je te déteste

Некоторое время после разговора они молчали, и это молчание было не тяжелым, а каким-то слишком живым, наполненным тем, что оба не решались произнести вслух. Артем сидел рядом, опираясь спиной о стену, лениво постукивал пальцами по колену и смотрел куда-то вперед с таким видом, будто ему и правда было спокойно. Никита же все это время теребил край пледа, то сжимая его в кулаке, то снова отпуская, будто пытался зацепиться за что-то материальное, чтобы не утонуть в собственных мыслях. А думал он уже давно. И слишком много. Это было видно по нему сразу, по тому, как он хмурился, как избегал смотреть прямо, как снова и снова проводил пальцами по ткани, словно хотел стереть с нее собственное волнение. Артем заметил это еще раньше, чем Никита сам, наверное, понял, что окончательно ушел в себя. — Чего опять загрузился? — Спросил Артем, чуть повернув к нему голову. Никита дернул плечом, не поднимая глаз. — Ничего. Пальцы на пледе не остановились ни на секунду. Артем тихо усмехнулся, но без насмешки, скорее с той мягкой, почти теплой уверенностью, которая всегда бесила Никиту и одновременно почему-то успокаивала. — Ну давай. — Артем чуть приподнял бровь. — Выкладывай, мне уже страшно, что на этот раз. Никита несколько секунд молчал. Потом провел ладонью по лицу, будто собираясь с мыслями, будто сам себе не позволял отступить, и осторожно посмотрел на него. Взгляд у него был напряженный, почти настороженный, как у человека, который уже пожалел, что вообще начал этот разговор, но все равно не мог остановиться. — Ты же сказал, что мы любим друг друга. Артем не отвел взгляда. — Ну сказал. — И тебе этого достаточно? — Вроде да. Никита снова замолчал. На секунду он даже перестал мять одеяло, но тут же снова вцепился в край ткани, словно без этого не знал, куда деть руки. В груди у него явно что-то ворочалось, мешало дышать ровно, и Артем видел это слишком хорошо, чтобы делать вид, будто ничего не происходит. Он терпеливо ждал, не торопил, не перебивал, только смотрел на Никиту так внимательно, что тому становилось еще труднее прятаться за привычной колкостью. — Просто. — Наконец выдавил Никита. — Просто? — Мягко повторил Артем. Никита сглотнул, отвел глаза в сторону и тихо выдохнул, будто сам себе не верил. — Не знаю, как объяснить. Он нахмурился, потер большим пальцем край пледа, потом снова сжал его в ладони. — Мне как-то странно представлять, что однажды рядом с тобой будет кто-то еще. Артем внимательно посмотрел на него. В этих словах было куда больше, чем Никита, возможно, хотел показать. Не ревность даже, что-то глубже, уязвимее, почти болезненное. Никита сразу же отвел взгляд, будто пожалел, что вообще это сказал, будто хотел спрятаться от собственной откровенности. — Звучит тупо. — Пробормотал он. — Немного. — спокойно согласился Артем. Никита коротко фыркнул, но в этом фырканье уже не было прежней защиты. — Спасибо. — Пожалуйста. Никита неловко толкнул его плечом. Несильно, почти осторожно, словно проверяя, не слишком ли далеко зашел, не сказал ли лишнего, не выставил ли себя слишком открытым. Даже после прошлого разговора. Артем только улыбнулся, и в этой улыбке было больше тепла, чем любой насмешки. — Продолжай. — Тихо сказал Ануфриев. — Да нечего продолжать. — Есть. Никита шумно выдохнул через нос, на секунду прикрыл глаза, будто собирался с духом, а потом снова посмотрел на него. Он еще немного помолчал, хотя разговор, казалось, уже закончился. Но внутри все равно что-то не отпускало, слова, которые он так и не сказал, застряли где-то в горле и давили изнутри, мешая нормально вдохнуть. Он снова посмотрел на Артема, и тот сразу поймал этот взгляд. — Что еще? Никита нервно усмехнулся. Артем только пожал плечами, но глаз не отвел, и от этого