je te déteste

Артем вдруг затих. До этого он еще что-то говорил — то ли бессвязно шутил, то ли пытался продолжить какой-то разговор, который сам же и начал, — но потом резко замолчал, уставился в потолок и несколько секунд лежал неподвижно, будто собирался с силами. Но Никита этого даже не заметил — после всего, что произошло за последние часы, он окончательно потерял счет времени. Утро будто распалось на отдельные куски: грохот, сбивчивые разговоры, чужие голоса где-то далеко, жар от тел, липкий запах алкоголя, скрип половиц, потом — кровать, смятые простыни, тяжелое дыхание и тишина, в которой вдруг стало слишком тесно. Казалось, все вокруг давно растворилось, остались только они двое и это странное, почти оглушающее ощущение, что что-то важное уже произошло, но еще не успело оформиться в слова. Но потом Никита заметил, что тот резко замолчал, уставился в потолок и несколько секунд лежал неподвижно, будто собирался с силами. А потом, будто решившись на что-то очень тяжелое, заговорил. Сначала тихо, почти невнятно, с запинками, как человек, который сам не до конца понимает, зачем открывает рот и почему именно сейчас ему так необходимо сказать хоть что-нибудь. — Никит… Никита повернул голову и посмотрел на него. Артем лежал рядом, уставившись в потолок, и выглядел так, будто ему было одновременно страшно и стыдно. В полумраке комнаты его лицо казалось особенно уязвимым: красные щеки, чуть приоткрытые губы, растрепанные волосы, прилипшие ко лбу, мутный взгляд, в котором, несмотря на алкогольную дымку, все равно оставалось что-то до боли честное. Он сглотнул, провел ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя собственную нерешительность, и тихо выдохнул. — Я, кажется, должен тебе сказать. — Никита ничего не ответил. Только чуть сильнее сжал край одеяла и молча ждал, чувствуя, как внутри все напрягается в предчувствии чего-то очень важного и, возможно, очень неприятного. Он не перебивал, не торопил, даже не шевелился лишний раз — только смотрел на Артема и пытался понять по его лицу, что именно сейчас произойдет И именно тогда его взгляд невольно опустился ниже. На руки. Артем лежал на спине, и его ладони были видны почти полностью — худые, длиннопалые, с резко проступающими венами, будто кожа на них была слишком тонкой для такого напряженного, измученного тела. Никита смотрел на них слишком долго, почти не моргая. На костяшках темнели свежие ссадины, на запястьях и пальцах виднелись тонкие порезы, уже подсохшие, но все ещё заметные, а между ними — синяки, грязновато-лиловые, будто оставшиеся после чьих-то грубых пальцев или удара о что-то твердое. На тыльной стороне ладони тоже были следы — мелкие, неровные, как будто Артем где-то цеплялся, падал, сдирал кожу, снова поднимался и снова куда-то лез, не щадя себя. И руки у него дрожали. Не просто чуть заметно — сильно, почти болезненно. Пальцы подрагивали даже в покое, будто внутри у него все еще не отпускало напряжение, будто тело до сих пор помнило что-то, от чего не могло успокоиться. Артем, кажется, сам этого не замечал или делал вид, что не замечает, но Никита видел все. Видел, как мелко и беспомощно ходят его пальцы, как напряжены сухожилия, как ладонь то сжимается, то снова разжимается, не находя себе места. Никите стало страшно. Не просто тревожно — именно страшно, по-настоящему, холодно и неприятно где-то под ребрами. Он смотрел на эти руки и вдруг слишком ясно понял, что с Артемом что-то было. Возможно, что-то плохое. Что-то, о чем тот, возможно, не хотел говорить, что пытался спрятать за шутками, за пьянкой, за этой странной, почти отчаянной попыткой держаться рядом и делать вид, будто все нормально. И от этого становилось еще страшнее: не от