je te déteste

Артем уставился на Никиту в полном ахуе, вспоминая то, что случилось в ту злополучную ночь и последующий день.

***

Он проводил Никиту до его подъезда и теперь шел один. И, честно говоря, чувствовал себя на удивление спокойно. Даже хорошо. Настолько хорошо, что хотелось просто идти дальше и не думать ни о чем лишнем. Завтра экзамен — да, это, конечно, напрягало, но не так уж сильно. Он сдаст. Обязательно сдаст. Не первый же раз. Потом пойдет на привычную работу. и отложит еще немного денег. На поездку с Никитой. На их поездку. На Питер, на билеты, на еду, на все, что понадобится. И от этой мысли внутри становилось даже как-то тепло и спокойно, будто все уже почти решено. Артем шел дальше, засунув руки в карманы джинс, и думал о том, что у него, в общем-то, все складывается не так уж плохо. Главное — не ссать. Главное — двигаться дальше. Он справится. Он всегда справлялся. И Никита рядом. Пусть не всегда нормальный, пусть вредный, пусть вечно с этим своим лицом, будто весь мир его бесит, — но рядом. И это почему-то было самым важным. Артем даже усмехнулся про себя, представляя, как Никита будет ворчать, если он снова начнет говорить о деньгах или о поездке. Скажет, что Артем опять все придумал, что не надо ничего и так много откладывать, что он и сам как-нибудь разберется. А Артем все равно будет откладывать. Потому что правда хотел, чтобы у них все было нормально. Чтобы они поехали вместе. Чтобы не пришлось считать каждую копейку и думать, хватит ли на дорогу. Он медленно вышел на улицу и пошел дальше, уже почти не замечая ничего вокруг, потому что в голове крутилась одна простая мысль «все хорошо». Правда хорошо. Завтра он сдаст экзамен, потом пойдет работать, потом отложит еще денег, и у них с Никитой обязательно будет эта поездка. Все получится. Обязательно. И Артем шел с этой уверенностью, спокойный и почти счастливый. Ануфриев вернулся домой почти в два ночи, стараясь идти как можно тише. Подъезд встретил его сыростью, затхлым воздухом и тусклой лампочкой под потолком, которая мигала так, будто вот-вот перегорит. Он поднялся на свой этаж, сунул ключ в замок и на секунду замер, прислушиваясь. В квартире было тихо. Слишком тихо. Он уже успел подумать, что мать спит, и даже выдохнул с каким-то тупым облегчением, когда дверь наконец щелкнула и открылась. В коридоре горел свет. На кухне тоже. Артем снял кроссовки, стараясь не шуметь, и только потом увидел мать. Она сидела за столом в халате, с растрепанными волосами и злым, застывшим лицом. Перед ней стояла кружка давно остывшего чая и пепельница, полная окурков. Она явно не спала. Она ждала. — Ну наконец-то. — Сказала она тихо, и от этого тихого голоса Артему стало почему-то хуже, чем если бы она сразу начала орать. Он застыл в дверях кухни, чувствуя, как от него самого несет пивом, улицей и сигаретным дымом. Голова была тяжелая, ватная, в висках тупо пульсировало. Он хотел просто пройти мимо, закрыться у себя в комнате и переждать это утро, но мать уже подняла на него взгляд, и по этому взгляду стало ясно, переждать не получится. — Ты на часы вообще смотрел? — Спросила она, медленно поднимаясь из-за стола. — Два часа ночи, Артем. Два. Ты совсем ахуел? Он поморщился и провел ладонью по лицу. — Мам, я просто.. — Просто что? — Ее голос сорвался почти сразу. — Просто гулял? Просто шлялся где-то до ночи? Ты заебал уже, честное слово. Каждый раз одно и то же. Я тебе что говорила? Что ты делаешь со своей жизнью? Артем устало выдохнул. — Я домой пришел. — Буркнул он. — Можно без этого? — Без этого? — Мать резко усмехнулась, и в этой усмешке не было ничего смешного. — Ты приходишь в два часа ночи, пьяный в хлам, и еще мне говоришь «без этого»? Ты вообще о будущем думаешь? Или тебе плевать, что завтра экзамен, что