je te déteste

К вечеру они уже с трудом понимали, как вообще прожили этот день. Казалось, с утра прошло не меньше недели, а может, и целая жизнь, потому что все смешалось в одну длинную, шумную, липкую череду. Речка, мокрый песок, солнце, которое било в глаза так, что хотелось щуриться и смеяться одновременно, потом лавка, потом еще одна лавка, потом какой-то двор, потом снова магазин, а дальше, бесцельные прогулки по городу, когда они уже сами не могли объяснить, куда идут и зачем. Они просто шли, останавливались, снова шли, сворачивали куда-то, возвращались, спорили о какой-то ерунде, тут же забывали, о чем спорили, и начинали обсуждать что-то совершенно другое, еще более бессмысленное. Они пили все, на что хватало денег, брали то одно, то другое, делили между собой последние глотки, морщились, смеялись, кривились, снова смеялись, пару раз останавлиясь в кустах, потому что организм Никиты начинал не вывозить, и его рвало, пока Артем держал его за волосы и смеялся над этим. В какой-то момент им стало смешно буквально от всего, от чужой собаки, от кривой вывески, от того, как Никита пытался закурить на ветру, от того, как Артем слишком серьезно объяснял что-то, сам уже едва держась на ногах. Потом они чуть не влезли в драку с компанией каких-то придурков постарше. Все началось с какой-то глупой фразы, брошенной в их сторону, по типу что они «два больных пидораса» потом кто-то толкнул Никиту плечом, кто-то засмеялся, кто-то сделал шаг вперед, и воздух сразу стал тяжелым, вязким, как перед грозой. Никита уже собирался полезть вперед, потому что в таком состоянии ему казалось, что он вообще способен на все, но Артем вовремя вцепился ему в рукав и буквально утащил прочь, почти волоком, не давая ни секунды на то, чтобы окончательно сорваться. Никита еще что-то возмущенно орал им вслед, Артем тоже что-то бурчал, но уже через десять минут они сами ржали над этой ситуацией, сидя где-то на бордюре и доедая остатки чипсов, которые нашли в кармане, как будто это было величайшее сокровище на свете. Смеялись до слез, до боли в животе, до хрипоты, а потом внезапно замолкали и просто смотрели перед собой, потому что сил смеяться уже не оставалось. К концу дня деньги закончились окончательно. Вместе с ними закончилась и выпивка. Только тогда оба поняли, насколько сильно устали, ноги гудели так, будто их весь день били палками, голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий привкус, одежда была грязной после бесконечных прогулок, лавок, травы, пыли и черт знает чего еще. На толстовке Никиты остались какие-то пятна, у Артема на колене расползлась зеленая полоса, а кроссовки выглядели так, будто по ним специально прошлись по луже и потом по асфальту. Они брели домой медленно, постоянно сбиваясь с шага, то и дело задевая друг друга плечами. Иногда Никита начинал смеяться без причины, просто потому, что в голове вдруг всплывала какая-нибудь дурацкая мысль. Иногда Артем забывал, что хотел сказать, останавливался на полуслове и смотрел в пустоту, пытаясь вспомнить. Иногда оба просто молчали по несколько минут подряд, и это молчание было даже не неловким, а каким-то теплым, тяжелым и сонным. Они уже почти не чувствовали ни времени, ни дороги, ни собственных тел, только усталость и странное, глухое довольство от того, что день все-таки закончился именно так, а не как-то иначе. Когда наконец добрались до подъезда Никиты, стемнело уже окончательно. Во дворе было тихо, только где-то вдалеке лаяла собака и гудела машина, проезжавшая по соседней улице. Артем по-прежнему держал его за плечо, хотя сам стоял на ногах не увереннее. Никита долго возился с ключами, ронял их, поднимал, снова ронял, потом еще дольше пытался попасть ими в замочную скважину, промахиваясь и тихо матерясь себе под нос. Артем стоял рядом и терпеливо ждал, покачиваясь из стороны в сторону, будто и сам вот-вот мог уснуть прямо стоя. Когда дверь наконец открылась, на пороге почти сразу появилась его мать. Несколько секунд она просто смотрела на сына. На