самих порезов и синяков, а от мысли, что за ними могло стоять. Но быстро отступил, вспомнив слова Артема, возможно, что то про любовь. Он уже знал, что это будет. Знал еще с того вечера, когда Артем, трезвый, с сухими губами и слишком прямым взглядом, сказал ему это без всякой бравады, без привычной иронии, почти с отчаянной честностью. Тогда Никита не стал делать вид, что не понял. Не стал отшучиваться. Просто запомнил это — как запоминают что-то очень хрупкое, что нельзя уронить и нельзя вернуть обратно в прежний вид. И с тех пор это знание жило где-то внутри, тихо и тяжело, как камень в кармане. Артем повернул к нему голову. Щеки у него были красные, волосы растрепаны, взгляд мутный от выпитого, но в нем все равно было что-то до боли честное, почти болезненно открытое. Он будто стоял на краю чего-то и сам это понимал. Пальцы его нервно сжали простыню, потом разжались, потом снова сжались, и Никита заметил, как у него дрогнул подбородок. — Я тебя люблю. — Сказал он наконец, и голос у него дрогнул на последнем слове. — Очень. Сильно. И это, это наверное, вообще невозможно, но я все равно люблю. Никита замер. Не от самих слов — их он уже слышал раньше, трезвыми, ясными, сказанными так, что от них невозможно было отмахнуться. Тогда они легли между ними тяжело и честно, без права на шутку. Сейчас же было другое: пьяная, сбивчивая попытка снова вытащить наружу то, что и так давно было известно. И от этого становилось не легче, а тревожнее. Потому что Артем говорил так, будто ему нужно было не признание, а прощение. Будто он пришел не повторить то, что уже сказал однажды, а утонуть в этом признании окончательно. Артем коротко, нервно усмехнулся, будто сам испугался того, что только что сказал, и тут же отвел взгляд. В этой усмешке не было ни капли веселья — только растерянность и почти детский страх перед собственным состоянием. — Я знаю, что сейчас выгляжу как полный идиот. И я, наверное, и есть идиот. Но я правда… — Он запнулся, сглотнул снова и сжал пальцами край простыни так сильно, что костяшки побелели. — Мне стыдно, Никит. Безумно стыдно за все, что я натворил. — Никита молчал. Он не знал, что сказать. Не потому что ему было все равно — наоборот, потому что ему было слишком не все равно. Слишком многое в этих словах цепляло, слишком многое отзывалось внутри неприятным, тяжелым эхом. Артем говорил так, будто давно носил это в себе и теперь, под действием алкоголя, просто больше не мог удерживать. И от этой внезапной честности становилось не легче, а тревожнее. Артем говорил дальше, уже тише, сбивчивее, будто слова сами вываливались из него, пока он еще мог их удержать. Он больше не смотрел в потолок — теперь его взгляд то и дело скользил по лицу Никиты, будто он искал там хоть какой-то знак, хоть малейшее подтверждение, что его вообще слушают. — За то, как вел себя. За то, что лез к тебе, когда не надо было. За то, что говорил лишнее. За то, что, может, делал тебе больно, даже не замечая этого. Я не хотел… правда не хотел. Просто я… — Он на секунду прикрыл глаза, и голос у него стал совсем глухим, почти сорванным. — Я слишком много всего испортил. — Никита слушал молча, не перебивая. Ему было тревожно. Не от того, что Артем говорил — наоборот, от того, как он говорил. Слишком пьяно, слишком открыто, слишком беззащитно. В обычном состоянии Артем, наверное, никогда бы не сказал ничего подобного так прямо, так без прикрытия, без привычной иронии или попытки отшутиться. И именно поэтому каждое его слово ощущалось особенно остро. Никита чувствовал, как внутри поднимается неприятное, вязкое чувство: а что будет завтра утром, когда Артем протрезвеет и вспомнит все это до последнего слова? Что он почувствует тогда? Захочет