почему-то стало еще труднее. Никита сглотнул, во рту пересохло. Он на секунду прикрыл глаза, будто это могло помочь собраться, и все-таки выдохнул. — Если мы будем вместе… Он замолчал, потому что дальше было страшнее, чем он ожидал. Сердце билось так сильно, что казалось, Артем должен был это слышать. — Для чего ты мне это говоришь? — Спокойно спросил Артем. Никита отвел взгляд, пальцы сами сжались в кулак. — Потому что я не хочу делить тебя еще с кем-то. После этих слов тишина стала почти осязаемой. Артем вдруг замер, а потом его лицо смягчилось так, будто он услышал не неловкую фразу, а что-то очень важное. — Никита. — Что? Голос прозвучал слишком резко, почти срываясь. — Ты сейчас признался в ревности так, будто это конец света. Никита на секунду прикрыл глаза. — Иди нахуй. — Нет, правда. Он закрыл лицо рукой, чувствуя, как горят уши и как все внутри одновременно проваливается и сжимается в тугой, болезненный узел. Артем тихо усмехнулся, но в этом смехе не было ни капли насмешки. — Посмотри на меня. Никита нехотя поднял глаза. Артем был слишком близко, не физически, между ними все еще оставалось расстояние, но взглядом, голосом, тем, как он смотрел, будто не давал Никите спрятаться ни за шуткой, ни за злостью. — Если мы будем вместе. — Сказал Артем тихо и очень ровно. — То вместе. Без лишних людей. Без сомнений. Никита застыл. Сердце ударило так сильно, что стало больно. — И тебя это устраивает? Артем посмотрел на него почти с нежностью. — Никит. — Что? — Мне тебя одного иногда слишком много. Никита коротко выдохнул, почти задохнулся от этой фразы. — Сука. — Но именно поэтому мне и нравится. Никита не выдержал и улыбнулся, хотя в груди все еще щемило, а в горле стоял странный, горячий ком. Артем смотрел на него спокойно, тепло, без тени сомнения. — Мы слишком долго были рядом. — Тихо сказал он. — Слишком много пережили. Слишком часто бесили друг друга. И слишком часто вытаскивали друг друга из дерьма. Он чуть пожал плечами. — По-моему, мы давно уже выбрали друг друга. Никита молчал. Потому что в этот момент понял, ему больше не нужно ничего доказывать. И впервые за долгое время мысль о будущем не пугала его, рядом с Артемом она вдруг стала чем-то настоящим. Никита еще пару секунд сидел рядом, будто специально тянул время, а потом все-таки поднялся. Он бросил на Ануфриева короткую, кривую ухмылку, в которой было слишком много обещания и слишком мало спокойствия, и, проходя мимо, лениво бросил. — Ладно, я в душ пошел. Артем ничего не ответил, только проводил его взглядом, задержавшись на спине, на линии плеч, на том, как Никита на ходу чуть дернул головой, будто уже заранее знал, что его будут разглядывать. Дверь ванной закрылась, и в комнате на несколько минут повисла тишина, нарушаемая только шумом воды. Артем остался сидеть на месте, но внутри у него все равно что-то нетерпеливо шевельнулось, будто он уже заранее знал, что этот душ закончится для него куда хуже, чем для Никиты. Когда дверь ванной снова открылась, Никита вышел в одних шортах, с полотенцем на плечах, и, не глядя ни на что, принялся растирать мокрые волосы, откидывая их назад резкими движениями. От него пахло свежестью, теплой водой, мятным шампунем и чем-то еще своим, чистым и почти невыносимо домашним. Кожа на шее и плечах еще блестела от капель, волосы были влажными и темными, пряди липли ко лбу, а шорты сидели низко на бедрах, оставляя его почти беззащитным перед чужим взглядом. Артем замер. Он смотрел на Никиту так, будто видел его впервые, и не мог оторваться ни от одной детали. От того, как Никита вытирал волосы полотенцем, как напрягались мышцы на руках, как по ключицам скатывались редкие капли воды, как он чуть прикусил губу, заметив этот взгляд. Артем ухмыльнулся, но в