растрепанные волосы, на красные глаза, на помятую одежду, на запах спирта, который, кажется, чувствовался еще с лестничной клетки, на грязную обувь, на совершенно счастливое выражение лица, которое почему-то особенно ее и поразило. Потом ее взгляд медленно переместился на Артема. Тот выглядел ненамного лучше, такой же уставший, такой же помятый, такой же пьяный, с тем-же бессмысленно довольным видом, будто они не пьянствовали всю ночь и весь день, не шатались весь день по городу, а вернулись с какого-то очень важного и очень удачного дела. Несколько секунд между ними стояла тишина. Такая плотная, что Никите даже стало немного не по себе. После чего Артем очень серьезно выпрямился, насколько вообще был способен в таком состоянии, и осторожно подтолкнул Никиту вперед — Держите. — Произнес Артем с максимально важным видом. — Ваш сына живой и невредимый. Никита тут же чуть не споткнулся о собственные ноги. Артем успел поймать его за капюшон, чтобы тот не рухнул прямо на пороге. — Почти невредимый. Мать медленно прикрыла глаза. Кажется, она уже даже не знала, смеяться ей или ругаться, потому что вид у обоих был настолько жалкий и одновременно настолько нелепый, что злиться на них всерьез было почти невозможно. А Артем неожиданно улыбнулся, усталой, но искренней улыбкой, в которой уже не осталось ни бравады, ни пьяной брани, ни желания изображать из себя героя. — Спасибо вам за него, что восемнадцать лет назад он вылупился на свет. — После этих слов Артем усмехнулся, а мама хмуро смотрела на него. После этих слов даже Никита на секунду замолчал. Потому что среди всей сегодняшней пьяной чепухи это прозвучало удивительно честно. И именно поэтому мать только покачала головой. Никита кое-как стащил обувь, едва не запутавшись в шнурках, и, почти не разбирая дороги, поплелся в свою комнату. Его шатало, ноги были ватными, спина ныла, а в голове стоял тяжелый, вязкий туман, в котором мысли то всплывали, то снова проваливались куда-то вниз. Казалось, все тело налилось свинцом, и единственное, чего оно сейчас хотело, это рухнуть на кровать и больше не шевелиться. Веки слипались, глаза жгло, и он уже с трудом различал, где заканчивается коридор и начинается его собственная комната. За спиной еще слышались какие-то голоса. Мать что-то говорила Артему, негромко, но с той особой интонацией, в которой слышались и усталость, и облегчение, и, кажется, едва заметная улыбка. Артем отвечал ей, тоже вполголоса, коротко и немного смущенно, будто не знал, как правильно вести себя после всего, что только что произошло. Но слова уже расплывались в голове Никиты, смешивались в один неразборчивый шум, и он даже не пытался вслушиваться. Ему было достаточно того, что в квартире больше не было напряжения, которое висело в воздухе весь вечер, как тяжелое облако. Сам Артем задержался всего на пару минут. Он еще немного постоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, потом неловко попрощался, словно боялся сказать что-то не то, и наконец вышел на лестничную площадку. Дверь за ним закрылась не сразу, сначала он будто еще раз обернулся, потом что-то коротко сказал на прощание, и только после этого шаги начали удаляться вниз по лестнице. Спускался он тоже далеко не геройски. Несколько раз цеплялся рукой за перила, будто они были единственным, что удерживало его от падения. Один раз вообще остановился посреди лестницы, уставившись в пустоту и явно пытаясь вспомнить, на каком свете находится и куда, собственно, ему теперь идти. Потом все-таки встряхнулся, выдохнул, шаркая подошвами, добрался до улицы. Там он еще постоял пару секунд под тусклым светом фонаря, а затем медленно побрел домой, сутулясь и засунув руки в карманы, как человек, который пережил слишком длинный и слишком странный вечер. В квартире стало тихо. Мать еще некоторое время стояла посреди коридора, прислушиваясь к тому, как затихают шаги за дверью, как стихает лестничная клетка, как возвращается привычная домашняя тишина. Потом она посмотрела в сторону комнаты сына. Из-за приоткрытой