je te déteste

Возвращаются лишь к десяти часам вечера, надеясь, что мама не будет приставать с лишними вопросами. Никита быстро направляется в ванную комнату, Ануфриев уходит в комнату, бросая рюкзак с окровавленным ножом. Никита долго мыл руки, по локти, будто пытался смыть с них не только грязь, но и всю свою прошедшую жизнь, которая оставалась темными каплями крови. Вода шумела громко, стекала по пальцам, и он не сразу заметил, что просто стоит, уставившись в раковину. Когда он наконец выключил кран и вытер руки, в квартире стало тише. Он прошел по коридору и заглянул в комнату. Артем уже был там — развалился на кровати, смотрел в потолок, явно не особо чем-то занятый. — Ты там до дыр что-ли руки мыл? — усмехнувшись, бросил он, не поворачивая головы. Никита на секунду замер в дверях. — Почти. — тихо ответил он и зашёл внутрь. — Ты молодец, Никита. Хочешь же, когда можешь. Веди себя теперь тихо, ну и как впрочем. На тебя такого смазливого и слабенького никто не подумает. — Ануфриев язвительно смеется, смотря на хмурого Никиту. Никита стоял неподвижно. Снаружи — хмурый, с опущенным взглядом. Внутри — напряжение, которое не находило выхода и просто упиралось само в себя, накапливаясь слоями. Каждое слово будто застряло где-то под ребрами и там осталось. Он не смотрел на Артема. Тихо подкрадывается осознание. «Мы замочили человека. Даже блять, двух.» «Сука. Ну нет.» Смех Артема оборвался так же внезапно, как и начался. Он коротко выдохнул, и на секунду отвел взгляд в сторону. Потом снова посмотрел на Никиту — уже иначе, без насмешки. Он встал с кровати. Подошел ближе на полшага. Никита не двинулся, но по прежнему судорожно тер руки, ему по прежнему казалось что они по локти все в крови, а после и вовсе засунул их в карманы, Артем чуть наклонил голову, оценивающе, и резко, без лишних эмоций, просто щелкнул пальцами перед ним. — Эй. — Не громко. Но достаточно, чтобы выбить из застывшего состояния. Никита моргнул. Еще раз. Взгляд на секунду потерял ту зажатость, стал более «здесь». Артем выдохнул, уже тише. — Чего ты такой напряженный? Расслабься, сжался весь. — Усмехнулся Артем, не отводя взгляда от его шеи. Он и правда не мог смотреть ни на что другое, кроме Никиты. Тот, хоть и сам был худощавым, выглядел до смешного красиво: острые ключицы, тонкая шея, светлая кожа, на которой особенно ярко проступал румянец, растрепанные, темные волосы. Он словно светился в полумраке комнаты своей белизной, и от этого у Артема внутри все тянуло, горячо и нетерпеливо. Никита был почти идеален — и Артем этого не отрицал. Сам он идеальным себя не считал, но именно поэтому так жадно ловил каждую деталь в другом, будто хотел запомнить его целиком, вместе с каждым вздохом, каждым дрожащим движением, каждым случайным прикосновением. Ему хотелось смотреть на него так долго, чтобы потом уже не перепутать ни одной черты, ни одного выражения лица, ни того, как у Никиты чуть подрагивают губы, когда он волнуется. Они молчали слишком долго. Смотрели друг на друга так, будто между ними уже давно все было сказано, но ни один не решался первым нарушить эту странную, натянутую тишину. Никита стоял напротив, чуть сутулясь, с руками, неуверенно упирающимися куда-то в шорты. И Артем видел, как у него дрожат пальцы. Не от холода — от ожидания. От того, что воздух между ними стал густым, почти вязким, и каждый вдох давался тяжелее обычного. В комнате было тихо, но эта тишина только сильнее звенела в ушах, заставляя сердце биться чаще. Артем вдруг поймал себя на том, что боится не отказа — боится, что Никита сейчас отведет взгляд, отодвинется, и все это исчезнет, не успев толком начаться. Артем не сводит с него глаз, и Никита, будто почувствовав это движение кожей, тоже поднял взгляд. В этом взгляде было столько растерянности и доверия, что у Артема внутри что-то болезненно дернулось. Он сделал еще шаг, потом второй, остановился совсем близко, так, что между ними почти не осталось расстояния, и Никита невольно задержал дыхание. Его грудь едва заметно поднялась, потом снова опустилась, слишком быстро, слишком неровно. Артем видел это и чувствовал, как у самого внутри все сжимается от какого-то почти мучительного, слишком живого желания быть