этой ухмылке уже не было ни капли насмешки, только тихое, почти жадное восхищение и то самое напряжение, от которого у него самого внутри все сжималось. Никита заметил это и фыркнул, но не отвел глаз. Наоборот, остановился прямо напротив, все еще вытирая волосы, и посмотрел на Артема с той самой дерзостью, которая всегда его выдавала. Только теперь в этой дерзости было еще и что-то мягкое, почти уязвимое, потому что он прекрасно видел, как на него смотрят, и прекрасно понимал, что именно делает с Артемом. — Чего уставился? — Хрипло спросил он, но голос вышел слишком тихим, слишком теплый. Артем медленно поднялся с места, не сводя с него глаз, и Никита даже не успел толком отреагировать, как тот уже перехватил его за руку и потянул к себе. Не резко, но настойчиво, уверенно, так, что спорить не хотелось. Никита шагнул ближе почти сразу, будто сам этого ждал, и остановился совсем рядом, чувствуя, как между ними снова натягивается знакомое, горячее напряжение. Артем поднял вторую руку и зарылся пальцами в его влажные волосы, осторожно, почти ласково, массируя затылок и чуть отводя мокрые пряди от лица. Никита на секунду прикрыл глаза и выдохнул, потому что это прикосновение оказалось слишком точным, слишком нужным. От него по коже тут же побежали мурашки, а в груди что-то сладко и болезненно дрогнуло. — Ты специально так вышел? — Тихо спросил Артем, не убирая ладони из его волос. Никита открыл глаза и усмехнулся, но уже без прежней колкости. — А что, не нравится? Артем посмотрел на него еще внимательнее, скользнул взглядом по мокрой шее, по каплям воды на ключицах, по тому, как Никита чуть сильнее сжал полотенце в пальцах, и ответил почти шепотом. — Очень нравится. После этого он наклонился ближе и поцеловал его медленно, без спешки, будто хотел не просто коснуться, а запомнить этот момент целиком, вкус свежести на губах, тепло кожи, влажный запах шампуня, который смешивался с их общим дыханием. Никита сначала замер, а потом сам подался навстречу, тихо выдохнув в поцелуй и положив ладонь Артему на плечо. Его пальцы сжались чуть сильнее, и Артем почувствовал это всем телом, как будто Никита наконец перестал держать себя в руках. Он провел ладонью по его спине, чувствуя под пальцами тепло кожи сквозь тонкую ткань шорт, и только крепче прижал к себе. Никита был теплым, влажным после душа, пах свежо и чисто, и от этого Артему становилось почти невозможно спокойно дышать. Он отстранился всего на пару сантиметров, чтобы посмотреть на него, и Никита тут же открыл глаза, все еще тяжело дыша. — Ты сейчас смотришь так, будто я тебе весь вечер испортил. — Тихо сказал Никита, и в голосе уже не было ни злости, ни привычной насмешки. Артем усмехнулся и большим пальцем медленно провел по его нижней губе. — Наоборот. — Ответил он. — Ты пахнешь, и выглядешь на данный момент так, что я теперь вообще ни о чем другом думать не могу. Никита на это только тихо фыркнул, но глаза у него потемнели, а дыхание снова сбилось. Он стоял совсем близко, все еще с полотенцем на плечах, с влажными волосами, с этой своей упрямой ухмылкой, и выглядел так, будто сам не до конца понимал, насколько сильно действует на Артема. И именно это было самым опасным. Артем снова притянул его к себе, обе ладони зарываясь в мокрые волосы, и Никита уже не сопротивлялся. Наоборот, он чуть наклонил голову, позволяя держать себя так, как хотелось Артему, и тихо выдохнул, когда тот провел пальцами по затылку, осторожно, почти нежно. В этом прикосновении было слишком много всего сразу, и жадность, и тепло, и то самое молчаливое признание, которое не нужно было произносить вслух. Никита смотрел на него снизу вверх, все еще чуть влажный после душа, с розоватой кожей и растрепанными волосами, и Артем вдруг понял, что