двери уже не доносилось ни звука. Только иногда скрипела кровать, глухо, лениво, будто Никита ворочался во сне или пытался устроиться поудобнее, не просыпаясь окончательно. Она невольно улыбнулась. Перед глазами все еще стоял сегодняшний Никита, грязный, лохматый, с красными глазами и с таким видом, будто он одновременно и вымотан до предела, и абсолютно, безоговорочно счастлив. От него пахло алкоголем, и, причем так сильно, что, казалось, этот запах уже въелся не только в одежду, но и в стены, в воздух, в саму память о сегодняшнем вечере. И все же, несмотря на весь этот беспорядок, на усталость, на растрёпанный вид и на явные последствия праздника, он выглядел именно счастливым. Настолько счастливым, что мать не видела его таким уже очень давно. Она тихо покачала головой и устало прислонилась плечом к стене. Совсем недавно он был маленьким мальчишкой, который таскал домой бездомных котят, прятал их под одеялом и потом долго уговаривал оставить хотя бы одного. Он боялся спать без света, а по вечерам прибегал к ней с вопросами, на которые сам же потом смеялся, когда получал ответ. Потом был угрюмым подростком, колючим, замкнутым, вечно недовольным, огрызающимся на весь мир и на нее в том числе, хотя она-то знала, что за этой грубостью прячется обычная растерянность и слишком много неумения говорить о важном. А теперь ему уже восемнадцать. Восемнадцать лет. От этой мысли почему-то стало одновременно тепло и немного грустно. Тепло, потому что он вырос, потому что рядом с ним все еще был Артем, который пришел поздравить его, потому что вечер, каким бы шумным и нелепым он ни вышел, все-таки получился настоящим. Грустно, потому что время прошло слишком быстро. Слишком незаметно. Слишком стремительно, как будто она только вчера держала на руках маленького сонного ребенка, а сегодня уже стоит в коридоре и слушает, как в его комнате скрипит кровать после первого по-настоящему взрослого праздника. Она еще раз посмотрела в сторону его комнаты и тихо усмехнулась. Кажется, сын свое совершеннолетие все-таки отметил. Причем так, что запомнит его надолго.

***

Никита проснулся ближе к трем часам дня и сначала даже решил, что просто ненадолго открыл глаза. Но почти сразу стало ясно, что-то было очень не так. Голова болела так, будто всю ночь внутри черепа кто-то методично бил молотком по стенкам. Во рту пересохло, язык лип к небу, горло саднило, а все тело ломило так, словно его не просто вчера напоили алкоголем, а еще и хорошенько переехали грузовиком. Прекрасное состояние. Если бы только это было утром. Или хотя бы после нормального сна, а не после той странной, рваной ночи, которая теперь вспоминалась какими-то мутными кусками. Он медленно перевернулся на спину и тут же пожалел об этом, комната качнулась перед глазами, к горлу подкатила тошнота, и Никита зажмурился, стараясь просто не двигаться. Начало дня, конечно, получилось очень продуктивным. Если бы кто-то сейчас спросил его, как он себя чувствует, он бы, наверное, смог ответить только коротким и очень нецензурным словом. В голове всплывали обрывки вчерашнего, речка, лавка, пиво, какие-то дворы, потом снова алкоголь, потом Артем, потом опять алкоголь. На этом воспоминания обрывались, и, честно говоря, это даже настораживало. Обычно он хотя бы примерно помнил, как добирался домой. Сейчас же в памяти зияла такая дыра, будто кто-то просто вырезал из нее несколько часов и оставил вместо них серое, липкое ничто. От этого становилось еще неприятнее. Никита тяжело выдохнул, сел на кровати и сразу понял, что сделал это зря. Тошнота усилилась, мышцы ныли так, будто болело вообще все, что только могло болеть, спина, шея, ноги, даже пальцы на руках казались тяжелыми и чужими. Отдельно раздражало то, что он, кажется, еще и умудрился заболеть, после вчерашней речки нос был заложен, горло першило, по коже то и дело пробегал озноб, хотя в комнате было тепло. Он даже машинально потер плечи, будто это могло хоть немного помочь, но стало только хуже, тело отозвалось новой волной