потом работа, что тебе жить как-то надо? Он поднял на нее глаза. — Я не пьяный в хлам. — Да? — Она шагнула ближе, и Артем почувствовал, как внутри у него начинает подниматься злость. — А от тебя чем несет? Дешевым пивом и табаком. Ты на себя в зеркало смотрел? Ты заебал гулять, Артем. Заебал. Тебе сколько лет вообще? Ты ведешь себя как… — Как кто? — Резко перебил он. Мать замолчала на секунду, будто сама не ожидала, что он ответит так быстро. Потом лицо ее еще сильнее ожесточилось. — Как безответственный придурок. — Отрезала она. — Которому плевать на все, кроме своих гулянок. Артем почувствовал, как у него внутри что-то неприятно дернулось. Он и так был вымотан. Голова гудела, ноги казались чужими, а от ее голоса становилось только хуже. Он хотел просто лечь, закрыть глаза и не слышать ничего. Не сейчас. Не сегодня. — Я не гуляю. — Сказал он уже жестче. — Я с Никитой был. Мать тут же скривилась, будто он сказал что-то особенно мерзкое. — С Никитой. — Повторила она с таким тоном, словно это все объясняло. — Ну конечно. С этим твоим Никитой. Я так и знала. Артем напрягся. — Что ты опять начинаешь? — Я ничего не начинаю. — Мать всплеснула руками. — Я просто смотрю на тебя и вижу, что ты из-за него совсем поехал. С ним ты только и делаешь, что по ночам шляешься, пьешь, домой не приходишь вовремя. Он тебе вообще кто? Дружок твой? Или уже совсем без него никак? — Мам, хватит. — Нет, не хватит. — Отрезала она. — Я тебе давно говорю: этот Никита тебе голову морочит. Нормальные люди в такое время дома сидят, а не где попало шляются. Ты из-за него уже сам на себя не похож. Артем медленно выдохнул через нос. — Я был с ним один раз за вечер. — Процедил Артем. — Просто с ним. Все. — Просто с ним? — Мать зло усмехнулась. — Да ты только и делаешь, что за него цепляешься. Он тебя вечно куда-то тащит, а ты как теленок за ним идешь. И потом приходишь сюда в таком виде, будто тебя по асфальту возили. — Ты вообще слышишь, что несешь? — Я-то слышу. — Повысила она голос. — А вот ты, похоже, нет. Тебе уже плевать на все, лишь бы с этим Никитой где-то зависнуть. Учеба, дом, мать — все похуй, да? Главное, чтобы он рядом был? Артем резко поднял голову. — Не смей его трогать. — А что, правда глаза колит? — Мать шагнула ближе. — Я тебе плохого не говорю. Я тебе говорю, что ты из-за него совсем разошелся. Ты и так еле держишься, а с ним вообще с катушек слетаешь. Думаешь, я не вижу? Думаешь, я не понимаю, что ты опять пришел от него никакой? — Я сказал, не смей его трогать. — Повторил Артем уже тише, но в этом тоне было куда больше злости. — А то что? — Мать вскинула подбородок. — Ты мне еще угрожать будешь? Из-за какого-то Никиты? Он сжал челюсть так, что заболели скулы. — Он тут вообще ни при чем. — Конечно, ни при чем. — Ядовито бросила она. — Только почему-то после него ты каждый раз возвращаешься как с цепи сорвавшийся. Может, это не я тебя довожу, а он? Может, это он тебя так по жизни ведет? Артем почувствовал, как внутри у него что-то окончательно перекосилось. Он и так был на пределе. Голова гудела, в груди все кипело, а тут еще она полезла к Никите, будто имела на это право. Будто могла вот так просто взять и вывалить на него все свое недовольство, все свое ядовитое «я же мать», и еще ждать, что он это спокойно проглотит. — Ты вообще, мам, в адеквате? — Выдохнул он. — Что? — Ты слышишь себя вообще? — Голос у него уже дрожал от злости. — Я с Никитой был. С Никитой, блядь. Не с какими-то левыми людьми, не по притонам, не хуй пойми где. С ним. И ты уже разошлась так, будто он мне жизнь сломал. — А разве нет? — Резко бросила мать. — Ты посмотри на себя. Ты из-за него домой не приходишь, из-за него на все забиваешь, из-за него уже сам на себя не похож. Я тебе сколько раз говорила, что он тебе не