ли вообще смотреть ему в глаза? Не станет ли ему еще хуже от собственной откровенности? Артем, будто почувствовав его молчание, повернулся к нему ближе. Движение вышло неловким, чуть неуклюжим — его слегка повело, и он тут же напрягся, пытаясь удержать равновесие даже лежа. — Я не знаю, как это сказать нормально. — Тихо признался он. — Но я правда люблю тебя. И мне стыдно, что я столько раз вел себя как мудак. Мне стыдно за все. Никита медленно выдохнул. Он посмотрел на Артема — на его растерянное лицо, на покрасневшие глаза, на то, как тот явно пытался держаться, хотя его уже заметно шатало даже в словах. И вместо того чтобы сейчас что-то разбирать, спорить, задавать вопросы или отвечать на каждую фразу, Никита только коротко покачал головой. Не резко, не раздраженно — скорее устало, с той осторожностью, с какой обычно отодвигают слишком горячую чашку, чтобы не обжечься. — Завтра поговорим. Артем моргнул. — Никит… — Завтра. — Повторил тот тише, но твердо. — Когда протрезвеешь. — Артем опустил взгляд, будто ему стало еще стыднее, и на секунду совсем замолчал. В этой паузе было что-то тяжелое и неловкое: он явно хотел сказать еще что-то, возможно, оправдаться, возможно, добавить, что все это правда, что он не врет, что не передумает, но слова застряли где-то внутри. Он только сжал губы и чуть заметно кивнул. Никита провел ладонью по лицу и снова посмотрел на него. В голове у него все еще шумело от недосыпа и от самой ситуации, от этой внезапной исповеди, от того, как резко и неуместно она ворвалась. — Сейчас ты пьян. — Я знаю. — Глухо ответил Артем. — Вот и все. — Он сказал это коротко, почти сухо, но в голосе не было злости. Только усталость и та самая тревога, которую он старательно прятал за спокойствием. Ему не хотелось сейчас ни давить, ни отталкивать, ни делать вид, что услышанное ничего не значит. Но и принимать это в таком состоянии он не мог. Не так. Не сейчас. Слишком многое было сказано на грани, слишком многое могло утром показаться ошибкой, а Никита не хотел превращать это в еще одну больную тему, которую потом придется разгребать по кускам, уже понимая, что ничего не в порядке, но пусть он лучше услышит это на утро. Никита чуть повернулся к нему, задержал взгляд на его лице и добавил уже совсем тихо. — Завтра поговорим обо всем. Артем ничего не ответил. Только медленно выдохнул, и, кажется, впервые за весь разговор немного успокоился, хотя в его позе все еще оставалась тяжелая, пьяная неловкость. Он лежал рядом, будто не знал, куда деть руки, куда смотреть, как вообще теперь себя вести после того, что только что сказал. И все же в его молчании уже не было прежней паники — только усталость, смущение и какая-то почти обреченная покорность перед тем, что разговор все равно придется продолжить. Никита же лежал рядом и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри все еще не отпускает тревога. Потому что слова Артема были слишком серьезными, слишком настоящими, чтобы просто отмахнуться от них сейчас. Потому что в них было слишком много боли, слишком много вины и слишком много того, что нельзя было решить одной фразой. И потому что завтра утром, когда тот проснется с тяжелой головой и трезвой памятью, все это придется вспоминать заново — уже без алкоголя, без смазанности, без возможности спрятаться за пьяную откровенность. Лыткин уже хотел снова что-то сказать — осторожно, почти примирительно, чтобы хоть немного разрядить эту вязкую тишину, — но Артем вдруг резко повернул к нему голову и нахмурился, будто только сейчас по-настоящему услышал не смысл, а сам поток этих бесконечных слов. — Никита. — Выдохнул он с явным раздражением, смешанным с пьяной усталостью. — Ты говоришь слишком много