именно таким он нравится ему больше всего. Не собранным, не злым, не колючим, а вот таким — свежим, теплым, чуть смущенным, но все равно упрямо держащим эту свою кривую ухмылку, будто даже сейчас не собирался сдаваться до конца. — Иди сюда. — Тихо сказал Артем, хотя Никита и так уже был рядом. Тот только усмехнулся и сам потянулся ближе, утыкаясь лбом ему в плечо на секунду, будто позволял себе наконец выдохнуть. От него пахло душем, чистой кожей и чем-то своим, родным, от чего у Артема внутри все сжималось сладко и болезненно. Он обнял Никиту крепче, ладонью скользнул по его спине, потом снова вернулся к волосам, медленно перебирая влажные пряди пальцами, и Никита тихо, почти незаметно для самого себя, расслабился в его руках. В комнате стало совсем тихо. Только их дыхание, только редкий шорох полотенца, только тепло, которое постепенно переставало быть напряжением и становилось чем-то гораздо более близким. Никита стоял рядом, прижимаясь к нему плечом, и уже не пытался шутить или отстраняться. Артем смотрел на него и чувствовал, как внутри все окончательно успокаивается, потому что сейчас ему не нужно было ничего больше — только вот этот запах свежести, мокрые волосы под пальцами, теплое тело рядом и Никита, который наконец-то был совсем близко. Но Артему этого оказалось мало. Он перехватил Никиту за талию, развернул к кровати и, не давая тому опомниться, почти без усилия толкнул его назад. Никита коротко выдохнул, упал на покрывало и тут же поднял на него взгляд — удивленный, темный, уже совсем другой. Артем не стал медлить, шагнул следом, опустился на край кровати и сразу же навис над ним, упираясь руками по обе стороны от его плеч. Теперь Никита лежал под ним, все еще с влажными волосами и полотенцем, съехавшим на шею, а Артем смотрел на него сверху вниз так, будто окончательно потерял всякое терпение. Между ними снова повисло то самое горячее, плотное напряжение, только теперь оно стало еще ближе, еще опаснее. Никита не отвел глаз, только чуть приподнял подбородок, будто даже сейчас не собирался уступать. — Так лучше. — тихо сказал Артем, и в его голосе уже не осталось ни капли шутки. Никита усмехнулся, но дыхание у него сбилось, когда Артем наклонился ниже, почти касаясь его губ. — Самоуверенный. — Выдохнул он. Артем только коротко улыбнулся и провёл ладонью по его щеке, задержавшись на скуле. — С тобой иначе не получается. В комнате стало совсем тихо. Только их дыхание, только редкий шорох ткани, только тепло, которое теперь было не просто между ними, а буквально окружало их обоих. Никита лежал под ним, смотрел снизу вверх и уже не пытался шутить или отстраняться. Артем нависал над ним, чувствуя, как внутри все окончательно успокаивается, потому что сейчас ему не нужно было ничего больше. Никита только успел вдохнуть, как Артем уже придвинулся ближе, почти вплотную, и оперся ладонью о матрас рядом с его плечом. Обе ладони Артема зарылись в мокрые волосы, и Никита уже не сопротивлялся. Наоборот, он чуть наклонил голову, позволяя держать себя так, как хотелось Артему, и тихо выдохнул, когда тот снова наклонился к нему и поцеловал глубже, настойчивее. В этот раз Никита не сдержался — сорвался на короткий, почти жалобный стон и, цепляясь пальцами за его плечи, выдохнул прямо в поцелуй. — Тем.. В этом прикосновении было слишком много всего сразу — и жадность, и тепло, и то самое молчаливое признание, которое не нужно было произносить вслух. Никита слышал собственное дыхание и глухой, неровный стук сердца где-то в горле. Лыткин выдохнул ему в губы, тихо, прерывисто, и сам потянулся навстречу, цепляясь пальцами за его плечи, чувствуя, как дыхание обоих смешивается, становится горячим, сбивчивым, почти общим. Поцелуй стал медленнее, горячее. Артем