на пользу? — Да ты вообще ничего не понимаешь! — Это ты ничего не понимаешь! — Сорвалась она в ответ. — Я знаю достаточно! — Да нихуя ты не знаешь и не понимаешь! — Сорвался Артем. — Я домой пришел, и все. А ты уже разошлась так, будто я тебе жизнь сломал. Мать открыла рот, но он уже не слушал. Его трясло от злости. От унижения. От того, что он пришел домой, а вместо тишины получил это. От того, что все внутри и так было натянуто до предела, а теперь окончательно сорвалось. — Я не маленький. — Процедил он, глядя ей прямо в глаза. — И не надо со мной обращаться как с дерьмом. — А как с тобой еще обращаться? — Мать сильнее повысила голос. — Ты же вообще ничего не умеешь! Ни учиться нормально, ни работать, ни деньги считать! Все куда-то проебываешь, а потом ходишь с видом, будто тебе все должны! Артем дернулся. — Что? — То! — Мать уже не сдерживалась. — Я тебе сколько раз говорила: хватит тратить все подряд! То на какую-то хуйню деньги уходят, то на бухло, то еще на что-то. Ты хоть раз можешь нормально объяснить, куда все девается? Или у тебя в голове одна пустота? — Да пошла ты… — Нет, ты мне ответь! — Мать ударила ладонью по столу. — Ты учебу свою видел вообще? Ты хоть что-то понимаешь там? Или только делаешь вид, что у тебя все под контролем? Ты нихуя не умеешь, Артем, в абсолюте. Он сжал челюсть так, что заболели скулы. — Я не обязан перед тобой отчитываться за каждую копейку. — Не обязан? — Она зло усмехнулась. — А кто потом будет разгребать, когда у тебя опять денег нет? Кто? Я? Ты думаешь, я не вижу, как ты живешь? Пришел, ушел, просрал все, что было, и еще строишь из себя взрослого. — Ты вообще охренела? — Выдохнул Артем. — Нет, это ты охренел. — Отрезала она. — Учеба у тебя через жопу, денег вечно нет, а виноваты все вокруг, только не ты. Может, уже хватит делать вид, что ты что-то из себя представляешь? Артем резко поднял голову. — Не смей так, блять, со мной разговаривать. — А ты не давай повода! — Какого, блядь, повода? — Он уже почти кричал. — Я пришел домой, а ты сидишь и вываливаешь на меня все подряд! Про учебу, про деньги, про то, что я ничего не умею! Да пошла ты нахуй со своими разговорами! Мать побледнела. В голове у Артемп стоял гул, все вокруг плыло и расплывалось, будто он и правда был не здесь. Он смотрел на мать, но видел только злое пятно света и чужой, режущий голос. Потом, не сказав больше ни слова, развернулся и пошел к своей комнате, как будто кто-то тянул его туда за шиворот. В комнате было темно и душно. Он вошел, не включая свет, на ощупь добрался до стола, открыл ящик и вытащил оттуда конверт с деньгами. Несколько секунд просто стоял с ним в руке, тупо глядя в пустоту, будто не понимал, что вообще делает. Потом машинально сунул конверт в карман джинс. Из кухни еще доносился голос матери, но слова уже не цеплялись. Артем вышел в коридор, натянул кроссовки, дернул дверь на себя и хлопнул ею так, что в подъезде глухо отозвались стены. И только оказавшись на улице, он, сам не до конца понимая зачем, свернул к круглосуточному магазину. Он стоял у кассы, сжимая в ладони пару бутылок водки и пачку сигарет, а перед ним на стойке лежал тот самый конверт. На нем кривым, но до боли родным почерком Никита вывел: «на нашу с Темой мечту». От этих слов у Артема что-то болезненно сжалось внутри. Он смотрел на конверт слишком долго, будто надеялся, что буквы сейчас сами расплывутся и исчезнут, но они только сильнее врезались в память. Он тогда пообещал себе взять оттуда совсем немного — ровно столько, чтобы расслабиться и не думать хотя бы пару часов. Ничего лишнего. Только чуть-чуть, чтобы отпустило. А после заработает, и положит побольше. И через несколько минут он шел в сторону лесополосы, с красными глазами и такой злостью внутри, что хотелось орать на весь