ломоты. Он посидел так несколько минут, глядя в одну точку и пытаясь заставить мозг работать хоть немного быстрее. Мысль о том, чтобы встать и дойти до кухни за водой, уже казалась почти непосильной задачей. До кухни Никита добрался исключительно на силе воли. Каждый шаг отдавался в голове неприятной тяжестью, придерживаясь за края стенки, чтоб хоть как то удержаться на ногах. Его все еще подташнивало, тело ломило после бессонной ночи, алкоголя и вчерашней речки, а горло неприятно першило при каждом вдохе. Он выглядел настолько плохо, что, если бы сам увидел себя со стороны, наверняка бы не сразу узнал. На нем все еще была та же одежда, в которой он ушел из дома накануне ночью, та же кофта, те же джинсы. На рукавах остались какие-то пятна грязи, волосы торчали в разные стороны после сна так, будто его ночью действительно ударило током. Вид у него был такой, словно он не домой вернулся, а несколько суток провел где-то между жизнью и полным развалом. Никита открыл дверь кухни и сразу направился к чайнику, потому что единственной мыслью в его голове было хоть немного прийти в себя. Точнее, он только попытался это сделать, потому что буквально через секунду услышал голос матери. Она сидела за столом с кружкой чая и газетой в руках. Несколько секунд женщина просто молча смотрела на сына, очень внимательно, с ног до головы, потом еще раз, словно пыталась убедиться, что перед ней действительно ее ребенок, а не какой-то случайный бомж, забредший в квартиру. Следом за Никитой веял безумный перегар, от чего мама слегка поморщилась. Никита остановился возле холодильника и устало посмотрел на нее в ответ. Мать продолжала молчать, и это молчание нравилось ему все меньше. — Что? — Наконец спросил он. Она медленно опустила газету. — С прошедшим. Доброе утро. Ты видел себя? — Никита на секунду задумался. Вчера видел. Сегодня тоже видел. Картина была примерно одинаково печальной. — Видел. — И тебя ничего не смущает? — Он пожал плечами, и тут же пожалел об этом, голова болезненно отозвалась на любое лишнее движение. — Уже поздно смущаться. Мать несколько секунд смотрела на него с таким выражением лица, будто не могла решить, ругать его или вызывать скорую. Потом ее взгляд снова скользнул по его помятой кофте, грязным джинсам, красным глазам и лицу человека, который явно находился на грани существования. — Никита, ты в этой одежде спал? — Наверное. — Не помню. — Это была чистая правда. Последние часы вчерашнего дня представляли собой сплошное белое пятно, из которого он помнил только отдельные обрывки. Все это постепенно смешалось в одну бесформенную кашу. Мать тяжело вздохнула, но в ее взгляде уже не было прежней строгости. Скорее усталое недоумение и привычная материнская тревога. Никита тем временем добрался до чайника, налил себе огромную кружку воды и выпил ее почти залпом, словно пытался смыть изнутри все, что с ним случилось за последние сутки. Потом налил еще одну, выпил и ее, после чего сел за стол и положил голову на руки. Мать посмотрела на него уже гораздо мягче. Несмотря на весь этот ужасный внешний вид, несмотря на запах вчерашнего алкоголя и абсолютно убитое состояние, она прекрасно видела одну вещь, Никита выглядел уставшим, очень уставшим, но впервые за долгое время действительно счастливым. И почему-то именно это заставило ее окончательно передумать читать ему лекцию. Посидев на кухне еще немного и кое-как запихнув в себя пару стаканов воды, Никита все-таки вернулся в комнату. Лучше от этого не стало, организм, кажется, наконец осознал, что с ним сделали за последние сутки, и теперь мстил по полной программе. Голова раскалывалась тупой, вязкой болью, горло саднило так, будто он наглотался песка, нос окончательно заложило, а тошнота то отпускала, то снова поднималась к горлу тяжелой волной. Он рухнул поверх покрывала, уставился в потолок пустым, ничего не выражающим взглядом и попытался просто пережить этот день, не двигаясь лишний раз и не думая ни о чем. В какой-то момент даже задремал, провалился в