе. Но она всё же справилась с собой настолько, чтобы задать вопрос, который крутился у неё в голове весь день: — Как всё прошло? Кажется, вы долго с ним говорили. Джекс посмотрел на неё, и на его губах появилась лёгкая, но самая настоящая улыбка — не кривая усмешка, не саркастический оскал, а искренняя, тёплая. — Да, — ответил он. — Нам было что обсудить. Всё прошло хорошо. Даже слишком. Кауфмо ничуть не изменился, и это не может не радовать. Помни заметила эту улыбку — ту самую, которую она видела не так часто, но каждый раз она отзывалась в ней чем-то тёплым и светлым. Она улыбнулась в ответ. — Рада за тебя. Джекс улыбнулся чуть шире, а затем его взгляд приобрёл знакомый хитрый прищур. — А ты чего ещё не спишь? — протянул он с лёгкой, дразнящей интонацией. — Или без меня уже не спится? Помни закатила глаза, но в этом жесте не было ни капли раздражения — только наигранное возмущение. — Смотрю, смелости прибавилось, — парировала она. — Не ты ли прошлой ночью лежал в кровати как оловянный солдатик, боясь сделать лишнее движение? Она скрестила руки на груди и ухмыльнулась. Эффект был мгновенным. Джекс тут же покраснел — ярко, заметно, совершенно неконтролируемо. Он явно успел вытеснить этот эпизод из памяти и теперь, когда она так безжалостно о нём напомнила, вся его напускная уверенность вмиг испарилась. Он отвёл взгляд в сторону и процедил сквозь зубы: — Ладно... твоя взяла. Помни ухмыльнулась — спокойно, с чувством полного удовлетворения. С ним, когда он становился таким — смущённым, немного растерянным, без привычной брони, она знала, что делать и могла позволить себе чуть больше. Наблюдать за тем, как он краснеет, было, честно говоря, крайне забавно. Она несколько секунд просто смотрела на него — на этого высокого, колючего, вечно язвительного кролика, который сейчас стоял перед ней с пунцовыми щеками и не знал, куда деть глаза. А потом сказала — спокойно, почти буднично, но с той самой тёплой искоркой, которая появлялась у неё только рядом с ним: — Но я не против повторить. Джекс замер. Медленно, очень медленно повернул голову и уставился на неё. Его мозг, кажется, на секунду перестал работать, потому что он просто смотрел на неё и не мог выдавить ни слова. Она сказала это так спокойно, так естественно, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Ты... — начал он, но осёкся. — То есть... — Что «то есть»? — она приподняла бровь, наслаждаясь его растерянностью. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала? — выдавил он наконец. — Вполне, — она пожала плечами, стараясь сохранять невозмутимый вид, хотя её собственное сердце колотилось где-то у горла. — Если ты не хочешь, так и скажи. — Я не говорил, что не хочу! — выпалил он и тут же осёкся, осознав, как это прозвучало. Повисла короткая пауза. Помни смотрела на него, Джекс смотрел куда-то в стену, и оба отчаянно пытались сделать вид, что ничего особенного не происходит. — Значит, хочешь, — резюмировала она с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Я этого не говорил, — буркнул он. — Только что сказал. — Ты меня запутала. — Ты сам себя запутал, — она покачала головой, но в голосе слышался смех. — Ладно, не буду тебя мучить. Идём? Джекс наконец поднял на неё глаза. Что-то в её лице — спокойное, тёплое, без тени насмешки, заставило его внутреннее сопротивление окончательно рухнуть. Он вздохнул — не раздражённо, а скорее обречённо, как человек, который только что проиграл битву, но был этому несказанно рад. — Идём, — сказал он. И они пошли рядом по коридору — к её комнате, к тишине, к той самой ночи, которая, кажется, обещала быть ничуть не хуже предыдущей.