район и на каждого встречного. Его трясло так, будто все внутри вот-вот сорвется. Он свернул вглубь, туда, где было темнее и тише всего, и сел прямо на брошенное рядом дерево. Открыл бутылку, сделал первый глоток, потом второй, закурил и почти сразу потянулся за следующей сигаретой. Дым резал горло, водка жгла изнутри, а злость не уходила — только расползалась по телу тяжелой, мутной дрожью. К тому моменту он уже сам не понимал, где находится и в каком вообще состоянии. А после — сорвался окончательно. Через пару часов, он снова вышел из магазина — уже на совсем нетвердых ногах, с тяжелой, ватной головой и мерзким, липким чувством стыда, которое не отпускало его ни на секунду. Ему было противно от самого себя: от того, как он стоял, как шатался, как цеплялся плечом за дверной косяк, как спотыкался о бордюр и едва не врезался в припаркованные машины. Каждый шаг давался через боль, злость и унижение, будто весь район, все эти серые дома, грязный асфальт и тусклые фонари решили добить его напоследок. И хуже всего было даже не это — хуже всего было то, что где-то внутри, под всей этой пьяной мутью, сидела одна-единственная мысль: если бы Никита увидел его сейчас, он бы, наверное, просто отвернулся. Или посмотрел бы так, что Артему стало бы еще хуже. От одной этой мысли у него горело лицо. Он помнил Никиту слишком отчетливо. И теперь Артем вдруг с болезненной ясностью понял, насколько жалко он выглядел бы в его глазах, пьяный, грязный, с пустыми руками, с этим дурацким, беспомощным видом человека, который сам не знает, что делает и зачем вообще живет. От стыда у него сводило живот. Хотелось спрятаться, исчезнуть, не попадаться Никите на глаза хотя бы никогда. Потому что Никита, наверное, и так уже видел в нем слишком много слабости, а сейчас Артем окончательно превратился бы в жалкое зрелище. Только когда он наконец остановился у стены, тяжело привалившись к холодной поверхности, он сунул руку в карман и вытащил конверт. Пальцы дрожали так сильно, что он едва смог его развернуть. Бумага шуршала в руках, будто издевалась над ним. Артем смотрел внутрь и не сразу понял, что именно видит, а потом до него дошло, пусто. Совсем пусто. Денег больше не осталось. Он все пропил. На секунду Артем будто протрезвел. Он стоял, уставившись на этот пустой конверт, на свои грязные, трясущиеся руки, на ободранные костяшки, и вдруг с ужасающей ясностью понял, насколько он жалок и беспомощен. Не просто пьян — именно жалок. Не просто уставший — сломанный. И самое мерзкое было в том, что он сам довел себя до этого состояния, сам все просрал, сам остался ни с чем, даже вспомнил слова матери, что нихуя он не умеет, и теперь у него нету ничего. Ни денег, ни поездки, и кажется, себя он тоже потерял. От этого понимания у него перехватило дыхание. Он моргнул, потом еще раз, но слезы уже сами полезли из глаз — злые, горячие, унизительные. Артем сжал конверт в кулаке так сильно, что бумага смялась и затрещала, и заплакал прямо там, посреди улицы, от своей же лютой беспомощности, от стыда перед Никитой, перед собой и перед всей этой чертовой ночью, которую окончательно испортил, снова поведясь на слова матери. Ануфриев просидел на лавке всю оставшуюся ночь. Сначала он просто сел — потому что идти было некуда и возвращаться домой напрочь не хотелось. Потом достал из кармана сигареты, закурил, уставился в пустоту перед собой и так и остался сидеть, не чувствуя ни времени, ни холода. Ночь тянулась вязко и мутно. Он курил одну за другой, пока пачка не опустела почти до конца, и допивал все, что еще оставалось в бутылке, лишь бы хоть как-то заглушить эту тупую, глухую пустоту внутри. Он не спал. Не думал толком. Просто сидел, смотрел в темноту и ждал, пока станет хоть немного легче. Не стало. К утру он был уже не