ближе, коснуться, убедиться, что Никита не исчезнет, если он протянет руку. — Ты сейчас совсем меня добьешь, — Тихо выдохнул Артем, и голос у него прозвучал хрипло, почти сорванно. Никита хотел что-то ответить, но не успел. Артем резко, почти нетерпеливо, подхватил его за талию и повалил на кровать, но не грубо — скорее так, будто больше не мог удерживать себя в руках. Матрас мягко прогнулся под их весом, Никита коротко ахнул, а потом замер, широко распахнув глаза. Артем навис над ним на секунду, глядя сверху вниз, и в этом взгляде было столько голодного, почти болезненного желания, что Никита мгновенно покраснел еще сильнее. Его губы приоткрылись, и он судорожно втянул воздух, будто не знал, как теперь дышать. Артем вдруг понял, что сам тоже не знает — все внутри у него было слишком громко, слишком тесно, слишком честно. — Тем… — Неуверенно позвал он, но тот уже не слушал. Он наклонился и поцеловал его — сначала резко, почти жадно, будто проверяя, не оттолкнет ли. Никита не оттолкнул. Наоборот, вцепился в его плечи, сжал ткань футболки так сильно, что костяшки побелели, и Артем почувствовал, как у него самого внутри все срывается с привычных рельсов. Это был их первый поцелуй — неловкий, слишком внезапный, от этого еще более оглушающий. Никита вздрогнул всем телом, тихо, почти неслышно выдохнул ему в губы, и этот слабый, дрожащий звук ударил Артема сильнее любого признания. Ему вдруг стало до боли ясно, что Никита тоже хочет этого, просто боится не меньше его самого. Поцелуй вышел неровным, сбивчивым, слишком горячим для обоих. Они явно не умели быть спокойными рядом друг с другом, то сталкивались носами, то слишком торопливо ловили дыхание, то замирали на полсекунды, будто не веря, что это происходит на самом деле. Никита тихо, почти жалобно выдохнул, когда Артем снова коснулся его губ, и этот звук — сдавленный, дрожащий, полный растерянного восторга — заставил Артема еще сильнее сжать пальцы на его талии. Потом ладони сами собой скользнули выше, по бокам, по ребрам, осторожно, почти бережно, будто он хотел почувствовать Никиту целиком, по всему телу, и от этого прикосновения у того по коже тут же побежали мурашки. Сердце колотилось так быстро, что казалось, вот-вот вырвется наружу. Артем чувствовал это почти физически, будто их сердца стучали в одном ритме, слишком громко для такой маленькой комнаты. Артем отстранился всего на мгновение, чтобы перевести дыхание, и тут же увидел, как Никита лежит под ним — растрепанный, с приоткрытыми губами, с тем самым потерянным, почти ошеломленным выражением лица, от которого у Артема окончательно темнело в глазах. Никита тяжело дышал, короткими, сбивчивыми вдохами, и каждый из них был слышен так отчетливо, будто в комнате больше не существовало ничего, кроме этого дрожащего дыхания. Артем провел ладонью по его щеке, потом по шее, осторожно, почти бережно, и Никита вздрогнул от этого простого прикосновения, как от чего-то слишком сильного. Пальцы Артема скользнули ниже, по ключице, по груди через ткань, и Никита снова дернулся, будто от каждого касания у него внутри что-то плавилось. Артем вдруг понял, что ему хочется не просто трогать — хочется успокаивать его этими прикосновениями, как будто можно ладонями снять с Никиты всю эту неловкость, весь страх, всю дрожь. — Ты дрожишь. — Тихо сказал Артем, и в голосе у него прозвучало не насмешливое, а почти нежное удивление. — Потому что ты… — Никита запнулся, сглотнул и отвел взгляд всего на секунду, будто ему было неловко признаться в очевидном. — Потому что ты слишком близко. Артем коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли злости. Только еще большее, почти болезненное желание прижать его к себе сильнее. — Поздно уже отступать. — Шепнул он и снова поцеловал его, на этот раз медленнее, глубже, будто хотел не просто сорвать с него дыхание, а заставить забыть обо всем остальном. Никита отвечал не сразу — сначала только цеплялся за него руками, не зная, куда деть собственную неловкость, а потом все же подался навстречу, неумело, сбивчиво, но с такой искренностью, что у Артема внутри все сжалось. Он чувствовал, как Никита теряется под его прикосновениями, как не знает, куда деть ноги, куда деть руки, как