слов. — Просто, блять, молчи… Никита на секунду опешил. Артем, не дожидаясь ответа, потянулся к нему, будто хотел снова прижаться, уткнуться лбом в плечо, схватить за футболку, как делал это раньше, когда был слишком пьян или слишком упрям, чтобы просто лежать спокойно. Его руки уже почти дотянулись до Никиты, пальцы скользнули по ткани, но тот среагировал быстрее. Никита резко перехватил его запястья, не давая снова полезть ближе, и с заметной грубостью, но без настоящей злости, уложил его обратно на подушку. Потом подтянул одеяло выше, почти до груди, и прижал его ладонью, чтобы Артем не дернулся, и не пытался снова тянуться. — Да успокойся уже. — Коротко сказал он. Артем моргнул, явно не ожидавший такой жестокости, и на секунду даже притих. Его руки остались под одеялом, плечи чуть напряглись, но он не стал спорить. Только шумно выдохнул, отвернулся на бок и, кажется, наконец позволил себе просто замолчать. Никита еще несколько секунд держал его за запястья, пока не убедился, что тот действительно успокоился, а потом отпустил и поправил край одеяла. В комнате снова стало тихо — уже не тяжело, а почти сонно. Артем лежал под одеялом, нахмуренный, но смирившийся, а Никита смотрел на него и думал, что, возможно, завтра будет еще сложнее, чем он себе представляет сейчас. Но сейчас хотя бы можно было просто молчать.

***

За окном уже был день, когда Никита открыл глаза. Он несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь понять, сколько времени прошло, а потом память начала возвращаться кусками. И то, что после этого уже не хотелось называть просто случайной пьянкой Артема. От воспоминаний Никите стало не по себе. Не неловко — именно страшно. Все вдруг показалась слишком серьезной, чтобы списать ее на алкоголь и усталость. Он резко сел на кровати и провел ладонью по лицу. Рядом спал Артем. Спокойно, почти безмятежно, с растрепанными светлыми волосами и чуть приоткрытым ртом. Будто ничего особенного не произошло. Никита посмотрел на него и почувствовал, как тревога возвращается с новой силой. Ему стало страшно от одной мысли, что Артем мог помнить все. Или не помнить ничего. Или вспомнить позже и снова заговорить так, как утром. — слишком честно, слишком опасно. Никита тихо выдохнул, осторожно поднялся и вышел из комнаты. На кухне уже сидела мама. Перед ней стояла кружка чая, рядом лежала газета. Она подняла взгляд на сына и несколько секунд молча его разглядывала. Растрепанные волосы. Помятая футболка. Уставшее лицо. — Наконец-то проснулся. — Сухо сказала она. Никита молча подошел к холодильнику и открыл дверцу, будто это могло помочь собраться с мыслями. — Ты время видел? Он мельком глянул на часы. — Видел. — Уже почти три. — Никита только кивнул. Мать прищурилась и перевела взгляд в сторону коридора, откуда тянуло тяжелым запахом алкоголя и табака. — У вас там что, вечеринка была? —Никита закрыл холодильник и потер лицо ладонью. — Не совсем. — Не совсем? — Она подняла брови. — Тогда объясни мне, почему в квартире такой бардак. — Он молча посмотрел в сторону комнаты. За закрытой дверью все еще был Артем. — И почему — Продолжила мать, уже заметно раздражаясь. — Так сильно воняет перегаром? — Никита на секунду замер, потом устало выдохнул. — Я не пил. — Мать посмотрела на него так, будто не поверила ни единому слову. — Правда? — Правда. — Он пожал плечами. — Просто у Артема так получилось. —Мать несколько секунд молчала, потом медленно покачала головой. — У Артема, значит. — И это он устроил весь этот беспорядок? — Никита снова пожал плечами. — Получается, да. Она перевела взгляд с него на дверь комнаты, и в ее глазах мелькнуло что-то между усталостью и полным непониманием. — Иногда мне кажется, что вы оба живете