человеком, а каким-то жалким, разбитым остатком самого себя, с тяжелой головой, сухим горлом, дрожащими руками и мутным, злым отчаянием внутри. Когда он наконец поднялся с лавки, ноги у него были ватные, а в висках глухо стучало так, будто кто-то бил изнутри по черепу. Машинально посмотрев на экран телефона, было уже без двадцати восемь. И все равно он пошел на экзамен. Преподаватель заметил все еще с порога. Едва Артем вошел в кабинет, тот поднял на него взгляд, поморщился и на секунду даже отложил бумаги. От Артема несло спиртным так, что это было невозможно не почувствовать. Лицо у него было серое, глаза мутные, движения — слишком медленные и неровные. Преподаватель сразу понял, что дело дрянь. — Ануфриев. — Сухо сказал он, не сводя с него взгляда. — Ты вообще понимаешь, в каком ты состоянии? Артем замер у двери. Он сам чувствовал, как его шатает, как липко и мерзко плывет голова, как во рту стоит горечь. Хотелось развернуться и уйти, пока еще не поздно. Но он только сжал пальцы в кулак и выдавил. — Понимаю. Преподаватель молчал несколько секунд, потом медленно откинулся на спинку стула. — Ты в алкогольном опьянении. Это было сказано без вопроса. Артем опустил глаза. — Да. В кабинете повисла тяжелая тишина. Преподаватель смотрел на него так, будто видел перед собой не того спокойного, собранного студента, которого привык уважать, а совершенно чужого человека. — Ты пришел на экзамен в таком виде, — Наконец произнес преподаватель. — Ты хоть соображаешь, что это значит? Артем сглотнул. — Я могу сдать. — Быстро сказал Артем. — Правда. Я соберусь. Преподаватель прищурился. — Соберешься? — Да. Пожалуйста. Он сказал это почти шепотом, и в этом шепоте было столько усталости и отчаянной цепкости, что преподаватель на секунду отвел взгляд. Артем всегда был тем самым студентом, на которого можно было положиться: тихий, вежливый, аккуратный, без срывов и без проблем. Из тех, кого ставят в пример. И именно поэтому сейчас все это выглядело особенно дико. Преподаватель долго молчал, потом тяжело вздохнул. — Ладно. — Сказал он наконец. — Садись. Но если я увижу, что ты не соображаешь, я тебя сразу выведу. Понял? Артем кивнул слишком быстро. — Понял. — И без фокусов. Ты мне обещал, что возьмешь себя в руки. — Обещал. — Хрипло ответил Артем. И каким-то чудом преподаватель его все-таки пустил. Артем опустил взгляд на билет и только тогда понял, что руки у него дрожат сильнее, чем он думал. Буквы на листе не складывались в слова. Они расплывались, прыгали, будто кто-то нарочно водил перед глазами мокрой кистью. Артем моргнул, наклонился ближе, попытался сосредоточиться, но в голове тут же тяжело ухнуло, и по вискам разлилась тупая, вязкая боль. — Ну? — Сухо спросил преподаватель. — Чего застыл? Артем сглотнул, провел ладонью по лицу и заставил себя взять ручку. Пальцы не слушались. Он несколько раз ткнул ею в бумагу, прежде чем смог вывести первую кривую строчку. Потом остановился, уставился на нее и понял, что написал какую-то бессмысленную дрянь, даже не ответ, а жалкую попытку сделать вид, будто он еще способен соображать. Он сжал зубы и попробовал снова. В кабинете было тихо. Слишком тихо. Даже шорох бумаги преподавателя казался оглушительным. Артему от этого было только хуже — свет резал глаза, в горле стояла горечь, а в желудке все медленно, мерзко переворачивалось. Преподаватель, который обычно относился к нему почти по-отечески — потому что Артем всегда был тем самым спокойным, собранным, вежливым студентом, на которого можно было положиться, — теперь смотрел на него с растущим недоумением. Еще час назад он, кажется, даже кивнул Артему с привычным одобрением: мол, ну конечно, Ануфриев, как всегда, все сдаст нормально. Из тех, кто не опаздывает, не хамит, не валяет дурака. Из тех, кого