краснеет еще сильнее от каждого нового движения. Артем гладил его по плечам, по спине, по бокам, будто хотел успокоить и одновременно не мог остановиться, и от этой неумелости, от этой честной растерянности ему становилось только тяжелее дышать. Сам он тоже дышал рвано, глубоко, будто никак не мог насытиться воздухом, и каждый новый поцелуй только сильнее сбивал его с толку. Ему казалось, что он сейчас скажет что-нибудь совсем лишнее, слишком откровенное, но вместо этого он только сильнее прижимался к Никите, потому что слова были бы слишком голыми даже для него. Он отстранился на секунду, будто чтобы посмотреть на него, и Никита тут же потянулся следом, сам не замечая этого. Артем поймал его за запястье, мягко прижал к матрасу и наклонился ближе. — Не спеши. — Хрипло сказал он. — Я никуда не денусь. Никита посмотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько доверия, что Артем на миг даже растерялся. Потом он снова наклонился, коснулся губами его щеки, скулы, уголка рта, и Никита тихо выдохнул, будто от каждого прикосновения у него внутри что-то плавилось. Из его груди вырвался едва слышный, дрожащий стон — не громкий, почти потерянный, но от него у Артема по спине прошла горячая волна. Он чувствовал, как у самого дрожат пальцы, как сердце бьется слишком быстро, как все тело напряжено до предела. Ладонь Артема скользнула по его шее, потом по груди, по животу поверх ткани, задержалась на бедре, и Никита снова вздрогнул, будто не привык к тому, что его могут касаться так — везде, осторожно и жадно одновременно. Он уже не пытался делать вид, что контролирует себя. Не пытался быть спокойным. Не пытался скрыть, насколько сильно его тянет к Никите. И от этой открытости Артему становилось почти страшно — не за себя, а за то, как сильно он вдруг захотел беречь его. Футболка мешала, раздражала, и Артем, не выдержав, резко потянул ее вверх, стягивая с себя через голову. Никита на секунду замер, глядя на него так, будто не ожидал этой внезапной решимости, а потом, словно опомнившись, тоже неловко потянулся к своей футболке. Артем помог ему, осторожно перехватив ткань и сняв ее одним движением, и Никита тут же смутился еще сильнее, прикрываясь ладонью, хотя в этом уже не было никакого смысла. Его дыхание стало совсем сбивчивым, грудь поднималась и опускалась быстрее, чем раньше, и Артем поймал себя на том, что тоже дышит так же — коротко, горячо, почти жадно. Он смотрел на Никиту и думал, что тот сейчас выглядит не просто красивым — он выглядит до невозможности живым, уязвимым, настоящим, и от этого у Артема внутри все болезненно тянуло. — Не прячься. — Тихо сказал Артем, и голос у него стал совсем мягким. Он убрал его руку, провел пальцами по обнаженному плечу, по ключице, по груди, и Никита снова вздрогнул. Кожа у него была горячая, почти пылающая, и Артем вдруг понял, что сам тоже весь горит. Между ними больше не осталось ни неловкой тишины, ни расстояния, ни возможности сделать вид, что это просто случайность. Все стало слишком настоящим: сбивчивое дыхание, дрожащие пальцы, короткие, торопливые поцелуи, в которых было больше жадности, чем опыта, и от этого — еще больше трепета. Артем касался его плеч, спины, талии, проводил ладонями по ребрам, по животу, по бедрам, будто хотел запомнить каждый изгиб, каждую реакцию, и Никита тихо, почти неслышно выдыхал каждый раз, когда Артем касался его губ или щеки. Эти слабые звуки только сильнее сводили с ума. Артем вдруг поймал себя на том, что ему хочется услышать их еще раз, еще и еще, просто чтобы убедиться: Никита правда здесь, правда отвечает, правда не отстраняется. Никита лежал под ним, красный до самых ушей, с влажным взглядом и приоткрытыми губами, и выглядел так, будто сам не до конца понимает, что с ним происходит. Артем смотрел на него и чувствовал, как внутри все болезненно тянет от желания и нежности одновременно. Хотелось не просто касаться — хотелось удержать, успокоить, заставить поверить, что он в безопасности, что его никто не торопит, что можно просто быть здесь, рядом, и не бояться собственной уязвимости. И вместе с этим хотелось целовать его снова и снова, гладить по всему телу, пока у обоих не собьется дыхание окончательно. Артем даже не