короткий, беспокойный сон, потом снова очнулся, снова лежал, снова смотрел в одну точку, и время тянулось так медленно, что казалось, будто часы в комнате остановились. Поэтому стук в дверь сначала показался ему галлюцинацией. Никита даже не пошевелился, только чуть сильнее вжался затылком в подушку, надеясь, что звук исчезнет сам собой. Но через несколько секунд стук повторился, уже настойчивее, после чего дверь открылась, и на пороге появился Артем. Выглядел он настолько нормально, что это было почти оскорбительно. Чистый, причесанный, в свежей одежде, с абсолютно спокойным лицом, будто вчерашних суток вообще не существовало, будто он не пил столько же, сколько Никита. В одной руке у него был пакет, в другой, бутылка минералки. Никита несколько секунд молча смотрел на него, потом перевел взгляд на бутылку, потом снова на Артема, и только после этого хрипло выдохнул — Ненавижу тебя. — Артем усмехнулся, как будто услышал что-то привычное и почти приятное. — Добрый день. Он спокойно прошел в комнату и поставил бутылку на тумбочку. Минералка оказалась холодной, почти ледяной, и в этот момент показалась Никите настоящим сокровищем. — Ты как себя чувствуешь? — Ануфриев улыбается, и Никита чувствует, как тот словно издевается перед ним. — Пиздато. Иди ты нахуй со своей алкашкой, мы, блять, что пили вчера, спирт разбавленный с водой? — Лыткин задержал бутылку у рта, смотря на Артема, который, блять, выглядел как бог. Не то что Никита. — А хуй знает. Я честно, не помню. Ну ты и слабый, Никита. — Артем не выдержал и рассмеялся, тихо, с явным удовольствием и совершенно без всякого сочувствия. Никита посмотрел на него так, будто всерьез прикидывал, чем бы его сейчас придушить. — Только попробуй сказать хоть слово. — Уже сказал. — Я серьезно, Артем. — А я, по-твоему, шучу? — Артем окинул его взглядом и снова фыркнул. — Ты в зеркало сегодня смотрелся? — К сожалению, да. — Тогда ты должен понимать, что выглядишь отвратительно. — Спасибо, друг. — Не за что. У тебя лицо человека, которого ночью вытащили из мусорки, отряхнули и забыли обратно положить.— Никита закрыл глаза и с силой прижал пальцы к вискам. — Еще одно слово, и я тебя убью. — Не сможешь. Ты даже сидишь так, будто это подвиг. — Зато ты слишком бодрый. — Потому что кто-то должен быть бодрым, пока ты изображаешь умирающего. — Никита открыл один глаз и мрачно уставился на него. — Почему ты вообще не помираешь вместе со мной? — Потому что у меня иммунитет к твоим страданиям. — Гнида. — Зато красивая, не то что некоторые. — Это уже не смешно. — А мне очень даже. — Никита потянулся к подушке, но Артем перехватил ее раньше и только сильнее развеселился. — Даже бросить нормально не можешь. — Отдай. — Нет. Сначала выпей воды. — Никита посмотрел на бутылку минералки, потом на Артема и тяжело выдохнул. — Я ненавижу тебя. — Знаю. — И все равно сидишь тут. — Конечно. Кто еще будет следить, чтобы ты не развалился окончательно? — Он выпил чуть ли не половину сразу, жадно, большими глотками, и первые минуты ему даже показалось, что жизнь понемногу налаживается. Но стоило ему чуть расслабиться, как его снова резко накрыло, так внезапно и сильно, что он едва успел вскочить с кровати и добежать до ванной. Следующие несколько минут были максимально унизительными. Никита сидел возле туалета с видом человека, который только что проиграл войну, и чувствовал себя жалко, разбито и совершенно беспомощно. Артем все это время был рядом, спокойный, как всегда, с привычными подколами и насмешками. Он просто сидел рядом и терпеливо придерживал Никите волосы, пока тот проклинал собственное существование, вчерашние решения и все, что вообще привело его к этому состоянию. Когда все наконец закончилось, Никита устало прислонился спиной к стене. Лицо у него было бледным, глаза слезились. Артем протянул ему бутылку воды и, чуть склонив голову, спросил. — Живой? — Пока да. — Выдохнул Никита. — Молодец. — Иди нахуй. — Тоже рад тебя видеть. И почему-то именно после этих слов Никита все-таки невольно улыбнулся.