ставят в пример. И именно поэтому сейчас в его взгляде было не просто раздражение — настоящее, почти ошарашенное неверие. Артем снова опустил голову к листу, и в этот момент из кармана куртки что-то тяжело и глухо стукнуло о ножку парты. Артем замер. Бутылка. Она выскользнула из кармана и, ударившись о пол, покатилась по линолеуму прямо к преподавательскому столу. Несколько секунд в кабинете стояла такая тишина, что было слышно, как где-то в коридоре хлопнула дверь. Преподаватель медленно поднял глаза. Потом посмотрел на бутылку. Потом снова на Артема. И на его лице проступило такое выражение, будто он увидел не просто нарушение, а что-то совершенно невозможное. — Встань. Артем попытался подняться, но в тот же миг комната качнулась. Пол ушел куда-то вбок, столы поплыли, и ему пришлось схватиться за край парты, чтобы не рухнуть прямо на месте. — Я сказал, встань. — Повторил преподаватель уже жестче. Артем все-таки выпрямился, но тут же пошатнулся. Лицо у него горело, уши звенели, а сердце колотилось так, будто сейчас проломит грудную клетку. — Это экзамен. Экзамен, Ануфриев. Ты пришел сюда пьяный. Артем запнулся, потому что сам услышал, как нелепо это звучит. — Я могу написать. Преподаватель коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли привычной мягкости. — Можешь? Ты на билет даже смотреть нормально не можешь. Артем опустил глаза. На листе перед ним буквы снова расползались, как мокрые чернила. — Садись. — Сказал преподаватель после короткой паузы. — И не трогай ничего. Я сейчас позову завуча. — Не надо. — Вырвалось у Артема слишком резко. — А что, по-твоему, надо? Сделать вид, что я ничего не видел? Я вообще не понимаю, как додумался тебя впустить сюда. Артем молчал. Он чувствовал, как по спине ползет холодный пот. В голове все еще гудело, но теперь к этому добавился еще и страх — липкий, унизительный, почти животный. Не за экзамен даже. За то, что сейчас все это станет настоящим. Не просто его позор, не просто очередная тупая ошибка, а уже что-то, после чего не отмоешься. И вот тогда Артем понял, что если сейчас ничего не сделать, все окончательно пойдет под откос. Он резко шагнул вперед. — Подождите. Преподаватель обернулся. Артем хотел сказать что-то внятное, нормальное, человеческое. Хотел объяснить, что он не специально, что у него просто был тяжелый вечер, что он вообще-то мог бы сдать, если бы ему дали шанс. — Я правда могу. — Но вместо этого из него вырвалось только это. Преподаватель посмотрел на него долго и устало. — Артем, ты сейчас не можешь даже стоять ровно. И в этот момент Артема накрыло окончательно. Не истерикой — хуже. Тупым, вязким отчаянием, от которого внутри все сжалось и стало пусто. Он вдруг понял, что все это уже не исправить. Что он пришел сюда не просто неготовым — он пришел сюда разваленным, грязным, жалким, с бутылкой в кармане и с лицом человека, которому самому на себя плевать. И от этого стало так мерзко, что его резко скрутило. Он успел только отвернуться, прежде чем его вырвало прямо в стоявшую у стены урну. В кабинете повисла мертвая тишина. Преподаватель отшатнулся, брезгливо поморщился и тут же нажал что-то на телефоне. — Все. — Коротко сказал преподаватель. — Хватит. Артем стоял, согнувшись, хватая ртом воздух, и чувствовал, как по подбородку течет слюна, как дрожат колени, как внутри все выворачивает еще раз, уже без всякого предупреждения. Его трясло так, что он едва не упал. — Выйди в коридор. — Приказал преподаватель. — Живо. Артем не двинулся. — Я сказал, выйди. Он сделал шаг, потом еще один, и только у самой двери понял, что не чувствует ног. В коридоре его снова скрутило. Он успел только добежать до ближайшего окна и упереться ладонями в подоконник, прежде чем его вырвало еще раз — уже на пол, прямо под чужие