не ответил. Только снова притянул его к себе и поцеловал уже в шею, ниже, к ключицам, оставляя на коже теплые, влажные следы. Никита прикрыл глаза, запрокинул голову и сдавленно выдохнул, когда губы Артема задержались у его горла, а потом ниже, по груди, по плечу, по открытой коже, будто он не просто целовал его, а помечал, медленно и упрямо, оставляя после себя знаки, которые невозможно было бы не заметить. Каждый новый поцелуй вырывал из Никиты короткий, дрожащий вдох, а потом и тихий, почти беспомощный стон, который он уже не пытался сдержать. Никита чувствовал, как от каждого прикосновения по телу расходится дрожь. Артем целовал его неторопливо, с каким-то почти собственническим вниманием, и там, где его губы задерживались дольше, оставались темные следы, заметные, горячие, слишком личные. Никита поймал его за волосы, когда тот снова прижался к его шее, и тихо, почти беспомощно выдохнул. — Ты издеваешься. Артем усмехнулся у его кожи, и Никита почувствовал эту улыбку почти физически. — Нет. И тут же снова поцеловал, ниже, оставляя еще один след, еще один знак того, что он принадлежит только этому взгляду, этим рукам, этим губам. Артем оставляет на нем свои метки так, словно всем вокруг должно быть ясно, это только его Никита. Никита только крепче сжал его плечи, чувствуя, как сердце бьется уже не от страха, а от чего-то совсем другого, теплого, жадного, почти счастливого. Его дыхание сбивалось все сильнее, становилось коротким, горячим, и каждый раз, когда Артем отрывался на мгновение, чтобы дать ему вдохнуть, Никита тут же тянулся следом, будто не мог насытиться ни этим теплом, ни этим голосом, ни этим ощущением, что его наконец-то держат так, как он всегда хотел. Все вокруг будто сузилось до этого тепла, до влажного касания, до чужого сердца, которое билось слишком близко, слишком громко, слишком по-настоящему. Артем чуть наклонил голову, и Никита почти физически ощутил, как между ними натягивается что-то тонкое и опасное. Он ненавидел эту паузу, ненавидел собственную беспомощность, ненавидел то, как сильно ему хотелось, чтобы Артем сделал хоть что-нибудь, приблизился, коснулся, сказал что-то, что снимет это напряжение. Но Артем только медленно улыбнулся, уже без насмешки, и в этой улыбке было столько понимания, что Никиту будто ударило под дых. Он закрыл лицо рукой, чувствуя, как горят уши и как все внутри одновременно проваливается и сжимается в тугой, болезненный узел. Дыхание стало совсем сбивчивым, коротким, будто грудь не успевала подниматься до конца. Артем тихо усмехнулся, но в этом смехе не было ни капли насмешки. Он смотрел на Никиту так, словно видел его насквозь, и от этого у Никиты снова сбилось дыхание. Артем медленно убрал его ладонь, не торопясь, почти ласково, и Никита тут же потянулся за этим прикосновением, как за воздухом. — Посмотри на меня. — Тихо сказал Артем. Никита нехотя поднял глаза. Артем был слишком близко. От этого у Никиты снова сбилось дыхание, и он почти бессознательно приоткрыл губы, втягивая воздух. Артем заметил это и улыбнулся еще чуть заметнее, будто именно этого и добивался. Он специально тянул паузу, не спешил, будто проверял, сколько Никита выдержит. И Никита правда уже почти срывался от этого, от того, как мало, как недостаточно, как невыносимо мало ему было одного только взгляда, одной улыбки, одного намека на прикосновение. — Тем.. — Выдохнул он наконец, и голос вышел жалким, почти скулящим. — Ну, не останавливайся, блять.. Артем чуть наклонил голову, будто не понял. — Тебе мало? Никита зло усмехнулся, но смешок вышел рваным, почти беспомощным. — Блять, да. Мне мало. Очень мало. — Насколько мало? — Артем улыбнулся так, словно нарочно медлил еще сильнее. — Настолько, что я сейчас тебя придушу, если ты