пытался скрыть, насколько сильно его это трогает: Никита был слишком честным в своей растерянности, слишком открытым в каждом движении, и от этого Артем чувствовал себя почти виноватым за то, как сильно хочет его. — Бля, Никит, я не могу, какой же ты ахуеный. — Вырвалось у Артема почти шепотом, и Никита на это только смущенно отвел глаза, будто не знал, куда деваться от этих слов. Артем тут же поймал его подбородок двумя пальцами и заставил посмотреть на себя. — Смотри на меня. Никита послушался. И в этом было что-то до невозможности сильное — в том, как он, все еще дрожа, все же доверял, как позволял Артему вести, как сам, пусть и неуверенно, тянулся навстречу. Их поцелуи становились все более неровными, дыхание — все тяжелее, движения — все смелее, но в каждом из них все равно оставалась эта трогательная неумелость, от которой у Артема внутри все сжималось и горело одновременно. Никита тихо, почти жалобно выдыхал ему в губы, и каждый такой звук только сильнее распалял, заставляя Артема целовать его глубже, но все так же осторожно, будто он боялся спугнуть это хрупкое, первое, почти невозможное чувство. Ему хотелось сказать Никите, что он не обязан быть красивым, удобным, правильным — достаточно просто быть вот таким, дрожащим, смущенным, живым, и этого уже слишком много для Артема. Он снова наклонился к Никите, прижал его к себе ближе, так близко, что между ними уже почти не осталось воздуха, и на секунду оба замерли, слушая только собственное сбивчивое дыхание. В этой тишине было что-то мучительно сладкое: ожидание, дрожь, невозможность остановиться. И Артем понимал, что еще немного — и он окончательно потеряет голову. Но сейчас это казалось не страшным, а единственно правильным. А потом Артем окончательно потерял голову. Его ладони скользнули ниже, уже без прежней сдержанности, откровенно и без тени стыда, по животу, по бедрам, задерживаясь там, где Никита начинал дрожать сильнее всего. Он целовал его шею, ключицы, грудь, спускаясь все ниже, и Никита тут же выгибался навстречу, срываясь на тихие, беспомощные стоны. Имя Артема звучало у него почти на каждом выдохе — то шепотом, то сдавленно, то совсем потерянно, будто он больше не мог удержать его внутри. Он прижимал его к себе все крепче, гладил по бокам, по бедрам, по спине, и каждый раз, когда Никита снова выдыхал его имя, Артем чувствовал, как внутри все окончательно рушится и собирается заново — только уже вокруг него. В какой-то момент он замер, уткнувшись лбом в Никитино плечо, и на секунду оба просто слушали, как бешено колотятся их сердца. Воздух в комнате стал совсем горячим, тяжелым, почти сладким от этой близости, и Артем вдруг понял, что ему уже не хочется никуда торопиться. Хотелось только оставаться вот так — рядом, слишком близко, почти вплотную, пока Никита не перестанет дрожать от каждого прикосновения и не начнет сам тянуться навстречу без этой мучительной осторожности. Никита тихо, почти неслышно выдохнул его имя, и Артем ответил ему новым поцелуем — уже совсем без остатка, без сомнений, без попытки сдержаться. В этот момент все остальное окончательно перестало существовать: ни комната, ни время, ни то, что они оба еще час назад пытались делать вид, будто ничего не происходит. Остались только их сбивчивое дыхание, горячие ладони и то странное, почти пугающее чувство, что теперь назад уже не получится. И, наверное, именно поэтому Артем прижал Никиту к себе еще крепче — не чтобы удержать силой, а чтобы дать ему понять: он правда здесь, и уходить никуда не собирается. Ему даже нравилось это чувство — неловкое, слишком сильное, почти стыдное своей откровенностью. Нравилось, что рядом с Никитой он сам становится хуже скрытым, слишком честным, будто все внутри давно просилось наружу. Никита тихо, почти неслышно выдохнул его имя, и Артем ответил ему новым поцелуем — уже совсем без остатка, без сомнений, без попытки сдержаться. Дыхание еще не выровнялось до конца. Иногда кто-то делал глубокий вдох, и от этого движение воздуха между ними становилось заметным, почти интимным в своей простоте. Руки постепенно нашли свое место — неуверенно сначала, а потом спокойнее. Без необходимости держать крепко, без страха, что кто-то исчезнет. В этом