ботинки. Где-то рядом кто-то ахнул. Артем закрыл глаза. Ему было все равно, кто смотрит. Все равно, кто сейчас выйдет, кто увидит, кто потом будет шептаться. Он хотел только одного — исчезнуть. Раствориться в этом холодном утре, в сером коридоре, в мерзком запахе спирта и рвоты, в собственной тупости, которая наконец догнала его и вцепилась в горло. Через минуту рядом уже стояли завуч и еще какая-то женщина из администрации. Потом появился охранник. Потом снова преподаватель, уже с таким лицом, будто Артем был не человеком, а грязью, которую случайно принесли на обуви. И все это время по коридору уже ползли шепоты. Артем слышал это сквозь шум в ушах и хотел провалиться сквозь пол. Потому что именно это и било больнее всего: не то, что он опозорился, а то, что все вокруг смотрели на него так, будто он сломал что-то святое. Будто от него такого никто и никогда не ждал. — Он в таком состоянии пришел на экзамен? — Спросила завуч, глядя на бутылку, которую кто-то уже поднял с пола. — Да. — Сухо ответил преподаватель. — И это еще не все. Артем медленно поднял голову. — Не надо. — Хрипло сказал он. — Пожалуйста. Но его уже никто не слушал. — В кабинет директора. — Сказала завуч. Его повели по коридору, как какого-то пьяного подростка после драки. Он шел, цепляясь взглядом за стены, за двери, за облупившуюся краску, за собственные кроссовки, лишь бы не смотреть на людей и на своих одногруппников. В голове все плыло, и каждый шаг отдавался тупым ударом в висках. И все это сопровождалось тем самым шоком, который был даже хуже осуждения. И именно поэтому теперь все смотрели на него так, будто перед ними стоял совсем другой человек. В приемной директора было тепло и душно. Артем сел на край стула, сгорбился и уставился в пол. Перед ним на столе лежала та самая бутылка — как улика, как приговор, как тупая насмешка над всем, что он еще пытался из себя строить. Директор долго смотрел на него поверх очков, потом снял их и устало потер переносицу. — Ануфриев. — Сказал он наконец. — Ты пришел на государственный экзамен в состоянии алкогольного опьянения. Ты сорвал процедуру. Ты устроил сцену в кабинете. Ты понимаешь, что это не просто «плохо себя чувствовал»? Артем медленно кивнул, не поднимая головы. — Я… — Начал он и снова замолчал. Что он мог сказать? Что ему было хреново? Что он не спал? Что он всю ночь просидел на лавке, потому что не мог вернуться домой и не мог остаться один? Что он пил, потому что иначе бы просто развалился? Все это звучало бы как жалкая, никому не нужная исповедь. Директор вздохнул. — И самое неприятное, Ануфриев. — Сказал он уже тише. —Что от тебя этого никто не ожидал. — Экзамен ты не сдаешь. Это уже решено. Дальше будет разбирательство. Возможно, отчисление. Возможно, пересдача — если комиссия вообще сочтет это возможным. Но сейчас ты напишешь объяснительную и покинешь здание колледжа. Мы с тобой после обязательно поговорим, особенно с твоей мамой. Артем поднял глаза. — Отчисление? — Переспросил он глухо. — Ты меня услышал. В этот момент у него внутри что-то окончательно оборвалось. Не громко. Не красиво. Просто тихо, как рвется старая нитка. Он сидел, смотрел на стол и чувствовал, как все, что еще оставалось от него самого, медленно оседает куда-то вниз, в грязь, в пустоту, в этот мерзкий утренний свет. Экзамен. Колледж. Стипендия. Все эти тупые, хрупкие вещи, за которые он цеплялся, теперь рассыпались у него на глазах. Телефон в кармане вдруг завибрировал. Артем вздрогнул так резко, будто его ударили током. Он машинально полез в карман, достал телефон и увидел на экране одно короткое сообщение. Никита. «Тема, все ок?» Артем уставился на экран, не моргая. Потом медленно опустил телефон на колени. И только тогда понял, что это, наверное, и есть настоящий пиздец.