еще раз так на меня посмотришь. Никита сглотнул и тут же сорвался тише. — Ты специально, да? — Может быть. — Спокойно ответил Ануфриев. — Посмотрим, сколько ты выдержишь. Именно это бесило сильнее всего. Артем умел вызывать в Никите такие ебанутые эмоции, что от них трясло все тело. Ненависть, любовь, злость, желание, страх потерять, желание сломать и тут же собрать обратно, все смешивалось в один горячий, невыносимый ком. Никита чувствовал, как его буквально колотит изнутри, как пальцы дрожат, как в груди все сжимается от нехватки, от того, что Артем снова чуть отступил, снова оставил его на грани. Потом Артем все-таки сделал шаг ближе, и Никита уже не выдержал, сам подался вперед, будто его тянуло магнитом. Ануфриев смотрел на него с тем самым спокойным, почти голодным вниманием, от которого у Никиты внутри все болезненно дрожало. Артем не спешил. Он тут же скользнул ладонями по его бедрам, задержался на поясе шорт, а потом провел ладонью по ткани, и под ней сразу ощутил каменный стояк. Никита резко втянул воздух, и от этого движения уже сорвался совсем, из горла вырвался глухой, почти жалкий стон. Тот смотрел на него с тем самым спокойным, почти голодным вниманием, от которого у Никиты внутри все дрожало. Ткань скользнула по бедрам, и Никита на миг застыл, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть, пока Артем не стянул шорты совсем, оставляя его почти беззащитным перед этим взглядом. Никита смотрел на него и чувствовал, как внутри все болезненно сжимается от нехватки, от того, что Артем все еще не касается его так, как нужно, все еще держит на расстоянии, все еще дразнит этой своей улыбкой, будто проверяет, сколько Никита выдержит. И Никита правда уже почти срывался от этого, от того, как мало, как недостаточно, как невыносимо мало ему было одного только взгляда, одной улыбки, одного намека на прикосновение. Артем тихо рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли насмешки. Он смотрел на Никиту спокойно, тепло, без тени сомнения, и от этого Никиту трясло еще сильнее, потому что именно в такие моменты он понимал все, что он чувствует, не просто важно, оно его ломает и собирает заново. Они слишком долго были рядом, слишком много пережили, слишком часто бесили друг друга и слишком часто вытаскивали друг друга из дерьма. И в какой-то момент это перестало быть просто привычкой, просто напряжением, просто злостью. Это стало чем-то слишком сильным, слишком живым, слишком опасным. Артем вызывал в Никите все сразу, злость, нежность, ревность, желание, страх, облегчение, и от этого Никита иногда сам себя не узнавал. Потом они оказались в темноте, и все вокруг будто растворилось, оставив только их дыхание, горячие тела и эту невозможную близость, от которой воздух становился густым и тяжелым. Они лежали словно раскаленные, как два угля в темноте, и каждый выдох звучал почти как стон. Никита уже не пытался сдерживаться, его дыхание рвалось, сбивалось, превращалось в тихие, хриплые звуки, когда Артем снова и снова дразнил его прикосновениями, не давая ни секунды передышки. Их тела были горячими, будто кожа вот-вот начнет плавиться, и в этой темноте каждый шорох, каждый вздох, каждый сорвавшийся звук становился только громче. Артем продолжал мучительно медленно, почти жестоко, и Никита отвечал ему тем же, короткими, сдавленными стонами, дрожью в пальцах, беспомощным, рваным дыханием. Они лежали в темноте, словно раскаленные, и между ними не оставалось ничего, кроме жара, напряжения и этих тихих, сорванных звуков, которые становились единственным доказательством того, насколько сильно они нужны друг другу. Никита судорожно втянул воздух, пытаясь отдышаться, и только тогда понял, насколько сильно его уже трясет. Артем тоже был весь на