не было громких чувств. Только тихое осознание: они уже здесь, и никуда сейчас не нужно уходить. — Ты в порядке? — Тихо спросил Артем, все еще не отпуская его. Никита помолчал, потом выдохнул и наконец посмотрел на него. — Не знаю. — Признался он. — Я как будто… не совсем понимаю, что со мной происходит. — Это плохо? — Нет. — Никита чуть покраснел. — Просто я не думал, что ты умеешь быть таким. — Каким? — Нежным. Артем коротко усмехнулся и провел ладонью по его щеке. — А ты хотел, чтобы я был другим? — Нет. — Никита чуть покраснел и отвел глаза. — Просто… я немного потерялся. — Со мной? — С тобой. — Это плохо? Никита помолчал, потом едва заметно покачал головой. — Нет. Наверное, нет. Просто слишком хорошо. Артем посмотрел на него внимательно, почти серьезно. — И странно? Никита тихо усмехнулся. — Очень. — Тогда не бойся. — Тихо сказал Артем. — Я рядом. Никита смотрел в потолок, не двигаясь, но внутри все было совсем не спокойно. Мысли цеплялись одна за другую — быстро, рвано, с тем самым неприятным ощущением, которое не получается сразу назвать. «Мы же, блять, друзья.» Эта мысль возвращалась снова и снова, не давая расслабиться, будто кто-то тихо давил изнутри. А еще пару часов назад они убили человека. А сейчас, целовали друг-друга словно в последний раз в жизни. Контраст сильный. И Никита его хорошо чувствует. Он снова сжался, не зная, куда себя деть. Хотел отодвинуться — и не отодвигался. Рядом Артем лежал спокойно, как будто ничего особенно важного не произошло. Не делал лишних движений, не пытался заполнить тишину. Просто был рядом. Уверенно. Так, как будто для него в этом не было ничего странного или неправильного. И это спокойствие почему-то только сильнее сбивало Никиту. Он повернул голову чуть в сторону, краем глаза ловя его профиль, и снова отвел взгляд. Сердце билось быстрее, чем должно было. Артем, не поворачивая головы, лишь слегка подвинулся ближе — не навязчиво, просто чтобы расстояние стало меньше. — Тем, это ведь, немного странно. — Вырвалось у него тихо, почти сбивчиво. Он сам не был уверен, про что именно говорит — про эту близость, про момент или про то, что внутри все это оставило какой-то странный след. Артем коротко выдохнул, посмотрел на него и чуть усмехнулся. — Да, Никит, мы пиздец какие странные. — спокойно сказал он. И в этой фразе не было оправдания и не было давления — просто констатация. Ему захотелось. Он сделал. Никита позволил. — Поэтому мы и вместе. — Артем только медленно выдохнул и чуть ближе придвинулся, так, чтобы их плечи снова соприкоснулись. — Что именно странно? — Но решил переспросить. Никита замолчал. Слова будто застряли. — Ну, что мы вообще, — он запнулся, сглотнул. — Ты понимаешь. — Артем чуть приподнял бровь, но не отстранился и не изменился в лице. — Понимаю. — спокойно ответил он. — И что? Эта простота выбила Никиту сильнее, чем любой спор. Он повернул голову к нему, наконец встречаясь взглядом. — Тебе вообще, не кажется, что это неправильно? — Артем помолчал секунду, потом чуть усмехнулся. не насмешливо, а скорее устало. — Если бы мне казалось, я бы сейчас не лежал здесь, дурак. — Тишина снова повисла, но уже другая, менее тяжелая. Он чуть повернулся набок, опираясь на локоть, и посмотрел на Никиту внимательнее. — Ты сам-то чего хочешь? Не вот эта хуйня «правильно-неправильно», а именно ты. — Никита не ответил сразу. Только медленно вдохнул. Хочет быть рядом, целоваться с ним пока он не станет умотанным. Никто больше не угодит Никите, кроме его привычек. Никита любит Артема. Не громко, не красиво — скорее наивно, почти по-детски чисто, будто в этом чувстве не было ни расчета, ни защиты. Ануфриев был его слабостью, чем-то вроде анестетика от всех старых ран, от привычной злости, в которой он слишком долго жил. Никита ведь не был создан только для постоянной ненависти к миру. Он умел чувствовать. И, возможно, даже слишком сильно. И именно это пугало больше всего. Потому что рядом с этим спокойствием внутри него снова появлялось движение — то самое, которое нельзя было просто выключить или объяснить. Никита медленно повернул голову, будто наконец перестал убегать от своих мыслей. Тишина между ними уже не давила так, как Артем не торопил. И просто ждал.