в каком-то своем мире. — Сказал она наконец. Никита невольно усмехнулся, хотя тревога никуда не делась. — Иногда, мне тоже так кажется. — Мать тяжело вздохнула, отпила чай и снова взялась за газету, явно не собираясь продолжать разговор. А Никита остался стоять у холодильника и снова посмотрел в сторону комнаты. Там, за закрытой дверью, был Артем. И от этого Никите становилось только страшнее. Потому что он слишком хорошо помнил вчерашнюю ночь. И слишком ясно понимал, что-то между ними уже изменилось. Артем открыл глаза. Первые несколько секунд он просто лежал неподвижно, в полном недоумении глядя в потолок и пытаясь понять, где вообще находится. Голова была тяжелая, во рту — сухо, а в теле ощущалась неприятная ломота, будто его всю ночь таскали по асфальту. Он медленно моргнул, поморщился и попытался пошевелиться, но даже это далось с трудом. Потом взгляд лениво скользнул в сторону. Никита сидел рядом. Не спал. И смотрел на него с таким выражением лица, будто всю ночь не сомкнул глаз именно из-за него. Артем нахмурился еще сильнее и приподнялся на локте. В голове тут же неприятно стукнуло, и он тихо выдохнул сквозь зубы. — Бля.. — Хрипло начал он и тут же замолчал, морщась от собственного голоса. — Где я? — Никита отвел взгляд всего на секунду, потом снова посмотрел на него. — У меня. — Артем несколько раз моргнул, будто это должно было помочь ему быстрее прийти в себя. — У тебя? — Он оглядел комнату, будто надеялся, что это как-то поможет собрать мысли в кучу. Кровать. Смятая простыня. Одежда, брошенная на стул и на пол. Никита, сидящий рядом с таким лицом, словно он уже давно жалеет, что вообще впустил его внутрь. Артем снова посмотрел на него, уже откровенно вопросительно. — А я как тут оказался? — Никита коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего веселого. — Сам пришел. — Сам? — Ну не я же тебя сюда тащил. — Артем помолчал, пытаясь вытащить из головы хоть что-то внятное. Утро. Сонная улица. И дальше — провал, обрывки, которые никак не складывались в нормальную картину. Он провел ладонью по лицу и тихо выругался. — Пиздец. — Пробормотал он. — Я вообще ничего не помню. Никита заметно напрягся, но не так, будто ждал катастрофы. Скорее так, будто сам до конца не понимал, как теперь это все объяснять. — Совсем? — Спросил он после паузы. Артем повернул к нему голову. — А должен? — Никита молчал. Артем прищурился. — Ты чего такой? — Какой? — Странный. — Никита отвел взгляд в сторону. — Никакой. Артем сел на кровати полностью, теперь уже окончательно проснувшись, и уставился на него с явным недоумением. — Слушай, я серьезно. Что вчера было? Артем нахмурился еще сильнее. — Мы что, бухали? — Никита коротко кивнул. — Ты бухал. Артем моргнул. — В смысле? — Никита посмотрел на него устало и раздраженно одновременно. — В прямом. Ты пришел ко мне с утра уже в хлам. Артем застыл. — С утра? — Да. Артем несколько секунд молча смотрел на него, потом медленно покачал головой. — Не. — Сказал он наконец. — Так не пойдет. Я не помню вообще ничего, ты сидишь как на иголках, и еще говоришь мне, что я просто пришел бухой. Это не объяснение. Никита сжал губы. — А какое тебе надо? — Нормальное. — Нормального нет. Артем прищурился. — Очень смешно. — Я не шучу. — Тогда скажи прямо. Никита посмотрел на него, и в этом взгляде было столько напряжения, что Артем невольно перестал хмуриться. Даже голова на секунду отошла на второй план — настолько странно и тяжело Никита выглядел. — Ты правда ничего не помнишь? — Нет. — Совсем? — Совсем. Никита молчал еще пару секунд, потом тихо добавил. — И, может, это к лучшему. И в этот момент что-то щелкнули у Артема в памяти. Не память даже — вспышка. Короткая, резкая, как удар током.