грани, снаружи это выдавали только напряженный плечи, слишком ровный голос и едва заметная дрожь в пальцах, но внутри его колотило не меньше, чем Никиту. Артем смотрел на него спокойно, слишком спокойно, будто специально давал ему прийти в себя, а потом тихо, с той самой опасной мягкостью спросил. — Теперь ты думаешь, что после всего этого, я точно смогу быть с кем-то другим? Никита не ответил сразу, только сглотнул, и, все еще ловя воздух, уставился на него так, будто не до конца верил, что Артем правда это сказал. Он снова посмотрел на Артема, и тот сразу поймал этот взгляд, но вместо того чтобы приблизиться, как Никита, наверное, ждал, только чуть отстранился, лениво, почти нарочно, с той самой раздражающей легкостью, от которой у Никиты внутри сжалось. Артем улыбнулся спокойно, чуть насмешливо, так, будто прекрасно понимал, что делает, и именно это бесило сильнее всего. Хотя сам он тоже чувствовал, как его трясет, снаружи это почти не было заметно, но внутри все дрожало от напряжения, от желания, от того, как сильно он держал себя в руках. И от этого, от собственной выдержки и от того, как Никита на нее реагировал, в нем поднималась теплая, почти злорадная гордость, он умел доводить Никиту до такого состояния, умел выбивать из него эту злость, эту сбивчивую откровенность, и это только сильнее распаляло. Потом все сорвалось окончательно, одним последним, рваным движением, одним сбившимся вдохом, одним тихим, почти сломанным стоном, который Никита уже не смог удержать. Артем услышал его и сам едва заметно вздрогнул, будто этот звук прошел сквозь него насквозь. Еще один короткий выдох, еще один сдавленный стон, и напряжение, которое держало их обоих на грани, наконец лопнуло, оставив после себя только жар, дрожь и тяжелую, оглушающую пустоту. Никита судорожно втянул воздух, будто только сейчас вспомнил, как дышать, и на секунду просто замер, не в силах пошевелиться. Артем тоже тяжело выдохнул, уткнувшись лбом куда-то рядом, и на миг в комнате стало совсем тихо, только их сбившееся дыхание, только редкие, рваные вдохи, только глухой стук сердца где-то под ребрами. Потом они просто лежали рядом, не двигаясь, пытаясь успокоиться и отойти от всего, что произошло. Тела еще горели, кожа была слишком чувствительной, а в голове стоял туман, в котором не хотелось ни думать, ни говорить. Никита первым нарушил тишину, хрипло, почти сонно. — Все нормально? Артем тихо усмехнулся, не открывая глаз. — Это ты сейчас спрашиваешь после всего? — После всего особенно. — Никита повернул голову и посмотрел на него устало, но уже без прежней злости. — Ты меня чуть не добил. — Чуть? — Артем приоткрыл один глаз и лениво скользнул по нему взглядом. — По-моему, ты сам был не против. Никита фыркнул, но в этом звуке уже не было прежнего напряжения. — Да пошел ты. — Уже поздно. — спокойно ответил Артем. Никита на это только закрыл глаза и выдохнул, чувствуя, как постепенно отпускает дрожь. Артем рядом тоже молчал, и это молчание теперь было другим, не тяжелым, не мучительным, а тихим, почти бережным. Они лежали плечом к плечу, все еще слишком близко, все еще слишком горячие, но уже не рвущиеся друг к другу с той отчаянной жадностью, что была минуту назад. Ануфриев и сам уже понимал, на кого-то другого он не посмотрит. Только Никита и смог вызвать у него по-настоящему такие безумные эмоции. И, наверное, только Никита вообще мог заставить его чувствовать себя настолько живым. Они еще молчали, потом едва заметно кивнули, наконец, позволили себе расслабиться. Все еще было слишком много — чувств, дыхания, жара, мыслей, но теперь это уже не рвало его на части. Теперь они просто лежали рядом, пытаясь успокоиться и отойти от всего, что произошло, и в этой тишине было что-то почти спасительное.